Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
...сно переменилось. Захар оглянулся и
увидел
перед собою молодого высокого мужчину в ослепительно белом, хрустящей белизны и
свежести халате, который был ему короток; этот высокий человек с пышной копной
каштановых волос над чистым, гладким лбом постарался тотчас спрятать досаду,
мелькнувшую
у него на лице, но Захар все же успел заметить эту досаду. Он сразу понял, что
за человек перед
ним, узнал его, и сладковато-неприятный ток слегка кольнул в сердце; вошедший с
первого
взгляда не понравился ему, и Захар слегка посторонился, словно приглашая его
пройти.
- Ты еще долго будешь занята? - спросил вошедший, с привычной светской
легкостью
обегая Захара взглядом, и Захару почему-то пришел на память взгляд слепого,
когда смотрят
тебе прямо в глаза и ничего не видят. Захару был знаком этот отстраненный,
слепой взгляд, и
он, сдерживая себя, слегка нахмурился; на него много раз так смотрели за долгие
годы жизни,
он этот взгляд узнает из тысячи.
- Мой отец, Игорь, - заторопилась Аленка. - Познакомься, отец, это Игорь,
Игорь
Степанович Хатунцев.
Как нередко бывает, и сам Захар, и Хатунцев, неуловимо распространяющий
вокруг себя
крепкий запах дорогого одеколона, сразу почувствовали между собой что-то вроде
непреодолимой стены; и хотя они улыбнулись друг другу и пожали руки, стена между
ними
укрепилась и стала ощутимее. Хатунцев все с той же улыбкой, как бы выражающей
радость от
неожиданной встречи с отцом Аленки (но выражала она лишь покорность случаю),
поспешил
сослаться на занятость и ушел, успев, однако, все с той же неменяющейся улыбкой
покорности
случаю пригласить Захара к ним домой, и Захар слегка кивнул, что могло означать
и "да", и
"спасибо, как-нибудь, но не сегодня"; оставшись опять наедине с Аленкой, Захар
неловко
опустился на стул. Ему нечего было сказать Аленке, красивый Игорь ему не
понравился, и он
не знал, стоило ли говорить ей об этом, у него никак не поворачивался язык
похвалить ее
выбор; он видел, как у нее тихо и безнадежно гасло лицо.
- Вот, значит, кого ты выбрала, - неопределенно сказал он и заторопился,
чтобы
больше ничего не говорить. - Ну, прощай, пора мне, дочка, обещал еще к Николаю
заехать...
Был уже вечер, в кабинете начинало темнеть. Прислушиваясь к собственным
шагам,
Аленка прошла к выключателю, щелкнула им. Из-под матового колпака под потолком
бесшумно и мгновенно рванулся привычный свет. Она почувствовала сильную
усталость от
разговора и встречи с отцом; бородатый и строгий академик Павлов укоризненно
смотрел на
нее с противоположной стены. Все, все, разумеется, тлен и суета, подумала она,
это я понимаю.
Но почему мне так больно и нехорошо оттого, что ему не понравился Игорь? Какое
мне до
этого дело? Ведь он ничего мне не сказал, ничего от меня не потребовал... Ах,
боже мой, но
ведь я люблю, я не могу без него... Сколько бы на нее ни глядели жадноиспуганные
лица
знакомых, от этого ведь ничего не изменится, только она сама имеет право
определять для себя,
что ей хорошо и что плохо... Вот Игорю надо поскорее защититься, докторская его
что-то
последнее время закисла, а там она всем докажет, что она права, и никто не
посмеет
вмешиваться и учить, как ей поступать. Жизнь круто надломилась и несла ее кудато
в
неизвестность, и уже ничего, даже самого стержня, нельзя было предугадать
заранее хотя бы
примерно.
"Почему же до сих пор не идет Игорь?" - метнулась она мыслью куда-то в
сторону и тут
же испугалась, что именно сейчас он и появится, когда она совершенно опустошена
и
некрасива. Ей хотелось закурить, она быстро вышла в длинный коридор, поднялась
боковым
служебным проходом двумя этажами выше, на почти всегда пустынную площадкупятачок.
