Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
... Фома. - Может, и больше. Был у доктора,
курить
присоветовал бросить. И пить вроде нельзя...
- Так, так, ничего нельзя, - поддакнул Захар. - Складывай руки и ложись на
лавку...
- Погодь, погодь... опять виляешь, Захар Тарасыч...
- Ты ж сам, Фома, договорить не даешь, - остановил его Захар; все с тем же
затаенным
нежеланием в лице он подождал, словно раздумывая и теперь уже окончательно
овладевая
всеобщим вниманием. - Ну хорошо, вот кончатся твои три десятка, а дальше-то как?
- Потеха, ей-бо! - Фома выказал свое возмущение, дернувшись всем телом и
замахав
руками. - Ей-бо, как та баба, долго думала, да вошь и поймала. Обмоют, оденут,
да и отнесут
на погост, что ж еще-то в таком разе бывает? Природа!
- Все так, Фома... А если еще дальше? - опять слегка прищурщся Захар.
- А что ж дальше? - вытаращил глаза Фома. - Червяки разные...
- Может, и червяки, - кивнул Захар. - Ну а если такой поворот: здесь ты
закрыл
глаза, - Захар, слегка подняв голову, окинул взглядом небо, - а там, гляди, взял
и открыл?
Что тогда?
- Что ж тогда? - как зачарованный, переспросил за ним Фома.
- Открыл ты глаза, глядишь и видишь, стоит золотой стульчик, на том
стульчике -
судья, ну, скажем, хотя бы я, Захар Дерюгин...
- Погодь, погодь! - запротестовал Фома. - С какого резону ты там должен в
судьях
сидеть?
- Ну, не хочешь меня, другой кто будет, - успокоил его Захар с еле
приметной
усмешкой. - Спросит он тебя, почему это ты, Фома Куделин, мог один-единственный
на всем
свете помочь солдатке-вдове, той же Стешке Бобок с малыми детьми, да не захотел
по своей
жадности? Что ты ему на это скажешь?
- А правду скажу! - сердито замотал головою Фома. - Скажу, как есть на том
свете,
откель я явился, никто никому бесплатно и глаз закрыть не захочет, такая она,
природа, поворот
учудила... Как все, так и я!
- Во-во, - согласно поддакнул Захар, - Скажешь так, а судья на золотом
стульчике
покачает горестно головой, подумает и вздохнет. "Эх ты, Фома, Фома! - скажет. -
Хотел я
тебе назначить белую дорогу, да сам виноват, не помог ты в трудный час вдове
Стешке Бобок с
малыми детьми. Вроде и русский ты человек, а душа у тебя, как у последнего...
тьфу! А потому
вот тебе черная дорога, иди, приведет она тебя туда, куда надо по твоим
заслугам..."
Закричишь ты, Фома, станешь упираться, да ноги сами тебя понесут: ты в один бок
вильнешь, в
другой, а ноги знай себе чешут, да все прямо, все прямо по черной дороге, а
дальше-то все
теплей подошвам становится...
- Бреши, бреши, Захар, - не выдержал Фома, усиленно моргая и переминаясь с
поги на
ногу. - Ну, язык! ну, горазд заливать под шкуру! ну, природа! И где только таким
поповским
речам обучился? Сам ни одному своему слову не веришь!
- Верю я или не верю, это дело мое, - все так же спокойпо отозвался Захар.
- Ступай
грей брюхо на печке, в этом деле никто никому не указ.
Мужики кругом не выдержали, стали подшучивать, подзадоривать; Захар, не
обращая
больше внимания на наскоки Фомы, выдернул топор из бревна, деловито осмотрел
долото и
принялся долбить паз, за ним приступили к делу и остальные; Фома сунулся к
одному, к
другому, третьему, пытаясь отыскать сочувствующего, но все только посмеивались,
а Володька
Рыжий даже обругал его под горячую руку, и Фома, держа топор на плече,
растерянно отошел в
сторонку, что-то возмущенно бормоча себе под нос, нет-нет да и поглядывая в
сторону Захара,
но тот невозмутимо и ловко продолжал постукивать по долоту, словно никакого Фомы
не было
и никогда не будет на белом свете.
