Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
...сь тяжелое, неровное дыхание Хатунцева; это опять было оно, что так
испугало и
унизило ее страхом; оно сейчас пробивалось к самому сердцу, к самому мозгу, и
тогда,
защищаясь, она, судорожно всхлипнув, вскочила.
- Не смей! Молчи! - прошептала она, но для нее это был почти оглушающий
крик, ей
было страшно, что еще мгновение - и ей в душу опять хлынет чужой голос. - Не
смей... к
этому нельзя прикасаться... к этому никому нельзя! Слышишь ты! Слышишь,
здоровый, умный
дурак! Этого никому нельзя! Этого понять нельзя!
Потерянный, он беспомощно сидел на кровати, и какая-то мучительная струна
нежно
звенела у него в висках - то, что он увидел в пропасти, давно тянувшей его к
себе, было хуже
любых его ожиданий и предположений, ему обожгло сердце, и он бросился к Аленке.
- Лена, Лена, - твердил он, стараясь привлечь ее к себе и хоть как-то
успокоить, -
Лена, дорогая моя, любимая... я ведь не нарочно... Лена...
- Не смей... не прикасайся ко мне! - с такой непередаваемой гадливостью и
отвращением отстранилась она от его рук, что он похолодел, обреченно и тупо
следя за тем, как
она торопливо, беспорядочно набрасывает на себя одежду, путается в ней, и все
это молча, без
единого слова.
Аленка же старалась только удержаться на ногах и не упасть, и ей опять
помог лес,
неожиданно бесшумно обступивший ее со всех сторон, укрывший ее от всего мира,
веселый,
березовый, шумящий, никого к ней больше не подпускающий, и она раз и другой
опять
всхлипнула от волнения и счастья, что она наедине с тем, чему она больше всего
верила. Она
сейчас не думала о Хатунцеве и не видела его, да и он тоже был словно в каком-то
оцепенении;
все, что происходило, происходило словно во сне, он знал, что никакие слова уже
не помогут, и
лишь вздрогнул, когда вслед за нею хлопнула входная дверь, но по прежнему не
двинулся с
места. Так же обреченно он оделся, послонялся из угла в угол и вышел на улицу,
по привычке
проверив, заперта ли дверь. Он бесцельно побрел по вымершему ночному городу,
стараясь
лишь идти так, чтобы резкий ветер все время бил ему в лицо. Ни мыслей, ни
определенных
желаний не было, просто была необходимость куда-то непрерывно идти, и еще не
исчезало
чувство обреченности, невосполнимой утраты.
Он забрел на какую-то площадь, недоуменно поднял голову и огляделся - дома
высились
мертвые, с одинаково пустыми провалами окон, колокольня, единственно уцелевшая
от
величественного Воздвиженского собора, разбитого в войну, нарушая общий порядок,
резко и
высоко возносилась в темное небо. Хатунцев, запрокинув голову, долго смотрел на
нее, туда,
где в проемах для колоколов чувствовался простор и ветер. У него закружилась
голова, и он,
переждав немного, двинулся дальше, хотя его тянуло ввысь, туда, где жили когдато
колокола и
где сейчас время от времени начинали сонно и беспорядочно кричать и возиться
галки. Он даже
обошел вокруг этой колокольни, но единственная окованная старым массивным
железом дверь
оказалась на замке, а все окна снизу заделаны литыми решетками. Он даже
попробовал одну из
них крепко потрясти, но ничего не вышло. Он побрел дальше, вышел в знакомый
городской
парк на берегу Оры. Под ногами густо зашуршали опавшие листья, и ветер усилился.
Он
поднял воротник пальто, подошел к самому обрыву, внизу чуть-чуть угадывалась
холодная
осенняя вода, какой-то взблеск, а еще дальше пойменные пространства сливались со
звездной
тьмой. Судорожный спазм перехватил горло, но он удержался, до крови закусил
губу. "В чем, в
чем же смысл счастья, жизни, в чем вообще смысл всего? - подумал он. - Почему
все
рушится, когда это больнее всего? И зачем все, если всему приходит конец, даже
этому мраку,
звездам... колоколам? Зачем? Почему?"