В
круглое оконце хорошо был виден внутренний двор больницы, старые, редкие
деревья,
уцелевшие в войну, непрерывно и густо роняющие листву. Она подумала, как
незаметно
наступила осень, ведь еще немного, и повалит снег. Или это время убыстрилось с
тех пор, как
все в ее жизни пошло кувырком?
И тут она заметила показавшегося из терапевтического корпуса Игоря с какойто
незнакомой ей молодой женщиной; они увлеченно о чем-то разговаривали, Аленке
даже
померещилось, что она слышит их смех и он болезненно отдается в ее мозгу. Было
ясно, что
они говорили о чем-то близко интересующем их обоих.
Со свойственным ему изяществом Игорь пропустил женщину вперед и, обойдя ее
сзади,
шел с левой стороны. Он не мог ходить иначе и, видимо, сказал ей об этом, потому
что она,
согласно тряхнув короткими пепельными волосами, пристроилась к его шагу и
продолжала
слушать, внимательно глядя ему исподлобья прямо в лицо, снизу вверх, она была
много ниже
его. Аленка странно, неприятно удивилась, он может говорить о чем-то и даже
смеяться с
какой-то чужой женщиной, когда ей плохо, когда она так нуждается в нем, понятное
дело, ему
не может быть интересен ее отец, крестьянин, с его неправильной речью, в плохо
сшитом и,
видимо, ни разу до сих пор не надеванном шевиотовом костюме, наверное, даже
купленном
специально к этому случаю. Но ее состояние, ее эмоции по поводу приезда отца, ее
волнения по
поводу того, примет или не примет отец их союз, их отношения - это не может быть
не
важным для него. Или она совсем ничего не понимает в Игоре... Ну да, а если не
понимает,
именно не понимает? Знать, что она ждет его, нуждается в нем, и говорить, и
смеяться с чужим
человеком, с чужой женщиной, как если бы ее совсем не было! Безусловно, это
могла быть и
случайная встреча, но тем хуже, тем хуже... Для Брюханова все связанное с нею
было всегда
обязательным, первостепенным. Она и людей-то привыкла оценивать по тому,
насколько
серьезно относится к ним Тихон. Господи, при чем тут Тихон и какой он тебе
Тихон! Чужой и
далекий теперь человек. Вон твой муж, твой мужчина, ты сама его себе выбрала,
стоит и
любезничает с другой женщиной, да еще как старается-то, бедный...
Подумав об этом безжалостно четко, она заставила себя сдвинуться с места и
быстро
вернулась в свой кабинет; почти со страхом смотрела она на дверь, ожидая его
прихода,
какой-то щемящий стон застрял в горле. "Нет, нет, все не так, все я придумала, -
хотелось ей
крикнуть. - Все придумала, и что не люблю, и что он плохой, он не виноват, я
сама какая-то
дикая, сумасбродная... совершенно не знаю, чего хочу, и мечусь, мечусь... Что же
делать?
Почему он не идет?"
Она думала об одном, но что-то далекое, забытое, заслоненное всей
последующей жизнью
прорезалось в душе; это было столь дорого сейчас, что у нее мучительно
перехватило горло и
на глаза выступили слезы. Шумел лес, зеленый, пронзительный лес, яркие солнечные
блики
неслись мимо нее; от счастья она крепко, радостно зажмурилась. "Ах, Алеша,
Алеша", -
вырвалось у нее, и она вздрогнула; она услышала приближающиеся быстрые, легкие
шаги и
замерла в ожидании. Она вся потянулась навстречу этим шагам, засветилась
радостью, лицо ее
посвежело, стало совсем юным; она узнала их, эти шаги. Они, приближаясь, как бы
нерешительно замедлились, отяжелели; она оцепенела, медленно и грузно эти шаги
словно
прозвучали в ней самой и замерли в отдалении, где-то за пространствами этого
кабинета и даже
города; они замерли там, за всеми мыслимыми и немыслимыми горизонтами.
Она опять услышала их, торопливые человеческие шаги, и на этот раз не
испугалась, на
нее пахнуло светом и просторами далеких, неизведанных горизонтов; пошатнувшись,
она
оперлась о стол. Дверь открылась, и она вначале неявно, затем отчетливее стала
узнавать
знакомые забытые любимые черты, его удивительную, непередаваемую улыбку; и силы
совсем
было оставили ее, она едва не вскрикнула, рванулась навстречу: "Алеша! Алешка!"