Не выдержав такого обидного невнимания к себе, Фома покраснел, ожесточенно
плюнул
под ноги и уже окончательно решил уходить, но тут Захар поднял голову, и, следя
за
пробегавшей по другой стороне улицы Феклушей, скользнул взглядом, не
задерживаясь, словно
по пустому месту, и по Фоме, и тогда с Фомой случилось что-то невероятное.
Сначала он как-то
по-петушиному, боком, подскочил, сорвал с плеча топор и, на глазах у затихших
мужиков
бросившись к дубовой колоде, над которой трудился до разговора с Захаром и
которая никак
ему не поддавалась, в один момент развалил ее на две половины. От этого все понастоящему
изумились, а больше всех сам Фома, выпучив глаза, он так и застыл, сам себе не
веря, а когда
успокоился, победно оглянулся кругом и пнул в одну из половинок колоды ногой.
- Природа! - громко сказал он под одобрительный шумок мужиков, один за
другим
подходивших к нему и с удивлением осматривающих то побежденную колоду, то самою
Фому;
подошел и Захар, молча постоял, ощупывая своими косоватыми глазами каждый сучок
в
горбатых дубовых плахах, и так же молча вернулся назад.
- И без чужих мозгов проживу, своих хватит! - независимо бросил ему вслед
Фома и
как ни в чем не бывало принялся за работу, да с той поры и пошло. Не успеет
Захар выйти из
дому, а Фома тут как тут; за зиму поднялись в Густищах три новеньких сруба; и
только каждый
раз за магарычом в субботу Фома начинал допекать Захара разговорами о том, что
это еще баба
надвое сказала, кому быть судьей на золотом стульце. Захар отбивался как умел,
заворачивая
порой такую околесицу, что и у самого глаза на лоб лезли, но сдаваться не
хотел...
В пору весеннего половодья у Захара, хоть он старался и не показывать
этого, стала
пробиваться в душе какая-то тягость; что-нибудь делает по хозяйству и
остановится ни с того
ни с сего, смотрит перед собой и минуту, и две, затем, словно кто его окликнет,
встряхнется,
покосится по сторонам и опять за дело. А то среди ночи откроет глаза, полежит,
прошлепает к
порогу напиться, покурит у печки, вернется на свое место, стараясь не разбудить
ни
Ефросинью, ни Васю, да так и промается до зари; с первыми ее проблесками, когда
село еще
спит, он уже бродит по двору, чувствуя, как отпускает понемногу ночная сумятица.
По всему
селу начинают растапливать печи, горьковато пахнет дымком, высоко, невидимо
тянут на север
журавли или гуси. Таинственным, неземным зовом упадет из поднебесья журавлиный
клич, и
замрет сердце. Стоит Захар, долго прислушивается не то к себе, не то к
прозрачному журчанию
пробившеюся где-нибудь под снегом весеннего ручейка. А заря полнится,
разгорается, тени
размываются, блекнут. Первым во дворе появляется петух с кустистым малиновым
гребнем;
вынырнув, по-змеиному вытягивая голову из лаза в двери сарая, он некоторое время
недоверчиво оглядывается, затем, с маху взлетев на плетень, с веселым треском
бьет крыльями
и голосисто оглашает тишину своим пением. Одна за другой торопливо выныривают и
куры, в
отсыревших яблонях поднимают несусветную возню воробьи; все светлеют и светлеют
дали,
набухает заря, звонче, торжественнее полыхают краски, всякий раз новые,
невиданные...
В один из таких моментов Захар вернулся в сени, надернул резиновые Егоровы
сапоги,
пробрался огородом в поле и побрел без всякой цели наугад навстречу заре. Снега
местами
совсем уже не было, но земля еще не отошла, из-под сапог с прозрачным звоном
брызгал
утренний кружевной ледок, радостно звенели первые жаворонки, слышались хриплые
крики
грачей. Захар шел все дальше и дальше, жадно ощупывая загоревшимися глазами
любую
неровность, он словно бережно перелистывал страницы забытой любимой книги,
иногда
надолго останавливался и тут же торопился дальше - все было знакомое, родное и -
новое.
