Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
...и
заторопился. - Ладно, поедем, нас теперь заждались небось, мать раз пять с
палкой на дорогу
выходила. Смотри, Колька, она тебя серьезно отколотить собралась.
Николай ничего не ответил, он словно сбросил с себя старую, тесную шкуру, и
стало ему
просторно и хорошо; кто-то словно невидимым взмахом обрубил за ним все
привязанности и
дела; было вот только это бесконечное хлебное поле, рожь иногда била ему по
лицу, и он
начинал бездумно смеяться; какая все это чепуха, урывками, беспорядочно думал
он, задыхаясь
от встречного ветра. Какая чепуха все, что мы там делаем и стараемся делать, и
ненавидим друг
друга; а вот это самое настоящее, неподдельное, хлеб, земля, солнце, и надо так
просто жить,
бросить все, построить себе избу и ездить на мотоцикле. А потом вырастут дети,
отнесут тебя
на старый, в ракитах, погост, вот тебе и весь кругообмен. В самом ведь деле,
посылать энергию
куда-то в неизвестность и безвозвратно терять ее - это занятие неврастеников,
утративших все
обычные, естественные рефлексы для поддержания здоровой и нескучной жизни;
когда-нибудь
они сожгут себя и землю, потому что люди им верят, задурены самим этим понятием
"сверхисключительность", "гениальность", а на самом деле это одна из самых
опасных
болезней, когда-либо вставших на пути человечества, проказа в самой сердцевине
его
существования; детей, сверх средней нормы развитых, надо сразу уничтожать, а
всех
гениальных ссылать в какие-нибудь лагеря, заставлять их работать землекопами или
каменщиками, гениальные всегда кончали плохо, ввергая людей в пучину горя и
ужаса;
гениальность - один из самых возмутительных пороков, потому что это лишь слабое
прикрытие, слабая пленка безумия, готового прорваться в мир в любой момент; жить
должно
просто и свободно: растить хлеб и детей, и потом уйти, уступить место другим.
Они уже въехали в село; и нечто иное, а именно старые запахи (память о них,
оказывается,
хранилась в нем каким-то чудом все эти годы за семью печатями) охватили его, и
он узнал их;
странно, горьковато-нежно пахло свежеотесанным деревом, и хлебом, и перепревшим
навозом,
и конюшней, и сырой глиной; в ноздри ему тек забытый, казалось бы, запах
детства, запах дыма
из печных труб, запах пота и пыли, которым пахнет от стада коров, когда они
возвращаются на
вечерней заре домой, неся молоко и лениво смахивая с себя длинными хвостами
комаров; в
такие минуты пахло покоем и сытостью.
Николай вдруг увидел мать. Она отошла от избы и, очевидно, приоделась к
такому
случаю: на ней была длинная темная юбка, кофточка в талию и на голове светлый
цветной
платок, а на ногах тапочки, еще поблескивающие неизношенной кожей; за юбку ее
цеплялся
мальчонка с перепачканным лицом. Николай спрыгнул с мотоцикла и пошел к матери,
весь под
властью своего нового восприятия мира; все ему казалось сейчас необычным, и то,
как он идет
к матери, и то, как она, ожидая, стоит, сложив руки на груди, и в лице у нее
светится скупая
радость. Егор позвал своего сынишку, цеплявшегося за бабкин подол, прокатиться
на
мотоцикле; мать взяла Николая сухими, жилистыми руками за шею, нагнула его
голову и
поцеловала в щеки; и у нее был свой, незабываемый запах горьковатого тепла, ему
показалось,
что она совсем не постарела, высокая, крепкая для своих лет женщина с приятным и
умным
лицом и с бесконечно добрыми, по-прежнему цветущими голубизной глазами, он узнал
эти
глаза, и все смущение прошло.
- Здравствуй, мать, - сказал он, и голос у него дрогнул. - Вот приехал,
хочешь - бей,
хочешь - пирогами корми.
- Долго же ты собирался, сынок, - трудно выдохнула Ефросинья и, не желая
усиливать
его смущение, сощурилась, смахнула кончиком платка легко льющиеся слезы. - Очки
фельдшерица прописала носить, да за работой никак не выберусь в город за этими
очками.