Он не мог сейчас думать о том, что произошло; ему лишь до ненависти к себе
на свою
слабость, за неумение взять себя в руки хотелось увидеть Аленку, увидеть, и
больше ничего.
Он дождался ее утром у входа в поликлинику и, решавшись, попросил:
- Лена, надо поговорить...
Она опустила глаза, остановилась, и он с какой-то болью, с трудом удержал
себя, чтобы
не прикоснуться к ее руке, до того мучительно было это желание.
- Мы оба ошиблись, Игорь, прости, - сказала она, поднимая глаза, и в них
было что-то
новое, что то такое, чего он не мог понять.
- Ты так за него... за то, что я наговорил, обиделась? - спросил он
беспорядочно,
теряясь и сознавая, что опять говорит что-то не то. - Ты прости...
Она поняла, улыбнулась, но опять как-то по-новому, незнакомо.
- Да нет, Игорь, не думай так... Не то... мы вообще ошиблись...
- Говори за себя, - остановил он.
- Какая разница? - вслух подумала Аленка.
- Ты жалеешь? - спросил он и опять задним числом подумал, что сказал
невпопад.
- Что толку жалеть, - она опять улыбнулась какой-то незнакомой улыбкой, и
тут только
он заметил, что ее спокойствие дается ей огромным усилием воли. - Случилось,
значит, так
должно быть...
- Лена...
- Я на неделю уезжаю к матери, в деревню, Кузьма Петрович разрешил, -
торопливо
добавила она. - А ты... постарайся быть молодцом, Игорь... Не надо делать
глупостей. Тебе
ведь всего тридцать лет, ты мужчина. А теперь я пойду, меня ждут...
- Лена, - окликнул он, - а через неделю?
- Что? - сразу не поняла она, остановилась, оглянулась на него. - Неделю
надо еще
прожить. Прощай, Игорь!
Он проводил ее глазами до поворота коридора, подошел к окну и закурил; его
тут же
позвали, и он, кивнув, пошел вверх по лестнице.
13
В тот же день к вечеру Аленка была в Зежске, сидела за столом у Ивана
Карловича, и он,
обрадованный, все предлагал выпить за партизанские времена. Аленка, каждый раз
слегка
отпивая из своей рюмки, много курила; Иван Карлович, овдовев еще до войны, жил
один; вся
обстановка располагала к предельной откровенности, и оба они, торопясь и
перебивая друг
друга, вспоминали наиболее яркие, трудные моменты своей партизанской жизни.
Аленка время
от времени небрежно стряхивала пепел в стеклянную пепельницу.
- Хорошо-то, хорошо как было, Иван Карлович, - она неожиданно и как-то
вызывающе-беспомощно улыбнулась.
- Хорошо? - переспросил озадаченно Иван Карлович и с отрешенной
бесстрастностью
старости простил ее кощунство; даже какая-то живительная теплота пошла по его
жилам. -
Может, ты и права, Лена, может быть, и хорошо... Ну а сейчас как тебе, Лена? Ты
счастлива?
Она глянула мимо него в блеклое осеннее небо за стеклами.
- Сейчас хорошо... Только все равно тогда было лучше, Иван Карлович. Был
выбор,
смерть или жизнь, а теперь... - она помедлила, отвечая на молчаливый вопрос
своего
собеседника. - А теперь, Иван Карлович, одна жизнь... А, разве не все равно
какая? -
горестно спросила она у самой себя, вытаскивая из пачки новую папиросу; Иван
Карлович
мягко перехватил се руку. В этот момент с легким шорохом ударили в верхние
стекла окна
сухие листья, на миг на стеклах появились яркие рдяные пятна и исчезли. Аленка
покосилась в
окно.
- Видишь, осень... Такое буйство, и осень - непонятно, - проследив за ее
взглядом,
сказал Иван Карлович и отпустил руку Аленки. - Весной понятно, а осенью... Зачем
это?
- Значит, осень, учитель?
- Осень? Для тебя? - Иван Карлович опустил голову. - Какой я учитель тебе,
Лена.
