Жанр: Драма
Любовь земная 2. Имя твое
...оропиться некуда, воскресенье,
сказал он себе, у
Тани вчера был незнакомый, хриплый от напряжения голос, и Грачевский Борька
прав, почему,
собственно, нужно избегать девушку, которую любишь, которая нравится и которая к
тебе явно
неравнодушна, из-за того только, что ее отец твой шеф и известный ученый, и
обыватели
скажут, что ты делаешь карьеру? Обыватели всегда найдут, что сказать. И из-за
этого только
испортить себе жизнь? Теперь-то чего ему бояться, он уже доказал свое; в космосе
работает
созданная по его идее и под его руководством приемно-передаточная аппаратура
невиданной до
сих пор чувствительности. Да, именно ему поручено возглавить создание
криогенной,
охлажденной почти до абсолютного нуля космической станции, стать главным
конструктором
института криогеники, именно это, а не Таню, Грачевский имел в виду... ну и
пусть.
2
Николай поспал часа два-три; его разбудил телефонный звонок. Он сонно
дотянулся до
трубки.
- Да!.. Что? - тут же подобрался он. - Привет, Валера... Да... нет...
Ничего не
выходит пока... Эти приемные устройства вместе с охладителями нужно вогнать в
отведенные
габариты, то есть ровно в четверть того, что они занимают сейчас... Разумеется,
думаю...
пока...
Осторожно опустив трубку, он откинулся на спину, вспоминая всю вчерашнюю
ночь, свой
разговор с Грачевским, заложил руки под голову. Взглянув на часы, он вскочил
было, но тут же
опрокинулся вновь, он забыл, что сегодня воскресенье, сегодня не грех бы и
отдохнуть,
отключиться от всего... Вчерашнего дня Грачевский ему не простит никогда, это
серьезный
противник, бороться он будет до конца. За его спиной стоит сильная группа - все
противники
Лапина с академиком Строповым во главе.
Николай поймал себя на мысли, что старается думать о чем угодно, только не
о работе;
больше всего ему сейчас хотелось вскочить, одеться и броситься к Тане, и опять
он пересилил
себя и весь день листал последние номера американских и английских журналов,
стараясь хоть
за что-то зацепиться. Если глаза уставали, он начинал думать о своем главном
детище -
первой криогенной космической станции, проект которой еще только разрабатывался,
был еще
только у него в голове и у самых близких его единомышленников, или, вспоминая о
каком-нибудь неотложном деле, начинал звонить, нарушая введенное им самим
негласное
правило - не тревожить по воскресеньям никого из своего окружения без
необходимой на то
причины.
Часовая стрелка незаметно скакнула за пять, он поискал глазами
продолговатое, длинное
зеркало, подошел и стал перед ним, с напряженным любопытством осматривая себя с
ног до
головы еще и еще раз; одет он был в синий спортивный шерстяной костюм,
подчеркнуто
небрежно и ловко обтянувший сильное, тренированное тело, длинные, прямые поги,
мускулистый живот, грудь, широкие плечи. На моложавом лице светились
внимательные серые
глаза, женщины любили эти глаза, и размашистые темные брови, вот только
подбородок...
впрочем, подбородок как подбородок, ничего выдающегося... Он нахмурился; вот
этим он и
смущает седобородых мужей, нельзя так простодушно, по-детски улыбаться; это
ребенку
сродни, но ведь ребенку не приходится драться за новый институт, не приходится
делать
сообщения на ученых советах, где каждый второй ждет не дождется твоего провала;
ведь ни
для кого не секрет, что именно профессионалам-то труднее всего понять друг
друга. Такая
улыбка нравится женщинам, недаром они к нему липнут. Бросить, что ли, заниматься
гимнастикой и отрастить живот посолидней?
С двенадцатого этажа было хорошо видно широко разбросанное окрест
пространство
крыш, антенн, нагромождение домов, и доносился непрерывный гул улицы; солнце
садилось
после жаркого, долгого дня. Николай увидел на крыше соседнего дома запутавшегося
хвостом
в решетке бумажного змея; иногда ветер отрывал его от железа, приподнимал,
пытался унести
прочь, и Николай с интересом наблюдал за этими судорожными рывками несколько
минут;
кто-нибудь из мальчишек, очевидно, долго мастерил его и радовался, когда
запустил, и долго
бежал вдогонку...