Просила отца, он в прошлый раз ездил, моего размеру, говорят, нету...
- Да где ж батька-то? - спросил Николай, оглядываясь и не видя нигде
привычной,
слегка сутуловатой, высокой фигуры отца.
- Захотел свежей рыбкой вас угостить, - сказала Ефросинья. - Еще с зарей на
лесные
озера подался, вот-вот подойдет.
- Ты еще не на пенсии, мать?
- Наша пенсия особая, - губы Ефросиньи опять дрогнули в улыбке, - как
закроешь
глаза под сосновую доску, так тебе и пенсия. Ну, да что это у нас за разговор...
ты уж лучше
покажи, кого с собою привез. Неужто женился, а... Колька, на свадьбу не позвал?
- Затем и приехал, мать... Благословляешь? - спросил он, поглядев на Таню и
как бы
заранее прося ее не обращать внимания на все, что она может увидеть и услышать
здесь
непривычного. - Это моя невеста, Таня. Познакомься, мать... Показать привез, -
добавил он,
чувствуя, что все ранее сказанное как-то повисло в воздухе.
- Что ж, невеста так невеста, - слегка кивнула Ефросинья, уже давно
осмотревшая
Таню с ног до головы и отметившая про себя, что она хорошего росту и что для
женского дела
по всем статьям пригодна. Ефросинья поцеловала ее так же, как сына, в обе щеки
трижды;
повела к крыльцу, надеясь со временем выпытать как-нибудь, почему это пока
невеста, а не
жена уже; очевидно, был для этого у них какой-то резон, думала она, но ведь
Николаю давно
пора обзаводиться семьей, четвертый десяток идет вхолостую, и никогда у них в
дерюгинском
роду не было такого сраму; Егор, ему ровесник, вот уже двух сынов нажил, старшой
в школу
бегает.
Так как наступил полдень и люди шли обедать, то поодаль от дома Дерюгиных
на
приличном расстоянии стойко держалась, не рассеиваясь, кучка односельчан; всем
хотелось
посмотреть Кольку Дерюгина, вышедшего по слухам в большие ученые, а женщинам еще
больше не терпелось увидеть и оценить его невесту, ту, городскую, в юбке куда
выше колен, но
идти к самой избе или в избу в первый же час приезда гостей было по неписаному
правилу не
положено.
Вернулся Захар с корзиной карасей, вьюнов, прикрытых сверху мокрой тиной и
дубовыми
листьями; Николай поднялся отцу навстречу, несколько смущенно улыбаясь; они
обнялись.
- Все куришь, отец? - спросил Николай.
- Курю, - подтвердил Захар.
- Нехорошо, врачи...
- Ну, врачи они сами курят...
Ефросинья, собиравшая в просторной парадной горнице обед, выглянула в окно,
сожалеюще покачала головой - "Мучаются-то бабы, бедняжки" - и снова принялась за
привычное дело, в то же время отмечая любую мелочь не только в доме, но и далеко
за
пределами его; так, она выглянула в окно еще раз именно в нужный момент, словно
заранее
угадав намерение младшего внука Толика забраться в деревянное корыто с водой,
поставленное
для гусей и прочей домашней птицы, и строго прикрикнула на него; птицы, как и в
каждом
хозяйстве, у Дерюгиных было множество, и Таня, прижавшись в это время спиной к
изгороди,
со страхом смотрела на угрожающе распустившего крылья огромного индюка,
подбиравшегося
к ней, на него откуда-то налетел Толик, хлестнул его хворостиной по крыльям, и
индюк сразу
стал меньше и бросился наутек. Поковыряв в носу, Толик посмотрел боком на Таню,
раздумывая, признавать ли ее за свою, и, решив не признавать, убежал вприпрыжку;
вежливо
поздоровавшись, прошел мимо с корзиной высокий седоватый мужчина, он как-то
открыто
взглянул ей в лицо и тепло, по-хорошему улыбнулся, как давней знакомой. Скоро
пришла с
работы на обед жена Егора, среднего роста женщина, очевидно очень крепкая и
здоровая, все
серьезно называли ее Валентиной; со спокойной улыбкой она сильно пожала Тане
руку, затем
поздоровалась с Николаем, и тот, сколько ему ни объясняли, чья она дочь и где до
замужества
жила, так и не мог вспомнить; Валентина сразу принялась помогать матери по
хозяйству, и
вскоре уже был накрыт стол, уставленный таким количеством всякой еды, что Таня
простодушно ужаснулась; даже успели зажарить карасей в сметане, и они
золотистыми
глыбами аппетитно лежали в больших глиняных, облитых глазурью блюдах. Пришел
старший
сын Егора Володя, высокий загорелый мальчик лет десяти, очень похожий на отца и,
вероятно,
всеобщий любимец.
