Жанр: Драма
Сон о кабуле
...показалась Белосельцеву желанной и единственно верной.
Бессмысленно и нелепо было здесь оставаться. Его роль и задача состояли в том, чтобы,
усваивая непрерывный эмпирический опыт, обрабатывая аналитическим разумом
множество разрозненных, случайно набегающих фактов, создать уникальную картину
действительности. Обнаружить ее среди страхов, заблуждений, неполного,
незавершенного опыта. За этим, используя его уникальный дар, направил его в Кабул
генерал. Этим он станет заниматься здесь, в Кабуле, и позже, в других поездках. Сейчас и
во всю остальную жизнь. И наивны, бессмысленны его непрерывная жажда впечатлений,
утоляющих не разум разведчика, а глубинную, не связанную с профессией страсть.
Обретение иного, помимо профессии опыта, за которым послал его кто-то, неведомый,
властный, вменил добывать уникальное знание о собственной жизни и смерти. И если он
сейчас не уйдет, не выскользнет в потаенную дверь, его найдут поутру на клетчатом
грязном полу пробитого пулей. Знание не будет добыто.
- Я возьму автомат, - сказал Белосельцев, привыкая к темноте, высматривая на мутных
черно-белых клетках упавшее оружие.
Замигали глазницы печей. Звуковая сигнализация известила о завершении выпечки.
Створы печей открылись, и из них, чуть подсвеченные изнутри, повалили и покатились
буханки. Их никто не подбирал, не подставлял деревянные лотки. Они сыпались прямо на
пол, с приглушенными стуками, наваливались темной горой, от которой откатывались,
как мягкие колеса, круглые ковриги.
- Нету рабочих... - сокрушался директор. - Все на постах...
Опять загрохотало за окнами. Пули ворвались в цех, зякнули о кафель, лязгнули о
нержавеющую сталь автоклавов, зажгли на секунду желтые бенгальские искры.
Белосельцев лег на пол, по-пластунски, работая локтями, подтягивая к животу колени,
пополз. Мимо горячего автоклава, в котором продолжало урчать и сбиваться тесто. Под
нависшей трубой, сквозь которую сыпалась невидимая мука. Огибал горячую,
благоухающую груду хлебов, от которой струилось едва различимое золотистое сияние.
Вокруг каждой ковриги свой слабый светящийся нимб.
Снова ударила очередь, пролязгала по кафелю. Белосельцеву показалось, что пули
погрузились в гору буханок. Остановились в хлебе, как в живом теле. Это тело,
сотворенное из пшеничных зерен, защитило его. И он благодарно подумал о хлебе,
который был сотворен из пшеницы того давнишнего поля, вдоль которого с мамой шли по
узенькой тропке, и рядом, светящаяся, пронизанная солнцем, стояла стена стеклянных
колосьев, трепетала белая бабочка, голубел василек.
Это видение на грязном полу под обстрелом посетило его мимолетно, и он благодарно и
суеверно подумал о васильке и о бабочке.
В окна стреляли, словно нащупывали его на полу, клетка за клеткой, как в игре "морской
бой". Он натолкнулся на откатившуюся буханку. Взял ее, прикрываясь, как каской,
чувствуя горячую твердую корку и глубинную мякоть. Окутываясь хлебным духом, как
непроницаемой броней, видя исходящее от хлеба сияние, он полз, умоляя кого-то, быть
может, ковригу хлеба, чтобы его сохранили от пуль.
Дополз до убитого. Уперся лицом в башмак, перемещаясь вдоль длинного тела.
Бессознательно положил ему на спину буханку. И найдя в темноте автомат, почувствовал
после теплого упругого хлеба холодную сталь оружия. Испытал похожее на дрожь
возбуждение. Он был вооружен. Был в бою. Был вместе с директором, охранявшим завод.
Занял место убитого в перестрелке рабочего. Был защитник завода, защитник хлеба,
защитник Кабула. Стал частью сражения, в которое его толкнула судьба. Стал частью
революции, которую призван был наблюдать. И это моментальное острое чувство совпало
с лязгом затвора, который он передернул.
Снаружи послышался нарастающий лязг и трясение. Близко ахнула танковая пушка.