Когда раздался неожиданный звонок, Николай непонимающе оглянулся и с
удивлением
пошел открывать; в эти часы, в воскресенье, к нему мало кто наведывался;
принужденно
улыбаясь, перед ним стояла Таня. Он непонимающе поглядел на ее загорелую длинную
шею,
опустил глаза ниже и, чувствуя в себе какую-то сковывающую вязкость, неловко
поправил
волосы; его растерянность передалась ей, и она еще больше испугалась своей
смелости, чем в
первую минуту, но было уже нельзя уйти, и она решительно переступила порог - она
просто
не могла уйти и не хотела.
- Здравствуйте, Николай Захарович, - сказала она, внезапно подумав, что
совершенно
глупо одета, и оттого чувствуя коленями какую-то голую неуютность и еще больше
краснея:
нет, нельзя было идти к нему в этом сверхмодном коротком платье; она посмотрела
ему в глаза,
прося его помочь и понять, и он скованно улыбнулся в ответ и тоже прямо
посмотрел ей в
глаза, как бы говоря, что все правильно, все идет как надо и не может быть
иначе.
- Здравствуйте, Таня, - ответил он, справляясь с собою, - проходите.
Оп протянул было ей руку, но тут же опустил и опять ободряюще ей улыбнулся,
как бы
говоря, что все идет отлично, но лучше бы ей не приходить, что она еще всего не
понимает и
вряд ли когда-нибудь поймет, что она красива и хороша, но все равно лучше бы ей
не
приходить, и он увидел, что у нее сейчас изумленные, тревожные и радостные
глаза, и все
умолкло, и все отступило, и любящий отец Лапин, и завтрашний день, и проект, и
то, что в
последнее время не ладилось с новым приемным устройством. Таня сняла с плеча
сумку на
длинном ремне и медленно протянула ему; он взял, повесил ее на крючок.
- Таня, - с трудом сдерживая детский, щенячий восторг, сказал он, - это
грандиозно,
что вы пришли... Таня, Таня, - закружил он ее по компате, - как вы догадались
прийти?
- Ай-ай-ай, Николай Захарович, такой солидный человек, всячески
награжденный и
отмеченный, автор первой в мире монографии по криогенике, и радуется приходу
девчонки, да
еще в мини-юбке... - она приостановилась, потому что ей не хватило воздуха. Ей
хотелось
плакать, сжало горло от жесткого, болезненного чувства: она любит, любит, любит
этого
человека, только его; это ее мужчина, она умрет без него, она уже несколько лет
умирает без
него, а в его присутствии только хохмит, дразнит его, говорит пошлости или в
лучшем случае
молчит, забившись в угол.
- Вы забыли добавить, Таня, что я разрабатываю совершенно уникальную
программу и в
случае успеха...
- Я это знаю от отца, - остановила его Таня.
- Сколько мы с вами уже знакомы? - спросил Николай, не находя возможным
заводить
сейчас разговор именно об ее отце.
- Вы пришли в первый раз в наш дом, когда я ходила в седьмой класс, -
засмеялась
Таня, - и у меня был пузатый желтый портфель, очень старый. Он мне почему-то
очень
нравился, и я с ним рассталась только в девятом. Вы были тогда лет на десять
моложе и уже
сделали какую-то нашумевшую работу...
- Да, я, кажется, помню этот портфель, - задумчиво заметил он и, взглянув
на
заваленный бумагами и всякой чертовщиной стол, подумал, что она пришла не
вовремя; он
ничего, ничего не сделал сегодня, а надо бы серьезно подготовиться к завтрашнему
дню,
несомненно, его ожидает отменная трепка, даже не исключено, что попытаются
напрочь
перечеркнуть проект: это можно сделать и через вторые, третьи руки; можно бы
покончить со
всем этим одним ударом, если хорошенько подготовиться, продумать все до самого
конца,
иногда ему это удавалось с ходу. Убежденные и одаренные не испугаются,
испугается всякая
мелюзга, посредственность, но ведь и это не самое главное, отбиться от полчищ
бездарностей,
которые совершенно безглазо, как термиты, все пожирают на своем пути, все
приводят к
коэффициенту собственных возможностей.