- и
какой-то далекий, мучительный стон наполнил всю ее, и сердце исчезло,
рассыпалось
колючими, жгучими искрами по всему необозримому солнечному пространству. Она все
время,
столько лет ждала его и любила только его, и вот теперь он появился, и ей ничего
больше не
надо. После долгого и мучительного ожидания она не могла поверить и не хотела
еще раз
обмануться, она еще сильнее вжалась в стену, как бы ища защиты, и в следующий
момент
узнала Игоря и все поняла. Глядя на него пристально и глубоко, она теперь
отчетливо и
болезненно осознавала, почему и как все случилось. Медленно и неотвратимо
стихал, опадая,
солнечный ветер вокруг, и горизонты меркли.
- Ты еще не готова? - удивился он с видимым облегчением оттого, что на этот
раз она
одна. - Поздно уже... пошли.
- Я сейчас, - сказала она, не в силах оторваться от стены, по-прежнему ища
в ней опору
и не чувствуя никакой радости от его присутствия, а только опустошающую
смертельную
усталость. Вот и изменила теперь своему Алеше дважды, и второй раз с человеком,
лишь
только молодостью напомнившим его, первого, оказывается, даже воспоминание о нем
было
свято, и Брюханов совершенно прав в своем решении забрать Ксеню с собой: это ей
возмездие. - Я сейчас... Очень странный сегодня день... Слепой, все время тучи и
тучи...
Он внимательно и мягко посмотрел на нее, подошел, помог снять халат, слегка
прижимая
ее к себе; она коснулась его щеки прохладными губами; она ничего от него не
хотела, только
вот такой поддержки.
- Я тебе говорил, Лена, зря ты взяла поликлинический прием, зачем тебе
лишняя
нагрузка? - сказал он, заботливо вглядываясь. - Что-нибудь произошло?
- Нет, ничего, - уклончиво ответила она, думая о своем; мучительно
нарастающий гул
шагов никогда больше не пройдет через ее душу, ничего не повторилось, напрасно
она ждала и
требовала этого, ничто и никогда больше не повторится. И тогда она подумала о
том, о чем
запрещала себе думать и все не могла решиться переступить этой черты, но и
теперь, когда
решение пришло, это оказалось не так-то просто сделать.
Они вернулись домой, и Аленка, почувствовав сильную усталость, прилегла на
диван;
Хатунцев заботливо принес ей подушку, наклонился, поцеловал и, заметив, как
напряженно
вздрогнули у нее веки, отступил.
- Ладно, ладно, не буду, - сказал он с вынужденной улыбкой, - Я сейчас кофе
сделаю... и телятину разогрею. Будешь телятину?
Аленка не ответила, стараясь лежать не двигаясь, и он тоже сделал вид, что
поверил ее
дремоте, принес легкую шерстяную шаль, заменяющую плед, осторожно прикрыл ей
ноги и
вышел на кухню. Больше скрываться было незачем, и он растерянно и грузно
опустился на
табуретку, зло закурил, уставившись в одну точку перед собой. Что-то в жизни
происходило,
куда-то их несло, и он не мог позволить себе отдаться слепому течению. Все у
него с Аленкой,
как и в первый день, непрочно, все висит на волоске, и достаточно одного
неосторожного шага,
чтобы сорваться в пустоту. Но он не готовил себя к роли канатоходца, он не может
бесконечно
уступать ее капризам и настроениям, в конце концов она сама сделала выбор и
должна понять,
что он мужчина и что ему необходимо ее внимание, ее душа и все остальное, что
есть в ней,
наконец!
Полно, тут же стал он успокаивать себя, просто у нее тяжело на душе из-за
дочери, надо
просто поговорить с нею по-хорошему и прямо, и от этого сразу станет лучше.
Он повеселел, разжег плиту, поставил воду для кофе, достал глубокую
сковороду с
жареной телятиной, тоже поставил ее на плиту разогревать, убрал со стола, вымыл
оставшуюся
с утра посуду, даже вытер пыль с подоконника, затем, накрыв на стол и повесив на
место
фартук, просунул голову к Аленке.