- Чего-чего сбычился? - сказала ему Ефросинья. - Подойди, поздоровайся, это
твой
дядька родной, небось он тебя не укусит. А это тетя Таня, дяди Колина жена, -
вроде бы
оговорилась Ефросинья, но поправляться не стала и лишь покосилась в сторону
Тани; скоро все
сели за стол, усадили ради такого исключительного случая и детей; но перед этим,
увеличивая
общую суматоху, Николай раскрыл чемодан и всех стал оделять подарками; отцу он
привез
электрическую бритву и кожаную, на меху шведскую куртку, матери пушистую,
невесомую
мохеровую кофту и теплые сапоги на низком каблуке, Егору - транзисторный
приемник и
водонепроницаемые часы, его жене Валентине духи и шелковый индийский платок, а
племянникам заводные игрушки и по коробке шоколадных конфет; Ефросинье до того
понравились кофта и сапоги, что она тут же стала их примеривать, и все, с
интересом наблюдая
за ней, посмеивались; сапоги, хотя и были нужного размера, никак не шли на босу
ногу, и
Валентина подала матери чулки, но дело все равно продвигалось туго, и Николай,
опустившись
перед матерью на колени, сказал:
- Давай, мать, держи ногу-то... тверже, тверже... вот так, разносишь, мех
примнется,
еще просторны будут.
Он застегнул молнию, помог справиться со вторым сапогом и встал, отряхивая
брюки, а
Ефросинья так и осталась сидеть в сапогах на стуле и неожиданно для всех
расплакалась, но тут
же пересилила себя и стала усаживать за стол непоседливых внуков и все
грозилась, что
сегодня она уж выпьет и будет плясать на славу. Когда наконец разместились по
своим местам,
она подняла рюмку и, обводя стол взглядом и дольше других задержавшись на Тане,
сказала
тихо:
- Хочу я, родные мои, выпить за то, что почти все у нас в семье собрались
сегодня в
одном месте. Было вас три брата и одна сестра, да вот осталось теперь трое...
четверо новых
народилось - тут вот двое да у Алены с Тихоном двое, Даст бог еще будут... за
это я хочу с
вами выпить, детки, пошли вам бог счастья в жизни и здоровья!
Захар, не говоря ни слова, согласно кивнул, а Ефросинья, остановив свой
выбор опять на
Тане, протянула ей рюмку чокнуться и выпила все до дна, как бы мимоходом
заметив, что
теперь и день быстрее пройдет; и день действительно покатился как-то быстро и
безалаберно.
Разошлись дети, Захар посидел с сынами, покурил и, сказав, что сегодня встал на
рыбалку
затемно, пошел прилечь; часа через два Ефросинья собрала полдник, и Николаю
показалось,
что они все время только и делают, что сидят за столом, едят и пьют. Ефросинья
долго и
подробно расспрашивала про Аленку с Брюхановым, про московских внуков, Ксеню и
Петю, и
если Николай не мог на что-нибудь ответить, сердилась на него и говорила, что
так
по-родственному нельзя, жить в одном городе, пусть это даже Москва, и не
видеться по
полгода. Захар больше молчал, время от времени подливая в стаканы, Егор тоже не
перечил
матери, лишь изредка посмеивался; в легких сумерках он, улучив момент, когда они
остались с
братом вдвоем, улыбаясь глазами, спросил у Николая, как они с Таней спать будут,
врозь или
вместе, и Николай, принимая его тон, ответил, что, конечно, вместе, и Егор,
дружески
полуобняв его, засмеялся.