На стыке полей и луга он наткнулся на извилистую, оплывшую линию траншеи и
тут же
увидел торчавшую в болотистом месте, среди моря воды, башню танка; у него на
глазах с
долгим тоскливым криком на ствол пушки опустилась луговая чайка с белоснежной
грудью. В
следующий миг по всему пространству воды, снега, земли, кустарника и леса
брызнуло солнце,
и все вспыхнуло, переменилось и заиграло. Глаза Захара вздрогнули, расширились;
недалеко от
затянутого болотом танка по широкому, приземистому кусту, переливаясь, прошло
бледно-золотистое сияние, тихий свет охватил куст вербы и уже больше не гас. "А
ты помнишь,
Захар, как в Густищах верба-то, верба по весне светит?" - плеснулся в нем
далекий голос
Мани.
Он стоял на одном месте недолго; круто повернувшись, он двинулся краем луга
в новом
направлении, шел, разбрызгивая воду, уже не замечая ничего вокруг, и через час
или чуть
больше мимо бывшего хуторского подворья Фомы Куделина, до сих пор
обозначавшегося
высоким темным бурьяном и старыми дуплистыми ракитами, вышел к Соловьиному логу.
У
него перехватило дыхание. Лог был наполовину залит водой, из нее, возвышаясь по
всему
пространству громадными сказочными куполами, именно светили, облитые бледным
пламенем,
старые ивы; казалось, над всем Соловьиным логом дрожало неуловимое золотистое
сияние, и
Захар долго не мог оторваться от старых цветущих ив, стоял у самого края лога,
словно
прикованный в какой-то смутной и горькой надежде, и было ему хорошо и покойно.
Где-то в
золотистом сиянии ив слабо, размыто проступало лицо Мани, и все почему-то с
радостно-тревожными, пристально устремленными словно в самую его душу глазами...
Стряхивая с себя оцепенение, Захар вздохнул, стал смотреть в дальний конец
лога, где
темнели старые дубы, а чуть поодаль редкой россыпью светлела березовая роща. В
той стороне,
с юга, к Соловьиному логу подступало единственное в Густищах большое черноземное
поле,
выдавшееся продолговатым языком со стороны степей, и Захар вспомнил, что эту
землю до
колхозов делили особо тщательно, учитывая каждую пядь. Он усмехнулся, снова
вздохнул и
тут же насторожился. Он услышал глухой шум рвущейся в лог воды, но где это
происходит, со
своего места не видел и потихоньку пошел вокруг лога. Взойдя на очередной
пригорок, он
ахнул: от одного из отрогов Соловьиного лога в прилегающее к нему поле уже ясно
наметился
новый овраг, вода с ревом сбегала в широкую, в несколько саженей, промоину с
рваными,
отвесными откосами, отваливая и унося в лог все новые и новые глыбы чернозема...
В эту ночь Захар спал совсем мало и очень беспокойно; как только он
закрывал глаза,
снился Соловьиный лог, до самых краев заполненный мутной водой, верхушки старых
ив
едва-едва поднимались над нею, и Захар наконец встал, оделся и ушел во двор
курить; через
несколько дней, когда весенние воды в основном схлынули с полей, он, захватив
топор и
лопату, опять пришел к Соловьиному логу и, внимательно осмотрев свежеразмытый
овраг,
принялся за дело, В соседнем отроге, заросшем поверху тополями, а понижу
ивняком, он
нарубил тополиных кольев, цветущего ивняку, перетащил все к свежему оврагу и,
передохнув,
сидя на одной из охапок, стал укреплять вершину размыва, извилисто ушедшего в
поле саженей
на пятьдесят. Чернозем, пригретый солнцем, жирно блестел, слегка парил, звенели
жаворонки,
а в сверкающем небе над Соловьиным логом в брачной игре неостановимо кружила
пара
аистов; увлекшись, Захар ничего не замечал, он знал, что из тополиных кольев уже
через
несколько дней густо пробьются свежие побеги, а в землю, скрепляя ее, уйдут
первые слабые
корешки, и поэтому работал с давно неведомым удовольствием, колья забивал часто,
особенно
в вершине оврага, и не заметил, как начало вечереть. Он придирчиво оглядел
сделанное.
Конечно, маловато, подумал он, если все как следует укрепить, и года не хватит,
но пройдет
время, и все-таки начнет подниматься здесь тополиная рощица, и это здорово...