Заскользили, заметались по потолку белые снопы прожектора. Свет вспыхнул, озаряя цех,
раскатившиеся по клетчатому полу буханки, убитого человека и круглую ковригу у него на
спине. И в цех, выставляя вперед автоматы, вбежали "командос" в серо-зеленых мундирах
с серебряными эмблемами на груди.
- Товарищ Абдоль!.. - послышался голос Сайда Исмаила. - Мы их прогнали!..
Директор, бодрый, резкий, шел ему навстречу, сжимая пистолет изувеченной,
зачехленной в перчатку рукой. Проходя мимо Белосельцева, взмахом приглашал его за
собой, в свое дело, в свое сражение, участниками которого они оба являлись.
Солдаты "командос", закинув автоматы за спину, подносили к печам деревянные лотки.
Открывались жерла печей, румяные, пышные ковриги сыпались на лотки, ударяли о руки
солдат, о приклады, о стволы автоматов. Черная сталь была осыпана мукой, пахло
ружейной смазкой, горячим хлебом, жаркие ароматы носились по цеху. Белосельцев
держал добытый в бою автомат, и в этом сочетании хлеба и оружия, пшеничной плоти и
легированной стали чудились извечные символы человеческой природы, знаки всех
времен и народов, гербы всех революций, войн, и он, перепачканный белой мукой, с
черными от порохового нагара руками, жил под этой геральдикой. "Хлеб и оружие, -
думал он. - И еще кровь..." Он смотрел на красное, размазанное по клетчатому кафелю
пятно в том месте, где убили рабочего.
Он прошел по ветреному заводскому двору, сквозь который двигались солдаты, группы
вооруженных рабочих. Вышел из ворот на улицу. Размыто светили фонари. Кварталы с
рябыми метинами блеклых огней, горбились ветхими домами, топорщились ломкими
крышами. Казались бесконечной мусорной грудой, в которую забилась испуганная жалкая
жизнь. Здесь же стояли танки, ровно дрожали моторами. Строились солдаты "командос".
Нелепый и старомодный, похожий на железную, поднятую на колеса ладью, стоял
знакомый транспортер. В его открытом коробе лежал дорожный баул Белосельцева,
жестяная коробочка с пойманной джелалабадской бабочкой. На ее хрупких прозрачных
крыльях, среди разноцветных прожилок, тайнописью были запечатлены сцены боев и
допросов, молитвы и страхи - дорожный дневник его опасных странствий. Там же, в
целлофановом свертке, хранился бутон красной розы.
Он стал искать Сайда Исмаила, чтобы тот доставил его в отель. Он увидел у танка группу
военных, освещенных металлическим светом танкового прожектора, сквозь который
пролетал синий дым выхлопов. Полковник Азис держал в руках стек. Офицер поднес к его
губам танковый шлемофон. Провод от шлемофона поднимался вдоль брони танка, исчезал
в люке. Полковник, не выпуская стек, что-то резко выкрикивал. Были видны его белые
зубы, худое почернелое лицо, провалившиеся глазницы, в которых воспаленно мерцали
бегающие глаза. Белосельцева поразила случившаяся с ним перемена. Казалось, его
проволокли на тросе по кабульским улицам, и камни, углы строений сточили его плоть,
покрыли тело ушибами и царапинами, измяли и изуродовали его лицо. Он был страшный,
черный, страдающий от нестерпимой боли. Его разорванные мускулы и содранная кожа
остались на мостовых, на тумбах улиц, на ступенях мечетей, на выступах горы Асмаи. Он
дергал запекшимися губами, выкрикивал в шлемофон:
- Противник рассеян!.. Проводим расчистку района!.. Занял оборону в районе
хлебзавода!.. Оказываем огневое воздействие!..
Белосельцев хотел подойти, высказать полковнику свое соболезнование и сочувствие.
Вспомнил, какое робкое нежное выражение было на его лице, когда жена его Маргарет
появилась на пороге их светлого милого дома, как он положил свою большую смуглую
руку на ее белые длинные пальцы. Теперь Маргарет, убитая и растерзанная, лежала в той
нарядной вилле в районе Картее Мамурин, где еще недавно Белосельцев любовался
драгоценными безделушками, выточенными из лазурита и яшмы, а полковник, черный,
словно его обожгли огнеметом, вел управление боем, нацелил танки на мятежный
квартал. Белосельцев не подходил, стоял в стороне, понимая, что не место и не время
сочувствию.