- Учитель, учитель, - горячо сказала она, с бережной нежностью
присматриваясь к
нему. - Ой, Иван Карлович, как я много помню из того, что вы мне говорили. Да вы
мой
самый дорогой учитель...
- Зачем же так, Лена, помнить все тоже не обязательно, ты ведь хорошо
знаешь, память
избирательна, в этом ее спасение, - запротестовал Иван Карлович, настроение
Аленки,
напряженность и недоговоренность передались ему; он был стар и достаточно
умудрен жизнью
и не льстил себя надеждой, что молодая женщина вдруг, неожиданно, после стольких
лет
явилась, чтобы просто посидеть с ним и просто вспомнить прошлое; это было
приятно ему, но
не обязательно; гораздо приятнее было сознавать, что эта женщина здесь потому,
что он
зачем-то необходим ей, и он, давая увлечь себя воспоминаниями и увлекаясь сам,
ждал.
Ветер опять швырнул в стекла охапку опавших листьев из сада; сухо и дробно
зацарапало
по стеклам, застукало.
Прорвав у самого горизонта облака, остро и радостно ударило солнце в
верхние стекла;
завершение еще одного дня отдалось непривычно светлой тоской; защемило в груди,
стиснуло
виски, задернуло глаза. "Стар, стар, совсем стар становлюсь, - подумал Иван
Карлович
спокойно. - Скоро и конец... Да, но что такое конец?"
- Осень, вот-вот деревья заснут, уже заснули, - подумала вслух Аленка. -
Хорошо у
них устроено, деревья спят, медведи спят... Почему люди не могут так? Взять и
заснуть на
несколько месяцев... лет на пять... Почему не могут?
- Они не березки, не медведи, просто люди, Лена. Вот и не могут.
- Как все ясно, - смутным эхом отозвалась Аленка, и в ее голосе Иван
Карлович уловил
недоумение и обиду. - Иван Карлович, Иван Карлович, - подалась она к нему, -
ведь вы
знаете, зачем я пришла... Скажите, а он, он мог остаться жить? - спросила она. -
Алеша...
помните... да вы помните, Сокольцев... конечно, помните. Мог бы он остаться?
Сейчас, казалось, вся душа ее переместилась в глаза, и у Ивана Карловича
закружилась
голова. Какой-то холодный ветер слегка тронул его ознобом и прошумел дальше.
"Что же за
пропасть такая - человек? - подумал он неспокойно. - Все тянет его куда-то на
глубину,
тянет... Все давно ясно, там омут, глубина, гибель, а его все тянет..."
- Алеша Сокольцев... помните? Помните? - бился у него в ушах беспокойный,
срывающийся голос; Иван Карлович, приходя в себя, кивнул.
- У меня дурное свойство характера, - сказал он, уходя от прямого ответа. -
Я ясно
помню всех своих умерших... Алешу Сокольцева помню, как же, помню...
Аленка кинулась всем своим существом навстречу его словам, ожидающе
замерла; Иван
Карлович побарабанил худыми, длинными пальцами по столу, в глубине глаз у него
шевельнулись и пропали какие-то тени.
- Я, Лена, уже достаточно прожил, - продолжил он без всякого перехода
прерванную
мысль. - Мне хитрить не к чему... Где милосердие приходит во зло? Уложить в
какой-то
футляр совесть? В какие границы? Ты тогда подвиг совершила, взяла и оставила ему
пистолет... какой мучительный подвиг. Не каждый на это способен. У меня дух
перехватило...
Его еще только сердце держало... молодое, крепкое... А жить он уже больше не
мог, жить ему
уже было нельзя. Все правильно ты сделала.
- Я убила его, - сказала Аленка с неподвижным лицом. - Он мог бы жить...
Понимаете, жить! И моя бы жизнь сложилась по-другому...
- Странно, что ты его еще помнишь, - удивился вслух Иван Карлович даже с
каким-то
страхом в голосе.
- Да, помню, я как-то особенно его помню, - ответила Аленка глухо. - Как
можно
помнить то, чего давно нет и никогда не будет. Я его помню, всегда помню... и во
сне помню, и
наяву... Иван Карлович, Иван Карлович...