Никто не будет
знать, чьих это рук дело, а она будет себе тянуться к солнцу. Лет через десять,
уже совсем
стариком, придет он сюда, посидит в тени, ну и хорошо. Вот так же весной ивы
расцветут,
травка полезет... что ж, каждому в этом мире свое.
Захар бросил последний взгляд на густо торчавшие из земли тополиные колья,
немного
стыдясь какой-то своей некстати подступившей чувствительности, и, больше не
оглядываясь,
прямиком по полю направился к невидимым из-за возвышенности Густищам, но на
другой же
день не выдержал и, прихватив с собой Васю, опять пришел к Соловьиному логу;
Вася по его
совету захватил большой, литров на пять, алюминиевый бидон. Ефросинья посмеялась
над его
чудачеством, махнула рукой, когда оп сказал ей, что сходит с Васей (благо было
воскресенье и
Васе не нужно было идти в школу) за первым березовым соком, как известно, самым
сладким и
целительным.
Пристроив вместе с Васей у одной из старых берез бидон и дождавшись, когда
в него
побежит по желобку с колышка непрерывная прозрачная струйка сока, Захар вернулся
к
свежеразмытому оврагу и опять принялся за дело. Вася, поздоровевший за последний
год,
сильно прибавивший в росте, после скупого объяснения Захара с заблестевшими
глазами
принялся ему помогать; ближе к обеду солнце сильно пригрело и Захар стащил с
себя рубаху,
сел на охапку ивняка, подставил потную грудь легкому ветерку. Вася тоже хотел
раздеться, но
Захар остановил его, сказав, что ему еще рановато; Вася обиделся, но ненадолго,
запрокинув
голову, он стал следить за кружившими в небе аистами.
- Ну, Захар Тарасыч, мое вам почтеньице, - раздался в это время за спиной у
Захара
чей-то голос, заставивший его даже вздрогнуть. - Вот ты, значится, где...
природа!
Точно вынырнувший из земли леший, Фома Куделин, неслышно подобравшись,
стоял с
топором за поясом и, хитровато усмехаясь, как-то в одно и то же время следил и
за лицом
Захара, откровенно недовольным, и за длинными рядами забитых в землю тополиных
кольев в
вершине и вдоль одного из склонов оврага, обрывающегося широченной черной пастью
в
Соловьиный лог.
- Здорово, Фома, черт тебя носит, - буркнул Захар. - Чего ты здесь бродишь?
- Так чего, чего! - неопределенно отозвался Фома. - Природа... Гляжу, люди
что-то
шныряют, шныряют за село... как-то и самому не терпится... А оно вон что,
значится, -
указал Фома подбородком на колья. - Дюже любопытно...
- Что тут любопытного? - нахмурился Захар. - Видишь, поле-то разворотило...
Поглядел-поглядел, жалко стало...
- А может, того, - задрал Фома голову и тоже, как и Вася, понаблюдал за
аистами,
стремительными темными точками чертившими голубизну высокого неба, - может,
того...
золотой стульчик, а, сосед?
- Ишь ты, уразумел! - изумился Захар, но тут же притушил в глазах веселый
огонек, -
Может, и того, и сего, и по-всякому, Фома Алексеевич...
Устроившись рядом с Захаром, Фома скрутил толстую цигарку, с удовольствием
задымил,
нежась на солнышке.
- Неудобный ты человек, Захар, - сказал он немного погодя. - У тебя внутрях
вроде
какая приворожка сидит... природа! Отчего это так, разобъясни ты мне? Вот нынче,
думаю,
зять звал сараюшку поросёнку подладить. Приду, говорю. А у самого гвоздь в
мозге... Ну куда
это он, думаю, второй день в поле шастает, а? Какая такая у него там открылась
оказия? Лежу
ночью, а в груди точит... природа, а? Ладно, Кешка, зять, думаю, подождет, дай,
думаю, вслед
ва Захаром пронырну. А тут вон каковское дело, оказывается... Ну что ты на это
скажешь? -
Фома полез к себе всей пятерней в затылок. - Зять на меня теперь, гляди,
надуется, вечером
литровку обещался выставить.
Покосившись на огорченного Фому, Захар не выдержал, засмеялся.
- Я тебя не держу, успеешь к зятю, через час в Густищах будешь. Иди,
Фома...