Появился Сайд Исмаил, возбужденный, вездесущий, возникавший неожиданно среди
неразберихи и смуты.
- По Майванду идет толпа!.. Жгут дуканы!.. Плохие люди ведут толпу в центр города!..
И опять Белосельцев испытал острую тревогу за Марину. Мятеж не щадил дома и дуканы,
не щадил священников и военных. Он не щадил женщин. Одна из них, убитая Маргарет,
лежала на маленькой вилле в районе Картее Мамурин. Другая, Марина, его милая,
находилась в отеле, и туда катилась слепая толпа.
- Едем в отель, - сказал Белосельцев. - Последняя услуга... В отель...
Из темных трущоб, из рыхлой мешанины глинобитных и деревянных домов, ударила
автоматная очередь. Из крохотной рыжей вспышки излетели трассеры, пощипали танки,
окружили офицеров, и один, тот, что держал шлемофон, упал. Другие, прячась от
выстрелов, кинулись к танку, укрывались за его черной броней. Полковник Азис остался
стоять. Держал выгнутый стек, смотрел в сторону стреляющих глинобитных домов,
словно выкликал еще одну очередь, умолял, чтобы она прозвучала, прекратила его
нестерпимую боль.
Он нагнулся. Поднял упавший шлем. Прижал к губам.
- Командирам танков!.. Подавить огневую точку!.. Прочесать район!.. Головному танку,
вперед!..
- Полковник Азис!.. - Сайд Исмаил кинулся к нему, протягивал руки, словно хотел
отобрать шлемофон. - Не надо танки!.. Мы пойдем в дома, скажем людям!.. Народ будет
слушать, поймет!..
Полковник не смотрел в его сторону. Только дергались черным блеском его жестокие
безумные глаза, будто он видел в темных домах кого-то невидимого, ненавистного,
отнявшего драгоценную и любимую женщину. Поднял стек, ударил им танк, словно
погонщик, направляя вперед упрямое тупое животное.
- Головному танку, вперед!..
На башнях трех танков одновременно вспыхнули прожекторы, словно у дремлющих чудищ
раскрылись ослепительные, всевидящие, полные огненной плазмы очи. Белый
искрящийся свет метнулся далеко вперед, проложил перед танками мерцающую белую
дорогу. И стал виден каждый камушек, обведенный тенью, собака, выгнувшая костлявую
спину, бородатый старик, ослепленный, заслоняющий локтем лицо. Свет озарял
шершавые стены и вывески, брошенную моторикшу, узкий, уходящий проулок, липко
мерцающий, словно политый маслом. Свет проникал внутрь утлых строений, настигал
испуганную ослепшую жизнь. И по этой белой, словно накрытой скатертью дороге,
выбрасывая синюю гарь, двинулись танки. Пушки вперед, белая сталь гусениц, долбящие,
бледно-огненные штыри пулеметных очередей. Качнулась, пошла вслед за танками цепь
"командос".
- Там люди!.. - закрыл лицо Сайд Исмаил, бессильный помешать слепому мерному
движению танков, которыми двигал не приказ, не воля полковника, а угрюмая,
управлявшая городом сила, выдавленная ненавистью на поверхность их темных
потаенных глубин.
Танки приближались к домам, развернули назад пушки, словно сдвигали на затылок
толстые кепки. Ослепительно, яркой слюдой, замерцало впереди стекло магазина,
красным лаком вспыхнула вывеска, и туда, в стрекозиный блеск слюды, в красный, как
лепесток мака, клочок ткани въехали танки. Продавливали, проламывали, погружали свои
тонны в глиняные стены, в ветхое дерево, в истлевшее железо. Захустело, задымило,
послышался стонущий крик, бессловесный вопль, тонкий хруст, похожий на звук
раздавленных ракушек, по которым ступает тяжелый башмак, разлетаются перламутровые
осколки, хлюпает расплющенный моллюск.