- Послушайте, Елена Захаровна, - сказал он весело, - может быть, вы хотите
сегодня
выпить? Принести вина?
Она молчала, он подошел, неслышно ступая, и сел с нею рядом.
- Зачем ты так? - спросил он тихо. - Ты же не спишь, и я ни в чем не
виноват...
Она быстро открыла глаза, потянулась к его лицу.
- Прости, Игорь, у меня ужасный характер, я тебя предупреждала, - попросила
она,
захваченная мыслью, что она эгоистка, мучает напрасно хорошего, доброго
человека, который
ее любит и готов ради нее на все; она притянула его голову к себе, взъерошила
его послушные,
мягкие волосы и, освобождаясь от объятий, смеясь, отодвинулась в сторону.
- Мне надо переодеться и умыться, Игорь, - сказала она и скрылась в ванной,
и тотчас
там зашумела вода.
- Телятина остынет! - крикнул он, подхватывая сковороду и направляясь с ней
к
столу. - Сам на рынке выбирал, торговался, жалко будет...
- Ничего, мы и холодную съедим, - донеслось к нему из-за плотно закрытой
двери, и
он, пожав плечами, взял свежие газеты и стал их просматривать по привычке, хотя
думал
совершенно о другом; но он заставил себя просмотреть все газеты до единой и даже
прочел
объявления на последней странице "Холмской правды" о бракоразводных процессах.
Сегодня
случится что-то плохое, почему-то подумал он, очень уж погано, вон и телятина
остыла; надо
держать себя на крепкой привязи. Но подумать - одно, а сделать - другое, и весь
этот вечер,
ужиная, потом готовясь ко сну, он присматривался к Аленке, отмечая в ее
поведении и в ней
самой каждую мелочь, неприятную для него, но это длилось лишь до постели, а там
он сразу
обо всем забыл, чуть не задушил ее своими поцелуями, и она, почувствовав его
необычно
возбужденное состояние и невольно подчиняясь ему, была покорна и хороша, и лишь
когда он,
задыхаясь от мучительно острого наслаждения, стал неистово ловить ее губы, она,
замотав
головой по подушке, зашептала: "Не надо, не надо", - но тут же опомнилась,
затихла.
Но успокоение не приходило; приподнявшись, Аленка слегка подула ему в лицо.
- А ты красивый, - сказала она, проводя пальцем по его бровям, по четко
очерченному
подбородку и стараясь в слабом свете ночника уловить выражение его затененных,
сумеречных, слегка угадывающихся глаз. Она откинулась на подушку, и лицо
Хатунцева тотчас
появилось над нею, и у него опять было жаркое, короткое дыхание. - Не надо
больше,
Игорь, - попросила она. - Я не смогу заснуть.
- Как раз от этого самый сон, - он откинул волосы у нее со лба.
- Это у вас, у мужиков, крепкий сон от этого, - возразила она с видимым
усилием. - А
у женщин совсем наоборот...
- Вот как? - нарочито удивился он, но от задуманного не отступил, быстро и
сильно
поцеловал в грудь под ключицей; Аленка, выскользнув у него из рук, села.
- Слушай, если ты не перестанешь, я уйду спать на диван, - пригрозила она.
- Сколько
можно, первый час уже...
- Ладно, - сдерживаясь, сказал он и отодвинулся на свое место, закинул руки
под
голову и, ощущая, как кровь с легким звоном бежит в напряженном теле, затих;
Аленка
подождала и легла опять.
- Ты ко мне лучше но прикасайся, а то я не могу, - сознался он, отодвигаясь
подальше,
к самому краю кровати - Аленка, - позвал он немного погодя, - а ты не хочешь
ребенка,
нашего ребенка?
- Нет, - непроизвольно вырвалось у нее, и она, смягчая свою резкость,
повернула к
нему голову. - Зачем торопиться, мы еще должны привыкнуть друг к другу...
- Когда любят, о привыкании разговоров не бывает. - Хатунцев вздохнул. - Да
и мы
уже вместе скоро полгода, пора бы и решить что-то определенное...