Попросив Таню подождать и извинившись перед нею, он позвонил Валерке,
почему-то
именно ему, и, сердя его, долго говорил об отвлеченных вещах; ждал, бросит или
нет Валерка
трубку, но тот не бросил и дослушал до конца, и Николай смутно обрадовался
этому: "Ну,
простите за вторжение, значит, мы договорились насчет гелия?" - сказал он и
положил трубку.
Он вдруг понял, что ничего завтра пе будет, никакого обсуждения, никакой
комиссии. Это было
подспудное чувство, перешедшее в мгновенную чугунную уверенность, оно беспокоило
его
еще до разговора с Валеркой, недаром же он позвонил ему ни с того ни с сего;
почувствовав
сильную усталость, он взял сигареты и закурил; надо все бросить и уехать куданибудь
к черту,
хотя бы ненадолго, на несколько дней; черт, как ощущается отсутствие Лапина, он
совершенно
ни о чем не может думать; кстати, поездку будет нетрудно устроить; только вчера
ему
предлагали путевку, сам Муравьев проявил по поводу этого отеческую заботу, да и
Аленка (на
той неделе забегал взглянуть на племянников, поболтать) все ругала его, что
плохо выглядит.
- Я еду завтра в деревню, к родным, - вдруг сказал Николай, садясь рядом с
Таней на
мягкий диван, где она уже давно пристроилась и курила, молча наблюдая за ним. -
У меня там
отец и мать, Ефросинья Павловна и Захар Тарасович, я не был у них уже столько
лет... только
писал письма и посылал деньги. Кстати, езды двое суток всего, но я все там
забыл! Зачем вы
курите?
- Возьмите меня с собой, Николай Захарович, - попросила Таня. - Я куплю
билет на
свои деньги, я не стану мешать вам, просто мне очень хочется взглянуть на то
место, где вы
родились.
- Что это вам вздумалось? - недовольно проворчал оп. - Вам еще там не
понравится...
Удобств никаких, туалет во дворе...
- Почему вы меня никогда не принимаете всерьез, Дерюгин? - она с трудом
удерживала
слезы. - Чего вы боитесь? Моего нападения на вас? Возьмите меня с собой. Я
вообще не буду
вам мешать. Вы меня даже не услышите. Хотите, я брошу курить?
- Слушай, Таня, - внезапно рассердился он, - давай кончать эту волынку.
Встань.
Она удивленно поглядела и встала; он положил руки ей на плечи, и она
увидела, что он
очень бледен, в лице появилась нездоровая рыхлость, она этого раньше не
замечала; нет, нет,
она не знала, почему она его любила, как ей казалось, всегда, постоянно, с того
самого дня, как
он появился у них в доме, горячий, взволнованный каким-то своим спором с отцом и
ее
совершенно не замечавший, хотя она раза два-три под разными предлогами
прошмыгнула в
кабинет отца; да, у него хороши были губы и глаза, но он не замечал ее даже
рядом.
- Ты совсем не о том думаешь, Тапя, - сказал он неожиданно. - Вовсе нет, не
это меня
удерживало...
- Нет, нет, не надо ничего говорить и обещать, - сказала она. - Я поеду с
тобой. Ты
ведь не осмелишься сказать мне "нет" сейчас. Ты должен знать, у меня еще в
институте... да, я
должна тебе сказать, я думала, что это была любовь.!. Потом мы расстались... Его
звали
Андреем...
- Зачем мне это знать? Хорошо, я согласен, едем в деревню. Но я так долго
не был у
матери с отцом...
- Какое это имеет теперь значение!
Она потянулась к нему, и он поцеловал ее; она зажмурилась, и ему стало
легче, мягкий,
ласкающий свет, льющийся из ее глаз, мешал ему.