Белосельцев заболевшими костями, набухшими венами чувствовал, как танки проходят
сквозь беззащитную жизнь, оставляя за собой мокрый след. Гусеницы, крутя катками и
острыми натертыми траками, перемалывали утварь, посуду, ковры на полу, детскую
люльку в углу, медный сосуд на плите. В клубящемся, оставленном танками прогале чтото
стенало, испарялось, улетучивалось в дождивое кабульское небо. Полковник, сжимая
стек, смотрел на раздавленный город ненавидящими глазами.
Глава двадцать восьмая
Улица, по которой они пробирались в отель, была голой, липкой, словно освежеванной.
Хранила след пробежавшей смертельной судороги. Толпа, отхлынув, оставила смрад,
отзвуки стенаний, грязные метины на стенах, бесформенные рыхлые комья, парные
хлюпающие лужи.
Перевернутый на бок, вяло горел грузовик. Из дымящегося кузова рассыпались и краснели
раздавленными кляксами помидоры. Тут же чадил автобус. Передние покрышки уже
сгорели, он осел на обода, зловонно коптил резиной. На асфальте белело истертое в крупу
стекло, по которому пробежала лавина. Витрина дукана с сорванными жалюзи зияла
проломом, обрывками цветного тряпья. Напротив горел двухэтажный дом. Пожарные в
касках наращивали шланг, били водометом в огонь, из пламени валил жирный пар.
Броневик разворачивался, и Белосельцев прямо у колес на пустом асфальте увидел трупы.
Лежавший ничком афганский солдат с вялыми, переплетенными в падении ногами,
черной головой в луже крови, и двое в полосатых, как одеяла, накидках среди брызг и
потеков. Из открытого крана колонки голо, блестяще, дико била вода.
Из соседнего проулка, с металлическим воем, вынеслась бронегруппа, три "бэтээра" с
пылающими фарами. Едва не столкнулись с металлическим корытом, в котором тряслись
Белосельцев и Сайд Исмаил. В люке головной машины виднелась голова в шлемофоне,
беззвучно, сквозь рокот двигателей, раскрывался сквернословящий рот. Белосельцев узнал
в офицере Мартынова. Изумился их встречам в разных местах разворошенной,
стреляющей, истекающей кровью страны. Утром они расстались в Джелалабаде,
Мартынов ушел по трассе, сопровождая колонну КамАЗов, Белосельцев взлетел на
военном транспорте, а вечером бронегруппа Мартынова в сумерках Кабула едва не
разнесла пулеметами ветхий транспортер Белосельцева.
Они стояли, едва не касаясь бортами, и Мартынов, узнав Белосельцева, не удивляясь
встрече, кричал:
- Там эти суки мне на корму бутылку с бензином кинули!.. Пламя сбивал, новый бушлат
прожег!.. - он говорил так, будто эта весть о прожженном бушлате была главным
событием в обезумевшем, шевелящемся городе. - Я им покажу, сукам, как советский
"бэтээр" поджигать!..
Он махнул рукой, предлагая старомодной колымаге, в которой стоял Белосельцев,
встраиваться в их колонну. Спрятался в люк. Его "бэтээр", колыхая антенной, тронулся,
объезжая трупы, скользнул по луже крови, оставляя липкий гаснущий след.
- Идем за ним на Майванд, - сказал Сайд Исмаил. - Я стану с людьми говорить, чтобы
не было больше крови... - и опять Белосельцев изумился его простодушной наивности, в
которой померещилось ему безумие одержимого человека, верящего в силу слабого слова
среди рокота танков.
Они выкатили на Майванд. Он был пуст, непомерно просторен, ртутно натерт. По обе
стороны горели высокие, оранжевые, как апельсины, фонари. Впереди неразличимо и
грозно, запрудив улицу, клубилось огромное, гулкое, давило на стены, стремилось
раздвинуть. Они медленно подруливали к толпе, к ее реву и всплескам, искали боковые
проулки, чтобы вильнуть и уйти в соседние улицы, к отелю "Кабул".