- Перестань, Лена, - остановил ее Иван Карлович. - Ты же врач... У него не
оставалось даже полшанса.
- Какой я врач? - отозвалась она обреченно. - Просто озлобленная, вздорная,
несчастная баба, вот и все.
- Прости, чепуху ты городишь, Лена, - сказал Иван Карлович. - У тебя
прекрасная,
любимая работа... муж... дочь. Ты счастливая женщина, Лена, не гневи бога, все
дело в том,
что счастье, когда оно есть, человек не замечает, не ценит.
- Работа... да, работа - это хорошо... и муж - хорошо. - Аленка сейчас
ничего не
скрывала, не хотела скрывать, откровенность приносила ей какое-то мучительное
успокоение. - Только работа не может мне заменить того, чего у меня нет... шла,
шла,
обронила, и больше нет... я даже точно не могу определить, что я обронила... Как
же, и муж
есть... Есть... Да ведь женщина на то и женщина, что ей необходимо какое-то
сотворчество...
Что я могу изменить в товарище Брюханове? - горестно спросила она. - Да
ничего... Он, как
монумент, раз навсегда высечен и закончен... всегда один и тот же, в любых
обстоятельствах...
хоть ты разорвись... Нельзя же всю жизнь прошагать рука об руку со статуей...
Иван Карлович, начиная понимать, опустил глаза. Теперь комната была
наполнена до
краев тускловато-багровым золотом, заходящее солнце было во все окно, и в этом
золотом
густом настое, на глазах менявшемся, было что-то чрезмерное. Ивана Карловича
раздражало
это осеннее торжество света в комнате. "Мороза, что ли, ждать?" - подумал он, и
словно тупая
игла вошла в его сердце, оно тяжело и устало заныло.
- Нет, так не бывает, Лена. Просто вы еще друг друга не разглядели и не
поняли. - Иван
Карлович протер очки. - Прошлым жить нельзя, Лена. Уж такова природа человека.
Аленка слушала, неотрывно глядя в окно, она сейчас не могла заставить себя
посмотреть
прямо в глаза старого доктора.
- Прошлым жить нельзя, вы правы, - отозвалась она глухо. - Если бы можно
было
отрубить прошлое и забыть. И мне никто ничего не забывает и не прощает. И не
простит. Да
потом, и я, и вы, все люди - это только прошлое. А кто знает, какой я стану?
Наверное, вы
меня не понимаете...
- Понимаю, отчего же... Скажи, Лена, почему ты не едешь к мужу в Москву? -
Иван
Карлович пристально изучал свои длинные, худые пальцы.
- Вопрос, дорогой учитель, ненужный, он слишком запоздал...
- Мне очень жаль, Лена. - Ивану Карловичу захотелось погладить и
приласкать,
ободрить Аленку, как ребенка, но он не решился. С ощущением легкого
головокружения
старый врач подумал, что вот ради одного такого пронзительного момента стоило
жить, стоило
пройти и более тяжкий путь.
- Ах, если бы вы знали, Иван Карлович, что это за мука... Когда ничего
нельзя
изменить... Сама, своими руками... и ничего нельзя изменить! Пойду, пойду, -
заторопилась
она, тоскуя, - нет, не надо меня утешать, ничего не говорите... пойду.
Оставив встревоженного Ивана Карловича, она, почти сорвав пальто с вешалки,
выбежала; в этой солнечной комнате безошибочно уловили все самое сокровенное. Не
оглядываясь, боясь оглянуться, она переулками миновала главную улицу Зежска и,
словно кто
невидимый ее нещадно подгонял дальше, вышла на дорогу в Густищи.
Близился вечер, и солнце уже село; в том месте, где оно опустилось, над
землей широкой,
незаметно слабеющей полосой разливался малиновый закат. Теперь Аленку охватил
почти
панический страх, за каждой приближающейся старой ракитой ей мерещился кто-то
неведомый, враждебный; один раз она даже вскрикнула и шарахнулась в сторону.