- Ну, это надо решать женщине, - сказала она враждебно.
- Что ж, мужчина не имеет на такое решение права вообще? - спросил он с
иронией.
- Да, не имеет, - отрезала Аленка. - Мужчине это слишком легко достается и
поэтому
в мире так много одиноких матерей... Что-то об одиноких отцах я пока не
слышала...
Хатунцев ничего не ответил, хотя подумал, что можно было бы назвать в
пример
одинокого отца - Брюханова, - но даже от самой мысли он невольно покраснел.
- Смешной ты, Игорь, - сказала Аленка. - Ты знаешь, что ты похож на осень?
Такой
же буйный, быстрый... Я очень люблю осень, - призналась она, - особенно лес,
когда все
вот-вот опадет... листья еще держатся, играют, и ветер топкий, прозрачный... Ты
не спишь?
- Нет, - он даже придержал дыхание, чтобы не упустить ни одного слова, ни
одной
интонации; сейчас любое ее слово могло натолкнуть на догадку, и его самого
словно охватил
этот знобящий, срывающий последние листья ветер. Он удержался, не выдал себя,
хотя сердце
у него отчаянно заколотилось.
- Идешь, под ногами тоже листья, яркие, особенно если клен, уж такой
красотой горят,
наступить боязно. Идешь-идешь и прислушаешься, так и кажется, кто-то есть в
лесу, только что
кричал... А остановишься - никого, пусто... Игорь, Игорь...
- Да...
- Игорь, скажи, я плохой врач?
- Почему ты так решила? - его опять кольнуло неприятное предчувствие. - Ты
уже
хороший врач, а станешь еще лучше. Что тебя беспокоит?
- Я потеряла всякий интерес к своему делу, иду в больницу, и хочется
повернуть
куда-нибудь в сторону. Потом расхожусь - ничего...
- Это бывает... это пройдет, - сказал он, внутренне замирая от ревности к
ее
воспоминаниям и от чувства приближения к той непреодолимо притягивающей
пропасти, в
которую ему совершенно незачем было заглядывать. - Ты лучше расскажи еще чтонибудь...
про осень, про лес... Как у нас ни на что времени не хватает.. Взять и собраться
на выходной за
город, в лес... Я в городе вырос, я порой не понимаю тебя, твою тоску... Ну, лес
и лес... стоит
себе, шумит...
- Лес живой, - убежденно возразила Аленка. - Что ты! У него душа есть,
мохнатая... и
очень добрая... И люди, не все, правда, знают эту душу, не все допущены к ней...
Но те, кто
допущен, сами обязательно добрые и мудрые... Они знают закон жизни...
- А ты?
- Что я?
- Ты допущена?
- Я - нет, мне нельзя, - не сразу призналась Аленка, закрывая глаза и почти
воочию,
мучительно реально представляя себе старый осенний лес с шуршанием листьев под
ногами, с
ощущением присутствия в каждом дереве, в каждом кусте чего-то всепонимающего,
живого,
какой-то бесконечно доброй и беззащитной души; она шла и шла по этому знакомому
бесконечному лесу; откликаясь душой на каждый шорох и на малейшее движение, и в
ней все
росло и росло единение с этим безмолвным и полным внутренней жизни миром. -
Осенью
опята бывают, - вздохнула она, - грибы, смешные такие, растут целыми шапками на
пнях...
до чего красиво... и страшно... Как можно сразу так много? И все почти
одинаковые, все
рядом.