- Я так и говорил матери, - сказал он, - а она головой качает, все-таки
узнай, мол, как
у них там делается, в городе-то. Пойдем, я тебе покажу, я в саду на лето
времянку соорудил для
отдыха... вот и будете в ней. Вроде дачи, электричество есть, читать можно, там
Валентина уже
все чистое постелила. А окно прямо на лес выходит, на зарю... Я вижу, с
непривычки-то да с
воздуха сморило вас, давайте отдыхайте, завтра и поговорим, а то что ж сейчас...
Николай был, кажется, пьян, и ему все время хотелось смеяться; он было
предложил
Егору позвать отца и еще посидеть вместе в этом домике в саду, поговорить, но
совершенно
неожиданно задремал; какие-то странные, непривычные звуки доносились со всех
сторон, и он
все старался угадать, что это именно за звуки, и многие угадывал; Егор,
посмеиваясь, смотрел
на него и уговаривал его поскорее ложиться.
- А это правда, что ты секретный, а, Колька? - спросил Егор уже с порога.
- Да не совсем... Хотя, впрочем, за меня при случае дорого бы дать могли, -
совершенно не к месту засмеялся Николай, прислушиваясь к легкому непрерывному
жужжанию, доносившемуся в открытом окне. - Очень дорого... впрочем, ты к чему об
этом?
Смотри, комары налетят, окно бы закрыть.
- Свет погасите, разлетятся... Ну ладно, мне еще надо по делам к
председателю
заглянуть, доброй ночи, Колька, Татьяна с матерью, все что-то ей рассказывает,
рассказывает...
понравилась она всем. Ты отдыхай, мать ее проводит.
4
Это была странная ночь, он запомнил ее, пожалуй, на всю жизнь; сильно пахло
свежими
зелеными огурцами, и ему подумалось, что он именно от этого запаха никак не
может заснуть;
потом ему показалось, что уже утро и пора вставать, до него сквозь сон донеслось
коровье
мычанье, - и он открыл глаза; было совсем темно, но он сразу почувствовал рядом
Таню, ее
теплое, уже знакомое тело, и понял, что она не спит.
- Боже мой, я так счастлива, так счастлива, - прошептала она, едва он
повернулся к ней
и уткпулся лицом ей в грудь. - Я боюсь, Коля, за что же мне такое счастье, я его
ничем не
заслужила. - Она нащупала его лицо и в припадке нежности стала целовать его, и
Николай,
подождав, взял ее за плечи и положил рядом с собой; у нее были девичий, упругий,
узкий
живот и сильная грудь; оп отметил какое-то невольное движение протеста с ее
стороны, но
потом все исчезло и был шелестящий мрак.
- Коля, я скоро умру, - вслух подумала она, не шевелясь, и он уловил
слабый, какой-то
далекий отблеск ее глаз. - Я обязательно умру, потому что такой жизни не бывает.
Он не ответил, лишь протестующе прижал ее голову к своему плечу; и был
такой миг,
когда он определенно понял, что она уйдет от него, наступит момент, и она уйдет
от него,
ничего не говоря и не спрашивая; от этого жестокого и неотвратимого предчувствия
он
осторожно освободил руку из-под ее головы, нащупал сигареты и спички и закурил.
- Спи, - сказал он ей сдержанно. - Скоро утро, а ты совсем не спала.
- Я не могу, - виновато отозвалась она и тотчас, забравшись головой ему под
мышку,
повозилась и, тепло и ровно дыша, заснула. "Да, она уйдет, - сказал он себе. - Я
еще не знаю,
почему, но она уйдет, и сам ты ничего не сделаешь для того, чтобы удержать ее,
ты такой
человек и потому рядом с тобой трудно. Иногда ведь достаточно одного слова,
одного
движения, и все останется по-прежнему, но ты ведь ничего не скажешь и ничего не
сделаешь. А
почему, собственно, не скажу? - удивился он. - Какая чушь! Пусть только
попробует, такое
устрою, земля из-под ног выскочит... Еще чего! Я никогда не захочу ее потерять,
это главное...