- Попимаешь, Таня, отныне все, что бы я ни сделал, будет связываться с
именем твоего
отца, - он почти оттолкнул ее и, упрямо вздернув подбородок, уткнулся взглядом в
уродливый
пятиугольный стол на тоненьких металлических ножках, запоздало удивляясь, где
только он
разыскал такую гадость. - В конце концов и это не важно, такие трагикомедии в
принципе
вероятны, но не имеют отношения к конечному результату. Я другого боюсь, вдруг
во все это
вмешался господин случай и все это ошибка, обыкновенный математический расчет
здесь не
поможет. - Он засмеялся. - Не бойся, это все волны, я не могу любить, дать
счастье
женщине, ты мне нравишься - и все, понимаешь - и все! Ты ни на что не можешь
рассчитывать, - повторил он, присматриваясь к ее потухшему лицу. - Не обижайся
на меня,
Таня, любить по-здоровому, безумно, я уже не могу. Ты непременно хочешь ехать со
мной?
- Непременно! - передразнила она. - Мне непременно хочется взглянуть на ту
землю,
где родятся вот такие бесстрастные знаменитости... Да, я поеду, это к тебе не
имеет отношения,
просто я так хочу. Для нас это будет последний порог, или мы его перешагнем
вместе, или
кто-то из нас один, а второй просто повернет назад. Давай я съезжу за билетами в
предварительную кассу, деньги есть. Хорошо?
- У меня тоже есть деньги, - сказал он и впервые почувствовал отчуждение,
увидев ее
холодно-замкнутой, с узкими, опущенными плечами, отчего шея казалась длиннее, с
еще
детски пухлым ртом, в приподнятых уголках которого уже таилась женская
жестокость; она
смотрела на него далекими, не принадлежащими ему глазами и была в своем детском
высокомерии похожа на пришелицу из иного мира; она была красива, и запоздалое
чувство
ревности шевельнулось в нем; красота относится к той же категории, что и талант,
даже злая
красота обогащает мир, подумал он, за что она может меня любить? Времени у меня
нет и
никогда не будет; она ведь умна и понимает, что быть все время рядом и тешить ее
красоту я не
смогу, за что же она может меня любить? Просто она, наверное, пытается залечить
душевную
свою рану, ту самую, полученную в институте, тут я и подвернулся...
Он снова мельком оглядел себя в зеркале; на него глядел подозрительный тип
с
припухшим, изъеденным бессонницей, желтоватым лицом, со сросшимися гнедыми
бровями;
он поморщился. Гм, черт, все это пижонство, это их объяснение, все ненатурально,
девчонка
напичкана до ушей романтикой, ей хочется жертвовать собой. Но при чем здесь он?
Он не
имеет права привязывать ее, такую хрупкую, самонадеянную, к своей железной
колеснице, но
он хотел иметь ее рядом; по закону, который не в силах рассчитать и объяснить
никакой
электронный мозг, он хотел ее; в силу своего проклятого характера он уже
отважился
схватиться сам с собой; тот, второй, проклятый, разрешил, чтобы девушка
понравилась ему, но
он в любое время мог приказать себе прекратить этот процесс; он был тоже всего
лишь
отдельная система, отдельная замкнутая цепь, и процессы в ней должно и можно
было изучать;
сейчас он забыл все, и то, у чего не было ни законов, ни формул, ни здравого
смысла, накрыло
его с головой, придвинулось к нему где-то у самой последней грани; он подошел к
Тане и
опустился перед ней на колени, сильно сжимая руками ее ноги.
- Таня, я устал, я больше не могу, я больше не могу так, - признался он,
запрокинув
лицо, и это было сейчас лицо не мужчины, а мученика, но Таня подумала, что оно и
сейчас
прекрасно, какой-то странный блеск сочился из его глаз. - Ты ведь ничего не
знаешь... у меня
все распадается, мозг распадается, я сам исчезаю... Ты можешь спасти меня, но
зачем?
У него на лице появилась слабая, стертая усмешка, он смеялся над своими
словами, но
Таня знала, что слова его - правда; она ничего не сказала; его руки обхватили ее
ноги где-то
выше колен, и она прислушивалась к этим осторожным рукам, она не хотела спугнуть
их и
стояла не шевелясь; еще рано торжествовать, но все-таки, кажется, она победила;
то темное и
враждебное, что всегда мешало подступиться к нему, на время отступило, сама она
тоже
опустилась на колени, чтобы видеть его глаза.