Она вспомнила, что ночью вот так же однажды уже спешила домой, вскоре после
госпиталя и встречи с Брюхановым. Жизнь словно вернулась на какой-то изначальный
круг, но
теперь уже не было ни той радости, ни страстного, нетерпеливого ожидания
перемен...
Не останавливаясь, стараясь вытряхнуть из себя все, кроме чувства
неостановимого
движения, она шла быстро и лишь у самой околицы Густищ, у старых берез,
задержалась,
прислушалась к посвисту ветра в их облысевших вершинах. Холодная, беспощадная
мысль о
том, что ей никто теперь не поможет, едва не заставила ее повернуть назад. Она
всхлипнула,
рванулась навстречу ветру и через полчаса, по детски уткнувшись в грудь матери,
беззвучно,
безутешно плакала, и Ефросинья, прижимая ее к себе, не могла никак добиться от
нее толку, и
когда из другой комнаты высунулось заспанное лицо Захара, она замахала на него
рукой:
- Ступай... ступай, мы тут сами, по-бабьи, посидим.. Ступай...
Ефросинья усадила Аленку на лавку, зажгла свет, задернула окна, - торопливо
набросила
на себя юбку, затянула шнурок, достала с загнетки глиняный кувшин с топленым
молоком,
нарезала хлеба... Аленка, следя за ее привычными нехитрыми хлопотами,
чувствовала, как
отмякает внутри, теплеет от близости матери; что-то детское, щемящее, теплое
вспомнилось ей;
в избе словно запахло солнечной нагретой травой. Полно, полно, одернула она
себя. Когда это
было, да и было ли? Невозможно такое счастье, такого не бывает. Для меня уже
невозможно
никакое счастье.
Ефросинья накинула на плечи Аленки шерстяной платок, села рядом.
- Мам, скажи, ну отчего я уродилась у тебя такая нескладная? - спросила
Аленка,
улыбаясь сквозь слезы.
- В селе тебе все завидуют, - сказала тихо Ефросинья, помедлив. - Как
сойдутся бабы,
так все о тебе, все о тебе. Может, и сглазили..
- Завидуют! - горестно изумилась Аленка - Чему же завидуют?
- Не надо, - остановила ее Ефросинья, опасаясь, что в расстройстве у дочери
может
вырваться что нибудь нехорошее, несправедливое по отношению к другим, да и к
себе. - Не
надо, дочка. Не угадаешь, на каком тут безмене взвешивать. Не в себя гляди,
дочка, а кругом,
тогда, может, полной мерой и определишь долюшку свою... Эх, дочка, дочка, души
тебе много
лишней дадено, в избытке А к чему? Вот и мыкаешься, горишь... Я тебе и тот раз
говорила, и
теперь скажу.. Гляди, дочка не прогадай, уж я-то знаю, как на этом свете без
мужика... И с ним
несладко, а без него и вовсе, ни заступы тебе, ни помоги ни в чем, Все сама, все
сама, да еще
каждый норовит тебя клюнуть.. Ох, дочка, ох, дочка, гляди!
Голос матери пробивался слабо, откуда-то издалека; Аленка напряженно
выпрямилась;
вот взяло и зашвырнуло ее куда-то в сторону от людей, кругом текли одни
стремительные
звезды, холодно и безучастно кололи глаза. А земли не было, совсем не было, одна
тьма и
звезды.