И вообще я не какой-нибудь студентик с папиным карманом, в самом деле! Да и
какая нужда
думать вперед, это ведь пошло".
Он долго всматривался в полумраке в лицо Тани и, подсунув ей под плечи
руки, быстро
приподнял ее и стал целовать в прохладную грудь. На мгновение она открыла глаза,
но не
проснулась, а лишь улыбнулась сонно и пробормотала: "Не надо, Андрей, оставь" -
и
Николай от неожиданности даже не понял вначале, что произошло; с сильно
заколотившимся
сердцем, боясь, чтобы она не проснулась совсем, он тихо опустил ее назад, на
подушку, с
каким-то мучительным беспокойством снова всматриваясь в ее лицо, осторожным
движением
отодвинулся подальше. Луна светила прямо в окно, и тень от сиреневого куста на
стене
выделялась отчетливо и рельефно. "Андрей, Андрей, Андрей", - стучало у него в
мозгу, в
груди, даже где-то в ногах.
Он встал, торопливо пересел на лавку; он понимал, что она не виновата, что
человек во
сне за себя не отвечает, но от этого ему было не легче. Он смотрел в окно и
думал о
подсознательном, о всяческих малопонятных и еще менее объяснимых рефлексах; он
сейчас
был больше испуган за себя, за неожиданно проснувшуюся ярость; раньше такого с
ним не
случалось. Он не понимал, что с ним, и не мог никак с собой сладить; он долго
рассматривал
свои вздрагивающие руки, затем торопливо оделся, все время опасаясь, что Таня
проснется; он
бы сейчас не простил ей, если бы она проснулась. Он вышел на цыпочках,
задерживая дыхание,
прикрыл дверь и, бессильно привалившись спиной к стволу яблони, жадно вдохнул
прохладный воздух.
Густищи, сероватые и неказистые днем, сейчас, залитые лунным светом, с
замершими в
росе густыми садами, с избами, запрятанными в буйном вишеннике, по-новому
изумили
Николая почти сказочным безмолвием - ни одного шороха или звука, даже собак не
было
слышно, и еле-еле угадывающийся звук работающего где-то далеко трактора
показался
Николаю посторонним, чуждым в этом застывшем лунном мире. Николай открыл калитку
и
прошел через огород в поле; цветущий картофель пахнул одуряюще резко, все вокруг
было в
густой росе, и брюки сразу намокли до колен; остановившись перед стеной ржи,
Николай
окинул ночное пространство взглядом; он сейчас ни о чем не думал и только жадно
осматривался и осматривался вокруг, словно впервые видел этот ночной и зыбкий
лунный мир.
"Льянь-тя-льянь! Тьфить! Тьфить!" - услышал он и вздрогнул, это радовался
перепел,
серенькая, незаметная птица; Николай вспомнил ее стремительный бег по ржи с
вытянутой
вперед маленькой юркой головкой.
"Тьфить! Тьфить!" - опять вскрикнул перепел совсем рядом, а может, и
далеко, в самом
центре беспредельной лунной равнины, и Николай, приминая хрустящие стебли
высокой ржи,
пошел на звук, но скоро остановился; перепел подал голос уже где-то в другом
конце поля.
Николай быстро повернулся и пошел туда; расступаясь перед ним, рожь била его
мягкими,
недавно зацветшими колосьями по лицу, и Николай путался в ней ногами; на росном
поле за
ним тянулся неширокий, темный след. Он уже вымок до самых плеч, но все шел и шел
по полю,
перепела кричали теперь во всех концах, то ли он их растревожил, то ли близилось
утро. Его
охватил странный азарт в погоне за неуловимыми ночными голосами, он теперь почти
бежал,
уходя все дальше и дальше от Густищ, и ему нравилась эта игра, она его
успокаивала. Уже
совсем выбившись из сил, он опустился на землю и вспомнил о холодном молоке,
которым
угощала его мать, ему было жарко и хотелось пить.
По всему полю, из конца в конец, наперебой звенели перепела, и луна
медленно
скатывалась к горизонту; Николай видел ее сквозь спутанную, густую рожь, и земля
под ним
была сыроватая и мягкая. "Андрей, Андрей... Ну почему Андрей? - думал он. -
Почему она
не может его забыть?"