- Как ты не похож ни на кого, - сказала она с трудным, почти пугающим
спокойствием. - Даже на моего папу не похож - удивительно!
- Что же тут удивительного? - рассмеялся Николай, этим смехом словно
сбрасывая с
себя удушливый панцирь, охватывающий его, как ему казалось, вообще с самого
начала
жизни. - Что тут удивительного? - повторил он тихо, больше самому себе, - Лапин,
Танюша, огромная личность, это только потом, потом... не скоро поймут. И потом,
уже поздно,
тебе пора идти.
- Не пойду, - враждебно сказала Таня, с чуткостью улавливая все те смены
настроения
и борьбы, что происходили в нем. - Я сегодня у тебя останусь, молчи, это не твое
дело, это
никого не касается, я даже тетке не стану звонить... Хотя нет, ей я позвоню и
все скажу, она
тебя чуть ли не больше меня самой любит...
Через неделю они уже сошли на маленькой зеленой станции под названием
Старо-Густищи; Таня в пыльнике, низко повязанная косынкой, с любопытством
наблюдала за
странно одетыми людьми с мешками и корзинами, за молодой женщиной-стрелочницей в
форменной одежде, пронзительно свистевшей неподалеку и махавшей флажками; вокруг
станции было много длинных складов; когда они вышли в небольшой пристанционный
садик с
клумбами и скамейками, обтрепанная курица важно провела мимо них десятка два
цыплят;
Таня надула губы и рассмеялась. Ей все казалось нереальным, и пыльные дорожки, и
курица с
цыплятами, и высокие острые тополя, зелено возносившиеся со всех сторон над
низеньким
зданием железнодорожной станции, и то, что они с Николаем здесь, где-то в
глубине России, и
что за ними должен приехать брат Николая, Егор, колхозный бригадир, и подвезти
их на
лошади в село Густищи, за семь километров от железной дороги.
- Давай здесь и посидим, - предложил Николай, указывая на скамью под густой
и
пыльной акацией. - Ты посиди возле чемодана, а я на базар схожу, здесь почти
рядом, если...
если он по прежнему на старом месте.
Тане и самой хотелось сходить на базар и посмотреть, какие бывают базары в
пристанционном местечке, но она решила не возражать, смахнула со скамейки пыль и
села;
Николай пристроил рядом с ней чемодан и рюкзак и ушел; ей показалось, что он
взволнован и
торопится. Ну что ж, сказала она себе рассудительно, у каждого в жизни есть свои
воспоминания, и каждый имеет на них свое особое право; пусть походит, вспомнит
детство,
вдохнет его знакомые запахи; Таня была почему-то убеждена, что только запахи не
забываются,
запахи отца, матери, любимой вещи; а вот здесь пахнет пылью, мазутом и еще чемто
непонятным; мимо нее два или три раза прошел высокий смуглый парень с
засученными
рукавами на волосатых руках и в странной, почти не видной в его буйных кудрях
кепочке; Таня
заметила, что он всякий раз пристально останавливается взглядом на чемодане, и
шевельнулась; пусть он не думает, что она спит, вполне вероятно, какой-нибудь
довольно
презренный гражданин, ни в советскую промышленность, ни в колхозпое хозяйство
идти не
желает и занимается всякими побочными делами. Вернулся Николай, принес
земляники, Таня
недоверчиво глянула в газетный кулек.
- Она, кажется, немытая, - неуверенно предположила она, вопрошающе поднимая
глаза
на Николая, и тот засмеялся.
- Она в лесу росла, чистая, - возразил он, бросая в рот ягоду за ягодой и
поддразнивая
Таню, по его примеру тоже ставшую есть землянику; она осторожно, стараясь не
глядеть на
старую, вероятно, прошлогоднюю газету кулька, брала ягоду и клала в рот; прошел
еще один
поезд, теперь уж на Москву, и народу на станции стало еще меньше; день
разгорался, и Тане
пришлось снять пыльник; прямо из пристанционного садика в одну сторону
открывалось поле с
рожью, и в самом начале его видна была темная проселочная дорога; и оттого что
вокруг было
много зеленого и Таня долго глядела на рожь, небо тоже ей показалось с
прозрачной зеленью.