Двойная цепь афганских солдат в грубошерстных робах, в надвинутых на брови картузах,
выставив вперед стволы, медленно отступала. Толпа столь же медленно давила,
надвигалась, оставляя перед собой пространство пустого асфальта. Ползла вязко,
спрессованно, лишенная возможности ворочаться, двигаться. Но передняя кромка
клокотала, брызгала, оплавлялась.
Белосельцев губами, зрачками чувствовал температуру этой расплавленной сгорающей
кромки. Ее сгорание было связано с вьщелением грозных едких энергий, которые
излетали из толпы, бесшумно ударяли о броню транспортеров, накаляли ее, хотели
прожечь.
Выдавливаемые толпой на передний план, метались, кривлялись ее главные вожаки и
заводилы. Чернели орущими ртами, размахивали кулаками, тряпками, железными
палками. Здоровенный детина в разметанных грязных одеждах, с бычьей набухшей шеей,
беззвучно кричащим ртом, раскачивал воздетое на кол зеленое мусульманское полотнище.
Флаг то захлестывал его распаренное лицо, то снова крутился зеленой воронкой.
Женщины в паранджах подскакивали, всплескивали руками, словно танцевали под бубен.
С ними толкались дети, носились взад-вперед, выскакивали, натягивали рогатки, метали в
солдат камни.
Толпа давила, дышала единым вздохом. Выдыхала: "Аллах акбар!" Белосельцеву казалось,
толпа имеет единое, набухающее буграми и жилами тело, единую горячую, багровокрасную
пасть. Многолапая, стоглазая, свивает и бьет кольчатым, чешуйчатым, уходящим
в даль улицы хвостом. Будто чудище, жившее тайно в горе, выползло наружу, движется,
лязгает, харкает пламенем, оплетает кольцами город.
Белосельцев понимал - кончились социология, политика и разведка. Сменились
биологией, слепой, непомерной, не сознающей себя, животно чувствующей свою жизнь,
свою смерть. Биологию толпы чувствовал он, прячась за тонкую броню транспортера,
проницаемую, как конфетная фольга.
Ему казалось, из толпы летят ему навстречу невидимые жалящие вихри, как потоки
радиации. Просачиваются сквозь металл, вонзаются в его плоть, сжигают кровяные
тельца, разрушают ткани и кости, и скелет его рассыпается на костяную муку, и сердце
отекает вниз липкой кляксой.
Ему хотелось упасть на дно транспортера, зажать уши, закрыть глаза, чтобы пережить
свой ужас. Но он осиливал свою животную панику, свою немощь. Поднимался в рост,
заставляя себя смотреть. "Смотри!" - кто-то невидимый приказывал ему, управляя его
волей. Словно этот невидимый специально для него вывел толпу, оснастил ее палками,
зелеными флагами, зарядил неистовой, неисчерпаемой ненавистью, направил эту
ненависть на него, Белосельцева. Приказывал ему выстоять перед напором этой
ненависти, испытать на себе ее силу, пережить и понять природу толпы, в которой
исчезает отдельный человек, пропадает отдельное лицо, проваливаются в древнее,
безликое, огнедышащее.
И опять, как на темных картинах Босха, туманилось у горизонта мутное пламя пожарищ.
Под оранжевыми фонарями валялись четвертованные гниющие трупы. Войска,
изнуренные убийствами, проходили сквозь сожженные города и селения. Мародеры
сдирали с трупов ожерелья и кольца. Насиловали в подворотнях женщин, закрывая их
кричащие рты гнилым тряпьем. Мочились в дворцах и храмах. Казнили пленных, кидая их
в мутную реку, стреляя в живот, поджаривая на кострах. Окунали в смолу младенцев. И со
спутников военной разведки объективы длиннофокусной оптики снимали горящий Кабул,
оранжевые фонари на Майванде, и его, Белосельцева, вцепившегося в борт транспортера.
Ему вдруг показалось, что рядом с детиной, из-под зеленого исламского знамени
выскочил человек, укутанный в покрывало, в маленькой красной шапочке. Сквозь
вечерний сумрак, ртутный туман, гарь транспортеров Белосельцев не увидел, а угадал его
зоркие стальные глаза, запавшие щеки, косой, перечеркивающий брови и губы шрам.