И ненависть к Тане, к незнакомому совершенно Андрею, к себе, особенно к
себе - за
нерешительность, за неумение собой владеть, совершенно обессилила его, и он еще
крепче
прижался к земле. "Что, собственно, происходит? - спросил он себя, по-прежнему
не в
состояния хоть сколько-нибудь успокоиться. - Нужно разобраться и решить
окончательно...
Непостижимо, новый мавр в густищинском варианте, не хватает только платка и...".
Он
издевался над собой зло, с наслаждением, он сейчас словно раздвоился и в нем
было два
человека - один беспощадный и резкий, второй беспомощный, жалкий и беззащитный;
один
обвинял, другой покорно слушал и подавленно молчал.
"Ты ученый, физик, думаешь об открытиях, о постижении тайн материи и
пространства, о
проникновении в святая святых космоса... А понимаешь ли ты самого себя, -
спрашивал
один, - на что ты надеешься?"
"Я люблю ее, - внезапно и зло ответил второй, - сейчас люблю сильнее
прежнего, я
больше не могу. Сам виноват, взвалил на себя эту ношу. Скажу ей: не могу так,
прости, но мы
должпы расстаться".
- И в самом деле нельзя так, - вскинулся он. - Надо кончать.
От такого решения ему сразу стало все равно; опустив голову на руки, он
опять начал
слушать перепелов, и это продолжалось сравнительно долго, но потом все затихло;
теперь он
лежал, глядя в небо, и видел что-то непонятное. Он не спал, глаза его были
широко открыты, он
это знал. Он лишь не понимал, почему звезды растекались в сплошные, изогнутые,
кривые
линии, все небо было теперь в сверкающей сетке, оно что-то напомипало ему, он
силился и не
мог вспомнить. В голову лезла всякая всячина; и куст рябины осенью, и гигантский
сверхмощный ускоритель (несколько месяцев назад в режиме его работы испытывалось
одно из
приемных устройств для сверхдальней связи), и обрывок какого-то чертежа, и мать,
и еще
знакомые и незнакомые лица. Он не заметил, как опять закрыл глаза, перед ним
опять
замелькали силовые поля, и он еще крепче зажмурился.
Дремоту он стряхнул сразу и первое время боялся шевельнуться, он забыл о
себе, о Тане,
не чувствовал больше сырой одежды и утренней свежести. Тихо, осторожно он встал
и оказался
где-то в центре бесконечной лунной равнины, заброшенный, одинокий. Ему
показалось, что он
вообще на другой планете - безжизненно и странно было кругом, оглушающее
безмолвие
давило на него. Он уже понимал, но до конца не мог схватить того, что произошло.
Кажется,
совершенно неожиданно он нашел, и пусть это пока только идея, только гипотеза и
потребуется
еще масса усилий, изысканий, опытов, но сейчас он был на верном пути. Он попрежнему
боялся шевельнуться; обрываясь, сердце катилось куда то вниз, вниз, и он с
трудом переводил
дыхание; он понимал, что это так, он нашел, только не мог до конца в это
поверить. Столько
биться и... нет, не может быть! Скорее бы к столу, к счетным машинам - цифры не
подвластны эмоциям, у них бесстрастный язык... он не ошибается, нет, нет, нет!
Это
невозможно, это слишком просто, чтобы быть ошибкой. Мало того - вся конструкция
установки перед ним, как в разрезе, она великовата, но проста до глупости, до
нелепости
проста, принципиально нова и, несомненно, даст значительно лучшие результаты,
возможность
почти совершенно избавиться от шумов и поднять стабильность узкого пучка!..
Николай глядел на луну, уже начинающую бледнеть; вспомнилась Таня, но както
вскользь, он не заметил, что давно уже снова идет, его охватило забытое знакомое
чувство,
словно он вернулся после многодневной поездки по какой-то трудной необходимости
в
привычный, повседневный дом. Хорошо, хорошо, подумал он возбужденно, больше мне
ничего
и не надо, поскорее бы назад, в институт, в лабораторию, с ходу загружу ребят,
Билибина,
Гэсса, за месяц обсчитают, вот без чего жизни нет, все остальное - ерунда,
бессмыслица...