- И все-таки я люблю тебя, Коля, - грустно сказала Таня, вспоминая
отцовское лицо,
как-то безнадежно опущенные углы губ, когда она сообщила ему после его
возвращения из
Лондона, что едет в деревню с Дерюгиным. И так как в ответ на ее слова Николай
по-прежнему
молчал и бросал и рот ягоду за ягодой, Таня опять вернулась к мысли об отце;
почему-то вот
уже несколько дней она мучилась раскаянием, она никак не могла забыть выражения
его лица;
Таня могла бы поклясться, что отцу было просто больно, хотя она не раз говорила
ему и
раньше, если у них заходил разговор о Дерюгине, что она любит его и будет ждать
еще сколько
угодно, но своего добьется, и попросила не портить ей жизнь, не вмешиваться, она
согласна
быть с таким человеком, как Дерюгин, без всяких росписей и загсов. Пожалуй,
больше всего ее
удивило и даже испугало, что она, оказывается, почти не знала отца; она никогда
бы не могла
предположить, что он способен опуститься до таких мелочей, для нее он всегда был
таинственным и блестящим космосом, холодным полем, где не менее бесстрастно
рождались,
гибли, сталкивались идеи, где за коряво написанной формулой стоял огромный мир
абстракций, где все, даже самое сокровенное движение человеческой души, могло
быть
объяснено, и высчитано, и закреплено на клочке бумаги, и вдруг - почти боль в
этом лице, и
по какому пустячному поводу - взрослая дочь отыскала своего мужчину. Но и ей
почему-то
было жалко отца, он теперь совсем одинок, хотя пытается это скрыть внешней
колючестью,
все-таки он носил ее на руках, дарил ей игрушки, укладывал спать, строя смешные
рожицы.
Она засмеялась своим воспоминаниям, в то же время удивляясь спокойствию
Николая, он
почти не замечал ее сейчас и все что-то искал, жадно ощупывал глазами. Опять
показался
смуглый молодой гражданин в кепочке и, потоптавшись в сторонке, несмотря на
враждебный
взгляд Тани, направился прямо к ним, поднимая пыль с дорожки носками парусиновых
туфель,
в ходьбе он ставил их как-то носками внутрь. Явно намеренно он, приблизившись,
стал к Тане
боком и, сдерживая густой голос, спросил у Николая, не к Дерюгиным ли они в
Густищи, и
Николай ответил, что да, в Густищи и к Дерюгиным, и стал пристально и, как
показалось Тане,
растерянно присматриваться к смуглому парню, и тот, с большим потным пятном на
рубашке,
хорошо видным Тане, спросил:
- Ты ж Колька Дерюгин?
- Постой, постой, - сказал Николай с незнакомой Тане окрепшей интонацией в
голосе. - Постой... Неужели Егорушка?.. Точно, Егорушка! Ну, брат, вымахал! -
растерянно
добавил он, топчась на одном месте и неловко пододвигаясь к Егору, бывшему
значительно
выше его ростом. Они обнялись; широко раскинув длинные руки, Егор сгреб Николая
в охапку;
Таня испуганно смотрела на них; никогда бы она не могла и подумать, что у
Николая может
быть такой непохожий и такой громадный брат, если бы не было стыдно, она
обязательно
вмешалась бы и попросила не тискать Николая так сильно; выбравшись из объятий
Егора,
Николай отбросил взлохмаченные волосы со лба, рассмеялся.
- Знакомься, Егор, - кивнул он, показывая на Таню. - Это Таня... Ты уж с
ней полегче,
а то придется мне сразу вдовцом остаться. Знакомься, знакомься - Таня.