Дженсон Ли был в толпе, был ее тайным вожаком, накалял ее, толкал на пулеметы и
пушки. Мимолетное видение исчезло. Опять колыхалось знамя, детина топотал,
выкликая: "Аллах акбар!"
- Ближе подъедем!.. - Сайд Исмаил, отстранив пулеметчика, отогнав его к корме,
колотил кулаком в кабину, приказывая водителю. - К народу ближе!.. Хочу говорить!..
Водитель, сжавшись среди рычагов, страшась, медленно продвигал вперед машину.
Солдаты, расступаясь, пропустили его. Он оказался на пустом пространстве между толпой
и цепью солдат, которая пятилась, отходила, и вместе с ней пятились "бэтээры"
Мартынова.
- Граждане города Кабула!.. - Сайд Исмаил, сложив ладони рупором, пытался вещать в
толпу. Но голос его был едва различим даже здесь, в транспортере, заглушаемый рокотом
двигателя. - Вас обманули враги!.. Они не хотят мира, не хотят хлеба!.. Они хотят крови,
хотят разорения!.. Граждане города Кабула!..
Он срывал голос, поднеся ладони к своим выпуклым лиловым губам и большому оленьему
носу. И Белосельцев, видя тщету его усилий, вдруг понял природу его наивной
убежденности, его кажущейся одержимости, не достигающей цели среди слепого хаоса.
Природа его слов и действий была религиозной. Его политические убеждения были
религией. Его заступничество за людей, убежденность в их добрых намерениях были
молитвой. И смысл его деяния был в молитвенном преодолении темных разрушительных
сил, околдовавших народ. Поднеся ладони к губам, он не нуждался в том, чтобы слова его
достигли толпы. Он желал, чтобы молитва его достигла ночного кабульского неба, и Тот,
невидимый, Кто таился за белой высокой горой, услышал его, внял его молитве, уберег
любимый народ от несчастий.
- Граждане города Кабула!..
Две силы сшибались в ветреной пустоте, над черным липким асфальтом, среди жестокого
света оранжевых фонарей. Могучая, дующая, как шквал, сила толпы, излетавшая из глухих
подземелий, питаемая подземным хаосом, готовая сокрушать и ломать. И молитвенная,
как слабый ветерок, пропущенный сквозь замерзшие сложенные пальцы и губы Сайда
Исмаила. Они встречались, схватывались, превращали темный воздух в вихри и
протуберанцы, словно сражались невидимые птицы. Толпа, остановленная молитвой,
замедляла движение, топталась на месте, но потом ей в спину начинал давить подземный
ветер, и она наступала, одолевала молитвенные запреты Сайда Исмаила. Казалось,
множество черных, с глянцевитыми крыльями птиц забивали одинокого белого голубя.
- Братья!.. - продолжал взывать Сайд Исмаил, похожий на проповедника, которого
скоро забьют камнями.
Откуда-то сверху, с крыш, с верхних этажей задраенных лавок и постоялых дворов,
хлестнула по броне автоматная очередь, звонко расплющилась, отзываясь в недрах
машины, как в пустом ведре. Очередь скользнула в сторону, по солдатской цепи, по
мохнатым униформам, и два солдата упали, а толпа, видя упавших солдат, набегала,
тянула руки, готовая хватать и терзать.
Невидимый в подворотне лязгнул танк, качая отвисшими гусеницами, окутываясь едким
дымом. Выкатил на улицу, повел тупо пушкой и ахнул, обрушив крышу дома, откуда
строчил автомат, превращая в белую пудру, в осыпь кирпича, в трескучее пожарище. И от
"бэтээров" Мартынова, мимо пригнувшегося Белосельцева понеслись колючие
пулеметные блески. Врывались в толпу, погружали свой желтый колючий огонь в черное
месиво, дырявили, пробивали в толпе коридоры, по которым летел искристый
пунктирный огонь.
Толпа взревела в разных местах, словно в ней были ранены сразу несколько огромных
черных животных. Качнулась влево и вправо, стала распадаться, из нее, словно из
распоротого брюха, стали вываливаться темные комья, а в них продолжал лететь,
впиваться, прокалывать искристый огонь пулеметов.