Еще до приезда в Холмск Брюханову после одного из разговоров с Лапиным
крепко
засела в голову идея о создании где-нибудь под Москвой или Ленинградом крупного
научного
центра, который сосредоточил бы головные институты физики твердого тела и
электроники;
несомненно, нужен единый мозг и единый центр порученного его организации дела,
и, самое
главное, он все больше верил Лапину, а тот настойчиво использовал любую их
встречу, даже
мимоходом, чтобы сообщить ему новые факты о достижениях электроники за рубежом,
и
особенно в Америке, тем более что у себя в отечестве наука эта находилась в
непонятном и
даже преступном невнимании, отставании и запустении. Брюханов, уже более или
менее
ориентировавшийся в лабиринтах научных поисков, враждовавших течений, более или
менее
осведомленный о мировых достижениях, хмурился, молчал. Лапин мог себе позволить
говорить
о науке так, как он говорил, имел право требовать для своего института
колоссальные суммы из
отпускаемых главку средств на исследования и доказывать, что жидкий гелий или
водород в
недалеком будущем - двигатель радиотехники, что новейшие открытия вносят во все
классические науки необходимые качественно революционные перевороты, но сам
Брюханов
отлично видел и понимал, что все дело в ближайших практических результатах, а
сами
результаты выявляются часто в ожесточенной борьбе различных школ и направлений,
и что
наряду с институтом академика Лапина, немедленно берущем на вооружение самые
передовые
научные достижения, часто на первый взгляд абсурдные идеи, необходим и институт
академика
Стропова, упорно и кропотливо продолжающий развивать и укреплять традиционные
бастионы, и что горячность Лапина, залетавшего в своих идеях в трудно
представляемые дали,
хоть и необходимый рычаг для будущих рывков, но жизнь требовала конкретных
немедленных
результатов, и Стропов был тем самым тяжеловозом, который упорно, шаг за шагом,
тянул свой
воз, не претендуя на стремительные рывки гения, заполняя пространство между
этими рывками
прилежным, неостановимым, упорным трудом Но мысль о том, чтобы собрать в единое
целое,
объединить научную мысль в своей отрасли, была Брюханову по душе. Здесь
несомненная
государственная польза, думал он и давно уже начал потихоньку, исподволь эту
мысль
внедрять в вышестоящих инстанциях; он знал, что получить разрешение и особенно
средства
для этого будет нелегко, и не торопил события. Только почувствовав, что к его
идее начинают
привыкать и прислушиваться, он тоже, как бы мимоходом, в присутствии Муравьева и
двух
других своих заместителей предложил создать специальную группу экспертов по
этому
вопросу. Муравьев, насторожившийся и оттого ставший еще более четким и
приветливо-сосредоточенным, выжидательно молчал, стараясь припомнить, когда, где
и по
какой причине могло проскользнуть мимо его внимания столь важное начинание. Он
ждал
дальнейших разъяснений, но Брюханов ограничился лишь общими словами, однако
сразу
определившими размах и масштабы дела, не стал вдаваться в подробности и вернулся
к этому
вопросу лишь через несколько дней, после одного из совещаний в ЦК. И опять все в
той же
размытой форме, так что Муравьев снова не мог понять, исходит ли инициатива
сверху или от
Брюханова.
- Разумеется, Тихон Иванович, попробовать можно, - сказал Муравьев. - Но
ведь дело
большое даже в наших масштабах. Вы знаете, как напряжены финансы государства. Не
посмотрят ли на нас с некоторым, мягко говоря, недоумением?
- Смелость бывает разной, иногда ее могут понять и правильно. - Брюханов и
сам не
раз взвешивал и продолжал взвешивать все "за" и "против", поэтому он не
настаивал на
продолжении разговора. Но то, что он вторично затронул эту тему, окончательно
утвердило
Муравьева в мысли, что это не случайно мелькнувшая у Брюханова бредовая идея и
что опять
что-то важное, глобальное, что должно по праву идти через него, Муравьева, по
какой-то
непонятной причине проносится мимо. - Это ведь дело не одного года и не двух
лет, у нас еще
есть время основательно проработать эту идею в аппарате и в верхах, -
всматриваясь в
летящие, расплывчатые вечерние огни Москвы, Брюханов перевел разговор на другое.
Но Муравьев не забыл этого дождливого вечера и исподволь начал свой
самостоятельный
круг консультаций; первым делом он поговорил в удобный момент с академиком
Строповым,
по примеру Брюханова тоже как бы между прочим, и тот не раздумывая, весело и
энергично
встряхивая седой головой, приподнимая и опуская трубки звонивших телефонов,
чтобы не
мешали, отрицательно замахал руками.
- Утопия, дорогой Павел Андреевич! - сказал он. - Чистейшая утопия на
данном
уровне знания. Зачем все валить в какую-то кучу, какой прок? Чтобы все
снивелировать и
затормозить?