Аленка нашла его руку и сжала в своей, крепко, до мерцания в глазах
зажмурилась. Ее
безостановочно несло куда-то, крутило на месте, бросало из стороны в сторону и
вновь,
вытолкнув на стремнину, мчало дальше; она боялась себя сейчас, боялась того, что
неизбежно
должно случиться, потому что находящийся рядом с ней человек не мог понять ее и,
как она
безошибочно чувствовала, со слепой мужской дерзостью и прямолинейностью
пробивался
туда, о чем ему и думать надо было себе запретить, но так же верно она
чувствовала, что он не
остановится ни перед чем и сказками о лесе его не заколдуешь... "Ах, какой
глупый... такой
большой, сильный и такой глупый", - подумала она, хотя не могла не понимать, что
по-своему
он прав в этом своем грубом желании откровенности, и сознавала невозможность
этого. Да, да,
она жила с ним, она говорила ему, что любит, что наконец нашла свою настоящую
судьбу, но
она все время ощущала определенный барьер в отношениях с ним, и его нельзя было,
невозможно разрушить; в ее душе, в ее памяти оставалось заповедное, святое
место, куда она не
пускала никого, ни мать, ни Брюханова, и, пожалуй, никого никогда не пустит; как
всякая
женщина, она хотела быть любимой и счастливой до такой степени, чтобы делиться с
ним всем
без остатка, но этого не случалось, это не приходило, а разбазаривать себя,
самое дорогое,
самое сокровенное в себе попусту она не могла. Скорее всего он не остановится ни
перед чем и
будет добиваться своего сегодня, завтра... всегда, это будет ужасная жизнь, они
возненавидят
друг друга. Лучше не думать, решила она, ничего нельзя переменить и лучше...
лучше
вспоминать осенний шуршащий лес, погрузиться в него и потихоньку заснуть, а
утром все
покатится привычным колесом, - завтрак, клиника, пятиминутки, обходы,
консультации, - и
останется только вечер, а вечером надо чаще ходить в кино... это отвлекает, и
все устроится,
все наладится. Самое главное - ни о чем не думать...
Она затихла, по-прежнему сжимая руку Хатунцева, и постепенно у нее перед
глазами
поплыл какой то молочный, белый туман, все гуще, гуще заполняя пространство, и
она уже
готова была облегченно забыться, как до нее донесся знакомый и в то же время
далекий голос.
- Что? - сонно переспросила она.
- Скажи, Аленка, ты не хочешь рассказать мне что-нибудь из своей жизни?
- Спи, поздно, - попросила она, но у самой сна как не бывало. - Что за
дикая ночь
сегодня, - пожаловалась она. - Скажи наконец, Игорь, что тебе надо?
- Не сердись... Мне хочется понять, как мы будем жить дальше, - оказал он,
не отнимая
руки.
- Не надо, Игорь...
- Нет, надо, - настаивал он на своей с уже плохо скрытым раздражением. -
Надо!
Когда-нибудь же надо, не сегодня, так завтра, через неделю...
Она убрала свою руку, съежилась..
- Мне тридцать с лишним, я взрослый человек, и я должен хотя бы в общих
контурах
знать, как у меня складывается жизнь, куда она поворачивается. - Теперь,
несмотря на то что
он говорил спокойно, в его голосе все больше пробивалась какая-то внутренняя,
долго
сдерживаемая горечь, и Аленка, хотя отчетливо слышала каждое его слово, снова
видела себя в
лесу, но теперь не в осеннем, ярком, а в густом, напряженном, налитом
угрожающей, темной
силой весны, силой предродового томления, и была она в этом лесу как слабый
отзвук чего-то
ненужного, как мимолетная, ежесекундно исчезающая тень; ей захотелось забиться в
густую,
прохладную траву, в самые корни, и остаться там, быть может, навсегда...
- А я не знаю, что будет со мной через неделю, завтра, через час, - опять
пробился к ней
голос Хатунцева, и она, изо всех усилий цепляясь за свой спасительный мир, всетаки
удивилась.
- Чего не знаешь? - холодно, отчужденно спросила она.
- Не знаю, что придет тебе в голову завтра, через час, что у тебя в голове
в эту вот
минуту, - сказал Хатунцев резко, как бы вознаграждая себя своей резкостью за
долгую и
вынужденную сдержанность и молчание. - Не знаю, сколько времени еще ты решишь
оставаться со мной...
- Игорь!
- Да, Игорь! Разве это любовь, если за нее приходится каждую минуту
дрожать,
отстаивать ее от кого-то... не могу даже представить, что у тебя в мыслях кто-то
другой, а я
так... случайный островок, выбило тебя на этот клочок случайно... ты наберешься
сил - и
прощай. Так ведь? Так?
- Ну а если так, что дальше? Что ты хочешь?