У него дернулось горло, и он прихватил его рукой, перед ним по-прежнему
было поле
ржи, подымавшейся до его лица, пахнущей медом; роса опять обсыпала его до самых
плеч; он
радостно, бездумно засмеялся и с каким-то новым током в крови, вспоминая
детство, шел и
шел, разрезая рожь, и хотя заря лишь прорезывалась и было еще плохо видно, он
сразу
вспомнил, в какой стороне находилась речка, а в какой лес; им опять завладел
странный пьяный
азарт, он шел и шел, прокладывая широкий след в темном, душистом мире, раздвигая
руками
валившийся со всех сторон на него росный, прохладный мир; пожалуй, нечто
подобное со мной
уже было, подумал он, лет пять назад, как раз в лагере альпинистов на Кавказе.
Домбай,
вспомнил он, конечно, Домбай. Тогда мне и пришла в голову эта гениальная, как
говорят, идея
об использовании комплексности свойств вещества при охлаждении, давшая мне
докторскую;
но все-таки хорошо помнится, тогда не было такой остроты и новизны восприятия,
да и
состояние сейчас иное; просто хочется идти, идти, чувствовать свою общность с
этим миром
росы, звуков, запахов, земли, неба; он уловил, как, пересиливая тяжеловатый,
обволакивающий
запах цветущего поля ржи, повеяло лесом, и он не увидел, а скорее угадал его
расплывчатую
громаду впереди и вышел на луг к реке. Не снимая ни одежды, ни туфель, он
переплыл на
другой, лесной, берег; смолистый аромат сосны, мешаясь с тонкой прелью
прошлогодней хвои,
указал ему, куда он попал. Это было сухое урочище, одно из самых красивых мест,
которые он
когда-либо видел; и опять он вспомнил то, что было с ним когда-то, лет
пятнадцать назад, и
примерно в это же время; нет, нет, чуть раньше, как раз на троицу, уточнил он,
радуясь; парни и
девки собрались сюда со всего села завивать венки, опять с удовольствием выловил
он в
памяти, казалось, давно забытые, утратившие для него какое-либо значение, но от
этого не
менее значительные сейчас слова. Это случилось в каникулы, ему сровнялось
семнадцать, и в
нем уже проснулась тяга к женщине, и он, стеснительный по натуре, украдкой
поглядывал, как
уже вольно обращаются с девчатами его с Егором сверстники, и отводил глаза от
тоскующих
девок постарше (их много оставалось после войны в одиночестве, и они бесшабашно,
отчаянно
пытались при первом же удобном случае урвать у судьбы свою долю). Надо будет
узнать, что
сейчас Вера Соловина, подумал он, почти с мучительной силой первооткрывания
вспоминая ее
глаза, насмешливо-ободряющий кивок Егора, его слова: "Иди, иди, прогуляйся, не
съест она
тебя", жарко полыхнувший, бросившийся в лицо румянец; он пошел вслед за нею, все
дальше и
дальше, и уже ничто не смогло бы остановить его; потом было чувство испуга и
некоторой
растерянности; да, он себе представлял, что это должно случиться, но здесь
наряду с темной
волной, залившей все тело мучительной судорогой неведомого наслаждения, уже было
чувство
брезгливости и стыдности того, как все это делается; правда, оно помнилось
недолго, и скоро
прошло, и уже больше никогда потом не возвращалось.
Оглянувшись, Николай заметил, что небо начинает сереть, бледная полоса
появилась у
самого края земли и, с каждой минутой удлиняясь, стала светлеть и увеличиваться,
и вот уже
теплые розоватые оттенки заиграли в ней; уже и поле, и опушку леса тронули живые
краски;
светлело, над лугами и рекой стали заметнее неровные, рыхлые острова утреннего
тумана.
Николай продрог, ему хотелось освободиться от мокрой и липкой одежды, и он,
охваченный чувством абсолютной дикой свободы, долго бегал и скоро запыхался и
согрелся.
Если бы у него была самая примитивная зажигалка, можно было бы развести огонек,
маленький
языческий жертвенник, среди этого зелен
...Закладка в соц.сетях