- В отель!.. - крикнул Белосельцев водителю. - В отель "Кабул"!..
Оглядываясь, видел, как отступает толпа, поворачивают и уходят "бэтээры" Мартынова.
Они подкатили к отелю "Кабул" со стороны двора, на котором витебские десантники в
камуфляже и синих беретах рыли траншею и устанавливали пулеметы. Простившись с
Саидом Исмаилом и проходя через двор, Белосельцев увидел, как неловко и грузно
пятится танк, тяжело въезжает под чинару. Ворочается под ней, чавкает гусеницами там,
где еще недавно пестрел на земле ковер и два восточных мудреца тянули чай из пиалок. В
вестибюле, едва он ступил, он увидел десантников, выложивших на стол груду ручных
гранат. Тут же стояли чемоданы и толпились обитатели отеля, словно приготовились к
выезду. Белосельцев шагнул к лифту, собираясь подняться к Марине, и столкнулся с
маленьким белесым аграрником, кажется, из Рязани, с кем несколько дней назад
пировали в номере Нила Тимофеевича.
- Вы слышали?.. Такое несчастье!.. - рязанец схватил за рукав Белосельцева. - Нил
Тимофеевич убит!..
- Как убит? - испугался Белосельцев, вспоминая сегодняшнюю встречу с советником в
аэропорту, отъезжавший переполненный микроавтобус, и толстую спину Нила
Тимофеевича, в которую он, Белосельцев, давил.
- Мы в автобусе ехали... Он стоял вот так, согнувшись, головой в потолок... Кто-то его
снаружи едва запихнул... Рукой за меня держался... Я говорю: "Держись, Нил
Тимофеевич, а то упадешь и меня раздавишь"... Едем, а тут стрельба... Пуля сквозь дверцу
ударила и прямо Нилу Тимофеевичу в бок и в живот... Мы его прямо в госпиталь, а уж он
без сознания... Ведь он в Союз самолетом письма отправил... Письма еще в небе, а его уже
нет...
Белосельцев представил микроавтобус, застрявшее в дверях полное тело Нила
Тимофеевича, свое желание подсесть и втиснуться. Какой-то незаконченный вопрос
советника, который он хотел задать ему позже, в отеле. И как с трудом затворилась
дверца, и отъехал автобус, а он, раздосадованный, пошел искать такси. "Моя пуля... -
подумал он, ощущая таинственный холодок, пропорхавший у лица, испытывая недоумение
по поводу случайной секунды, отделившей его от смерти, подставившей под смерть
другого человека. - Не в меня... - была следующая мимолетная мысль, напоминавшая
облегчение и радость, которая сменилась раскаянием. - Бедный Нил Тимофеевич!"
Он вдруг вспомнил белую чаечку, дважды возникавшую над головой советника на берегу
пограничной реки. Вспомнил его пение, его печаль о семье.
- А где Марина? - спросил он у рязанца. - Моя знакомая, с которой я был у вас...
- Я видел, как ее увезли в посольство. Дан приказ всем переехать в посольство. Сейчас
придут "бэтээры" и забирут отсюда новую партию. Я пошел собираться... - и он
заторопился и исчез. А Белосельцев, внезапно ощутив огромную усталость, поднялся к
себе на этаж.
В коридоре у открытого окна стояли люди. Через их головы вместе с ветром и холодом
перекатывался рокот толпы, мегафонные выкрики, выстрелы. Два гражданских советских
летчика в форме, две женщины, кажется, из комитета культурных связей, чехи-аграрники,
венгр-технолог, шведский журналист стояли у подоконника, осторожно, из глубины,
смотрели на ночную площадь с темными завитками толпы.
- Мы едва прорвались, представляете! Ударили по стеклу машины, и вдребезги! Шофер
весь в порезах! - говорила, видимо не в первый раз, хорошенькая женщина, нервно
поправляя завитой височек.
- Это путч, можете мне поверить! В Будапеште было все так же! - объяснял маленький
лысый венгр.
Белосельцев подошел к окну, подставляя грудь сквозняку, выглянул из-за каменного
косяка. По улице катила бронемашина, толстобокая, как лягушка. Над люком к
...Закладка в соц.сетях