- Я рад, Степан Аверкиевич, последним успехам вашего института в разработке
электронно-вычислительной аппаратуры, - делая реверанс хозяину, Муравьев в то же
время
старался направить разговор в нужное русло; он хорошо знал характер Стропова.
- На данном этапе я, разумеется, доволен. Кое-что нам удалось, но дело в
другом, -
уклончиво поблагодарил Стропов. - Как видите, можно двигать науку вперед и без
всяких
ненужных изысков. И только так, прямо и беспроигрышно, ее и можно двигать
вперед, Павел
Андреевич, только так! Знаете, последнее время все чаще поговаривают, что в
институте
Лапина всерьез занимаются кибернетикой. Вроде бы большой отдел, некий доктор
наук
Гродницкий...
Муравьев молча слушал с отвердевшим, замкнутым и даже несколько скучающим
лицом,
показывая, что околонаучными разговорами он сыт по горло и они его мало
интересуют, и
Стропов про себя отметил это.
- Ростислав Сергеевич крупный ученый, но доверчив, доверчив, - сказал он. -
Помните, у Пушкина? "Гений простодушен". Гм-м, да, эта черта за ним водится.
Кого только
он не подбирает в свой институт! Я отношусь к нему с почтением, его репутация
ученого
безупречна, однако в его окружении много случайных людей, отсюда выплывают самые
поверхностные идеи... а все из-за окружения...
- Доктор Гродницкий действительно служит в институте у Лапина, но, как мне
известно,
он занимается вопросами электроакустики. - Муравьев, сдерживая чувство неприязни
к
собеседнику, стерто улыбнулся. - Это вписывается в профиль научных и
практических
разработок института Лапина...
- Может быть, может быть, - неопределенно отозвался Стропов. - А все-таки,
Павел
Андреевич, почему вы спросили мое мнение о создании научного центра? Откуда это
идет?
- Одни смутные толки, пока ничего более, - уклонился Муравьев, и Стропов
снова
энергично подтвердил свое крайне отрицательное отношение к этой идее, и они
разошлись.
Между тем время катилось себе не останавливаясь, зерно, зароненное в свое
время в
подходящую почву, проклевывалось, прорастало, крепло, идея вырисовывалась
отчетливее,
обретала все новых сторонников и врагов и однажды, вроде бы в самый неподходящий
момент,
открыто выплыла на поверхность, и ее уже нельзя было не заметить... Муравьев,
продолжая
одинаково ровно относиться и к сторонникам, и к противникам брюхановской идеи,
однако с
точностью непогрешимого хронометра продолжал регистрировать малейшее замечаемое
им
противоборствующее движение именно в этом направлении; он и без Стропова знал,
что такая
идея не могла родиться у самого Брюханова, человека в науке еще нового, и, в
свою очередь
перебрав не раз ближайших советников и экспертов Брюханова, остановился на
Лапине и, уже
однажды остановившись, убеждался в своей догадке все больше и больше, и так как
именно с
Лапиным у него издавна сложились отчужденные, порой переходившие в прямую
враждебность отношения не только служебного, но и чисто человеческого характера,
он,
мысленно еще раз прикинув сторонников и противников идеи единого научного
центра, увидел,
что противников гораздо больше, их соответственные связи и вес не оставляли
Брюханову ни
малейшего шанса на успех, и хотя Муравьев не раз наведывался в экспертную
группу, уже
как-то незаметно созданную и разрабатывающую эту проблему, и хотя он не раз и не
два
колесил в ее составе по стране, обсуждая предполагаемое местоположение будущего
единого
научно-производственного центра, в душе он твердо был убежден, что никакого
центра не
будет и быть не может, что руководство институтов, входящих в главк, и ведущие
ученые не
захотят ехать из Ленинграда, из Москвы, из привычных условий и отношений, хотя
бы за сто
километров и что даже не в этом основная причина, а в чувстве боязни у того же
Стропова
потерять самостоятельность и в новых, непривычных условиях подвергнуть самому
беспристрастному экзамену свою научную дееспособность...
Раскладывая все "за" и "против", Муравьев уже видел отрицательный исход
дела;
приходила ему мысль, что надо бы откровенно высказать Б
...Закладка в соц.сетях