- Как же, иди, - возразил Фома. - А ты потом опять ковырнешь, в кишках
заноет...
природа, - вздохнул Фома. - Зловредный ты человек все-таки, Захар. А-а, что зря
говорить,
природа! Командуй, с чего начинать?
Захар еще посмеялся, хлопнул его по плечу и послал готовить в соседний
отрог новые
колья, и они проработали вдвоем до вечера, но на том их одиночество и кончилось.
Добравшись
до Густищ, Фома тут же, на конюшне, сообщил, как они с Захаром спасают землю за
Соловьиным логом, и назавтра с утра пораньше у свежеразмытого оврага оказался
древний
старик Фаддей, всю зиму пролежавший на печи, затем к обеду ближе показался
Володька
Рыжий, а там и пошло. После занятий в школе с шумом и гамом посыпалась ребятня
постарше,
и Фома только крякал от удовольствия да потирал руки; Захара совсем оттеснили от
работы,
Фома стал под конец на всех покрикивать и распоряжаться; школьники рубили и
таскали ивняк,
забивали колья, старики, возбужденные общей суматохой, ловко оплетали обрывистые
склоны
оврага лозой; другая часть ребят высаживала вдоль склонов березки и дубки.
Под вечер Захар совсем отошел в сторонку и наблюдал за работой издали; ему
было
грустно и хорошо.
- Батя, батя! - подбежал к нему Вася с полным бидоном березового сока. -
Гляди,
опять до краев!
Захар взглянул в сияющие глаза мальчонки, и его рука, помедлив, опустилась
на
вихрастый затылок.
- Молодец... сынок, - похвалил Захар, как-то неожиданно для себя впервые
после
встречи и разговора с Макашиным называя этого мальчишку сыном и чувствуя от
этого
трудный, мгновенный жар в груди. Васе тоже словно передалось состояние Захара, у
него стало
медленно гаснуть лицо, и в глазах пробилось нечто боязливое, далекое, темное, но
он не
опустил глаз, глядел все так же открыто, и только от напряжения взгляд у него
словно
подернулся сухим туманом.
- А ну-ка, дай попробовать, - заторопился Захар и, подхватив бидон, сделал
несколько
крупных, жадных глотков. - Ух, хорошо... спасибо, Васек. Теперь беги, пои
работничков, -
кивнул он в сторону оврага, сплошь обсыпанного людьми. - Гляди, как трудятся...
жарко.
Беги, беги!
Вася, радостно улыбаясь, схватил бидон и бросился к оврагу, а Захар
медленно побрел
вдоль лога в самый дальний его конец и скоро оказался в густых осиновых
зарослях, продрался
сквозь них и вышел к старым дубам. Вечерело; голоса людей отдалились, почти не
слышались
больше. Он прошел еще дальше, к дубовому мелколесью, и сел на подвернувшуюся
старую
валежину. Синие, прохладные сумерки охватывали землю; какой-то шорох заставил
Захара
повернуть голову. Метрах в пяти от него, словно каменное изваяние, стоял старый,
матерый
волк с задушенным зайцем в пасти; задние длинные ноги мертвого зверька слегка
раскачивались.
Несколько секунд человек и волк глядели друг на друга прямо в глаза -
жаркий,
мерцающий взгляд зверя и пытливый, настороженный человека встретились в
поединке, и у
волка медленно приподнялась на загривке шерсть.
- Ладно, не трусь, серый, я тебя не выдам, - негромко сказал Захар, и при
первых
звуках его голоса волк одним бесшумным прыжком исчез в дубовых зарослях.
21
Растопыривая ручонки, с восторженно сияющими глазами Ксеня настойчиво
преследовала яркую, желтовато-малиновую бабочку. Как диковинный живой цветок,
бабочка
перепархивала с места на место, и девочка, пока бабочка летела, затаив дыхание,
замерев,
шептала:
- Бабочка, милая, сядь, сядь, посиди, на цветочек погляди... Бабочка,
милая... Понюхай
цветочек, понюхай...
Трепеща жарко вспыхивающими под солнцем крыльями, бабочка временами словно
падала вниз на приглянувшийся ей цветок, и Ксеня с потешно-страдающим лицом
начинала
осторожно подкрадываться к ней, выставив вперед ручонки и сложив ладошки
лодочкой, чтобы
прикрыть ими увертливую бабочку.