Заученно улыбаясь, Таня протянула Егору руку, и в тот самый миг, когда его
острые
зрачки встретились с ее глазами, она сразу поняла, что перед нею человек умный и
добрый, и ей
захотелось понравиться ему; прикосновение к его ладони напомнило ей литое
железо, и она
еще раз отметила непохожесть всего, что здесь видела, на ее прежние
представления о жизни.
- А я смотрел на вас, - сказал Егор, слегка прищуриваясь, - все боялся
подойти. Вы
так на меня глядели...
Таня покраснела, и, выручая ее, Николай спросил:
- Ну как там мать? Что отец?
- Вот приедешь, увидишь, - неопределенно отозвался Егор, - ты ведь,
кажется, лет как
десять не мог выбраться... Мать тебе там все сосчитает, - он улыбнулся и
заторопился. -
Телеграмму вчера получили, ну я и за вами, на мотоцикле... у меня свой, с
коляской. Это
ваши? - он кивнул на чемодан и рюкзак, легко подхватил их, и как Николай ни
старался взять
у него что-нибудь из рук, он не дал, и сейчас было особенно видно, насколько он
здоровее и
моложе Николая, даже сквозь сильный, ровный загар у него проступал по всему лицу
румянец,
и в движениях чувствовалась сила и легкость, и еще Таня с ревнивым чувством
отметила, что
Николай несколько сутуловат и уже лысеет со лба.
- Мотоцикл тут у меня рядом стоит, вон за углом, - на ходу говорил Егор. -
Купил,
понимаешь, бригадиром после армии работаю, мотаться приходится с утра до ночи,
все не
успеваешь. Мать сначала ворчала все, разобьешься где-нибудь, говорит, а потом
ничего,
привыкла.
- Как она здоровьем-то? - спросил Николай, пытаясь припомнить, какое у
матери было
лицо в последнюю их встречу, но смех Егора помешал ему.
- Мать-то? Да она у нас в доме первый командир... Вот и мой трамвай, -
сказал он,
указывая на мотоцикл. - Багаж мы в коляску, туда же и Татьяну...
- Зовите меня Таней, - попросила она и засмеялась. - Ох, боюсь я, вероятно,
у вас не
принято с невестой приезжать?
Она уловила быстрый взгляд Егора, он какой-то тряпкой вытряхивал из люльки
мотоцикла пыль и при словах Тани на мгновение повернул голову.
- Да что ж у нас, - сказал он все с тем же ровным дружелюбием, - у нас, как
и везде у
людей. Садись, Таня, сюда, а Колька сзади меня, на седле поедет. В другой раз
надумаете
погостить, небось уже "Москвичом" разживусь.
Две женщины, очевидно знавшие Егора, остановились неподалеку и стали
разглядывать
Таню, время от времени обмениваясь впечатлениями и пересмеиваясь, и, когда
наконец
мотоцикл сорвался с места, Таня облегченно вздохнула; вполне вероятно, что это
был ложный
шаг с ее стороны - напрашиваться ехать с Николаем в деревню. Ну что ж, терпи
теперь, раз
напросилась, деваться некуда; сначала они ехали по широкой асфальтовой дороге,
затем
свернули на отвод, в сторону, прямо в поле высокой цветущей ржи, и вслед за ними
потянулся
рыжий хвост пыли; Таня сбросила с головы косынку и жадно озиралась по сторонам;
побаиваясь за свой груз, Егор не спешил, и Таня иногда протягивала руку и
хватала мягкий
усатый колосок. Они выехали на пологий холм и с его вершины сразу увидели село с
полуразрушенной старой церковью, с рекой и с запрудой на реке, и ряд старых
зеленых берез
на околице, был виден и лес, подступавший с одного края совсем близко к селу, и
зеркало
довольно большого озера; Егор остановил мотоцикл и не оборачиваясь сказал:
- Ну вот они и есть, наши Густищи... тут мы с Колькой появились на свет
белый. Все,
наверно, забыл, братуха, а?
- Нет, кажется... Издали думаешь, что и забыл, а коснешься - рядом, как
никуда и не
уезжал. Ты, Егорушка, помнишь, в детстве-то, сразу после войны, на уток ходили?
- Помню, как не помнить, - отозвался Егор, всматриваясь в сторону села,
...Закладка в соц.сетях