- Чтобы ты любила меня, чтобы я хотя бы знал, что ты можешь полюбить меня,
-
торопливо, глотая слова, говорил он, уже совершенно не сдерживаясь и не думая,
как она все
это воспримет.
- Я тебе завидую, Игорь, - отозвалась она, как ему показалось, откуда-то
очень
издалека. - Ты за себя постоишь, ты счастливый...
- Что? что? - изумился он и даже приподнялся, чтобы получше разглядеть ее
лицо и
убедиться, что она не издевается над ним; обнаженный, злой, с темными провалами
глаз, со
своей темной несдержанностью, он точно выступил из мрака, и она с усилием
отогнала от себя
первородное чувство страха и подчинения.
- Ты счастливее меня... Ты любишь так, как я уже не могу и, пожалуй,
никогда не смогу.
Разве этого мало для счастья?
Он не знал, что ей ответить; он всегда, с первого раза, знал, что эта
женщина не для него,
все в ней влекло и все было тайной, он уже давно был ей ясен со всем своим
содержимым, а она
каждый раз представала новой, еще более привлекательной и желанной, и иной она
быть не
может, полностью, до конца, узнать ее нельзя.
Он сцепил зубы, было больно и тупо в сердце, и рос какой-то дурацкий,
нерассуждающий
протест.
- Но мне этого мало, понимаешь, мало, и всегда будет мало! - сказал он с
невольным
раздражением.
- Мужчины удивительно устроены, - Аленка говорила все так же медленно и
ровно, -
они считают, что должны пользоваться всем совершенно готовым. А в жизни ничего
готового
нет, и в отношениях мужчины с женщиной тем более. Самое сложное на свете
творчество, боже
мой, Игорь, ты же это знаешь... Женщина не вещь и не кошка, погладил, и
довольно...
- Зачем ты мне читаешь эту лекцию?
- Очевидно, надо, если ты...
- Надо! Надо! - подхватил он со злостью. - Все это теория, все это
приемлемо и
разумно для других, но только не для себя! Да ты и сама этому не веришь...
- Замолчи, Игорь, ну что ты меня мучаешь! - попросила она. - Ведь так тоже
нельзя,
все время словно на скамье подсудимых...
Хатунцев затих; его сейчас почти оглушила одна мысль, одно желание; от его
яркости он
задержал дыхание. Но ведь действительно, нужно же что-то решать, подумал он,
некоторое
время лежа неподвижно, давая окончательно созреть решению. Это опять была та же
самая
пропасть, к которой он не мог, не имел права приблизиться (это он тоже знал, это
знание жило в
нем непреложно, неумирающе), но заглянуть в которую его неостановимо тянуло.
- Аленка, - позвал он, - можно задать тебе только один вопрос?
- Нет, нельзя...
- Почему?
- Поздно, пора спать, - быстро сказала она. - Прошу тебя, Игорь, не надо.
- Боишься, - пробормотал он, чувствуя, что внезапный приступ бешенства
заполняет
грудь, застилает глаза, мутит голову. - Боишься! - крикнул он. - Мертвого
боишься!
Мертвый тебя держит, тот, с которым ты в партизанах... которого ты...
Его остановил какой-то даже не крик, не шепот; судорожно натягивая на себя
край
простыни, Аленка в ужасе пятилась от него в угол, а Хатунцев, не помня себя,
стоя на коленях в
приступе неистовой, обессиливающей ярости, стараясь выбрать слово побольнее и не
находя
его, повторял одно и то же. И Аленка, видя его, совершенно забывшего, кроме
одного, обо всем
на свете, умного, сильного в общем-то человека, потерявшего над собой всякий
контроль и
жалкого, гадкого в этом своем животном порыве, пятилась от него с
бессознательным
отвращением... И тогда на нее опять хлынул летний, теплый, солнечный лес, хлынул
со всех
сторон, как спасение, и она крепко зажмурилась, чтобы не видеть перед собой это
обнаженное,
темное, вынырнувшее к ней откуда-то из первобытности мрака и чтобы видеть только
лес,
бесконечный, щедрый, всемогущий, прощающий. Она прислушалась, была тишина, и
лишь
слышало
...Закладка в соц.сетях