- Бабочка, милая... бабочка, милая, - шептала она, едва сдерживаясь от
восторженного
визга, так и рвущегося из нее, когда бабочка почти из-под самых ладошек
вспархивала, этот
бурный визг прорывался, сверлил воздух, заставляя испуганно оглядываться
Тимофеевну,
лепившую за большим столом пельмени; Ксеня негодующе топала ногами.
- Ба! Ба! Опять она улетела!
Отрываясь от своих дел, Тимофеевна ласково увещевала девочку, шаловливую,
резвую, с
непокрытой шелковистой головой.
- Ксенюшка, ох, дуреха, - качала старуха головой. - На что она тебе
сдалась? Тоже
жить хочет, поймаешь ты ее, замучаешь, а она знает, вот и не дается. Кто ж
мучительства себе
хочет? Разве какой страшный человек... деться-то ему больше некуда, такому разве
как на тот
свет.
Ксеня, подойдя к ней ближе, внимательно слушала, исподлобья поглядывая на
большой
живот няни, обтянутый красивым, в цветочках, фартуком.
- Иди, иди, Ксенюшка, шапчонку-то надень, а то солнце напечет, вон оно как
кусается
сегодня...
- Не хочу шапку, - заупрямилась Ксепя, - Хочу бабочку! Ты, няня, плохая!
- Ой, - изумилась Тимофеевна, - это где ты такого нахваталась? Ах ты
бесстыдница!
А ну, поди сюда, вот я тебе сейчас! - Тимофеевна грузно двинулась к девочке, но
та, радостно
взвизгнув, стремительно сорвалась с места и через мгновение исчезла в густых
кустах белой
махровой сирени, снизу доверху покрытой громадными соцветиями (над ними стоял
непрерывный гул пчел, шмелей, всевозможных цветочных мух и бабочек), и Ксеня, на
мгновение встревожив весь этот многочисленный мир, тряхнула кусты и скрылась
среди них, а
Тимофеевна с улыбкой вернулась к своим делам. Затаившись в прохладном полумраке,
Ксеня
притихла, ее внимание привлек черный продолговатый жук с большими ветвистыми
рогами,
упрямо пробиравшийся куда-то по прошлогодним листьям. Глаза девочки округлились,
такого
жука она еще не видела. Спинка у него была в частых продольных желобках, ноги
крючковатые, мохнатые, сильно цеплявшиеся за листья. Осторожно, затаив дыхание,
Ксеня
притронулась пальчиком к блестящей спинке жука, и он тотчас угрожающе поднял
рога,
зашевелил ими. Ксеня в испуге отдернула руку и ойкнула. Жук медленно пополз
дальше,
девочка за ним, но скоро его медленное, однообразное движение надоело ей и она
палочкой
перевернула жука на спину, внимательно разглядела его гладкое, с розоватыми
размывами
брюшко и бессильно шевелящиеся сучковатые лапки. Ей стало жалко жука, и она,
осторожно
поддев палочкой, опять опрокинула его на лапки и дала спокойно заползти под
молодой куст
лопухов.
Влекущий своим таинством неведомый мир открывался ей в зарослях старого
сада, и даже
неровные солнечные пятна, прорывавшиеся сквозь шевелящуюся зелень и достигшие
земли,
были живыми, все время менялись, и от их светоносной переменчивой игры Ксене
стало
весело. Она забыла о бабочке, о жуке и стала очерчивать палочкой на земле
солнечные пятна, и
оттого, что они все время смещались и не давались, она сердилась и, упрямо
сдвинув брови,
продолжала свое. Она как раз обводила большое, рваное, трепещущее желтоваторадужное
пятно, когда оно вдруг исчезло. Ксеня даже растерялась. Она заметила, что все
солнечные
пятна на земле исчезли, вышла из серени на открытое место и увидела, что на
солнце наполз
край большой клубящейся тучи.
- Злая, злая, злая! - сказала девочка и присела; черную клубящуюся тучу
рассекла
длинная, извилистая трещина, и туча вначале глухо заворчала и затем просыпалась
на землю
оглушительно звонким треском.
- Ксеня! Ксеня! - тревожно позвала от дома Тимофеевна. - Сейчас же ступай
сюда,
гроза будет, Ксеня! Ой, господи, что мне с этой непоседой делать?
- Я здесь, няня, я сейчас, - отозвалась Ксеня. - Я здесь, рядом.
- Вижу, вижу, иди в дом.
- Я только погляжу немножко, ну, няня, ну, милая, ну, можно? - просила
Ксеня,
завороженно наблюдая за тучей, но в это время раздался такой оглушительнотрескучий
и
долгий удар грома, что Ксеня опрометью метнулась на крыльцо, затем на веранду,
прижалась к
Тимофеевне. - Ой, боюсь, няня! - сказала она шепотом.
- Боженька гневается. - Тимофеевна ласково прижала к себе голову девочки и
мелко
перекрестилась. - Ты не бойся, Ксенюшка, ты дитя невинное, безгрешное, таких его
гнев не
касается...
- Няня, а кто это - боженька? - спросила Ксеня, поднимая на Тимофеевну
темные, как
спелая смородина, брюхановские глаза. - Отчего он такой сердитый?
- Господи, помилуй, - опять испуганно перекрестилась Тимофеевна. - Ты что
это,
придумщица! Это всего-навсего гром гремит, а боженька, он еще выше...
- Еще выше? - изумилась Ксеня, начиная от волнения перед необъяснимыми
вещами
покусывать ногти. - Ой... а как это - еще выше?
- Да помолчи ты, помолчи, говоруха, - попыталась остановить ее Тимофеевна.
-
Никто этого не знает, выше, значит, где небо кончается, и все тут.
- Няня, глянь, опять солнышко, - обрадовалась Ксепя.
- И слава богу, - довольно отозвалась Тимофеевна. - Грозу-то стороной
проносит.
Позавчера в ночь дождик был, земля сырая, хватит.
Ксеня спрыгнула с крыльца и вновь исчезла в глубине сада и скоро была уже в
самом
дальнем, глухом его углу, перед густыми зарослями шиповника. Сюда приходить одна
она
побаивалась, но это место невольно притягивало девочку к себе своей
таинственностью и
тишиной. Колючий веселый шиповник тоже был густо усеян розовато-бледными
круглыми
цветами. Ксене показалось, что со всех сторон на нее кто-то смотрит большими
волшебными
глазами. Гроза рокотала где-то уже вдали, и начавшийся было ветер стих. Густой и
в то же
время призрачно-неясный аромат цветения наполнял воздух.
Ксеня ползком проползла под сомкнувшимися вверху, давно не чищенными
кустами
шиповника, внимательно осматриваясь, долго куда-то ползла, поворачивая из
стороны в
сторону, и наконец уткнулась в плотный, тяжелый забор. На этом ее знакомство с
садом,
очевидно, и закончилось бы на этот день, но, выбираясь из зарослей шиповника,
она, уже вся
исцарапанная, готовая зареветь от непонятной обиды, выползая из-под цепких,
колючих кустов,
нос с носом столкнулась с большим колючим зверем с острой мордочкой и тотчас
узнала в нем
ежа, хотя до этого, кроме как на картинках, никогда его не видела. Но она его
узнала и онемела
от восхищения, потому что ежик был совсем живой и, смешно принюхиваясь, дергал
своим
острым черным носиком.
- Ежик, ежичек, - прошептала Ксеня, - у нас молочко есть... Хочешь молочка?
Пойдем со мной... Пойдем... Ты такой хороший, красивый...
Пока она говорила, еж все так же настороженно принюхивался, поблескивая изпод
выставленных на всякий случай колючек темными, блестящими бусинками глаз, но
стоило
Ксене шевельнуться, как он недовольно хоркнул, мгновенно свернулся клубком, и
сколько
Ксеня его ни уговаривала, так и лежал колючим шаром, не шевелясь. Ксеня
подумала,
подумала, осторожно потрогала его ладошкой, отдернула руку, было очень колко.
Тогда она
присела перед ним на колени, наклонилась и стала подсовывать под него подол
платьица; скоро
ежик тяжелым хоркающим клубком перекатился к ней в подол, и Ксеня, едва дыша,
пошла к
дому и, присев перед Тимофеевпой, торжествующе освободила свою добычу. Ежик, все
так же
свер
...Закладка в соц.сетях
