Жанр: Драма
Сон о кабуле
...ерцами, укутавшись по горло в одеяла,
среди легкого покачивания мехов, дубильных и кожаных запахов, меховых лоскутов и
обрезков. Лица их кирпично краснели из глубины полутемных лавок.
Медленно катили вдоль ковровых рядов, черно-алого великолепия. В глубине малиновых,
озаренных дуканов, как в красных резных фонарях, застыли бронзовые лица торговцев.
Мелькнуло полированное дерево ткацкого станка с натянутыми струнами, похожего на
большие гули.
Мальчик в тюбетейке ловко на них играл, пропуская огненную шерстяную струйку.
Торговцы, напрягаясь от тяжести, выносили на улицу тяжелые рулоны сотканных ковров,
раскатывали их на проезжей части под колесами машин. Машины медленно, бережно
ехали по коврам, разминая в них узлы и неровности, придавая им эластичность и
мягкость.
- В Кабуле я уже месяц, - говорила она, - все хочу побродить по лавкам. Мечтаю
побывать в домах, в семьях. Узнать, как они живут, как справляют свои праздники. Как
дарят подарки под Новый год, пекут хлеб, ткут ковры. Хочется увидеть их скачки,
стрельбы, свадьбы. Послушать их песни, сказы, молитвы. Все, о чем знаю по книгам. А
получилось - целыми днями в офисе, барабаню на машинке какие-то циркуляры и
дипломатические ноты, а вечерами сижу в отеле, как затворница... Вот здесь, если можно,
налево. Здесь будет дуканчик...
Чикен-стрит напоминала витрины этнографических коллекций. Лошадиные, из тисненой
кожи сбруи, высокие ковровые седла с медными стременами. Пистолеты, усыпанные
перламутром и узорной костью. Длинные, тускло-стальные мушкеты с толстыми ложами
и округлыми литыми курками. Прямо на рогожах рассыпаны монеты, почернелые,
медные и зеленые, среди которых можно найти арабские и индийские деньги
трехсотлетней давности и екатерининский толстобокий пятак. Высились горы латунной
посуды - кубки, чаши, тазы, огромные, с мятыми боками чаны, и среди них начищенные,
пульсирующие светом, как купола, тульские самовары.
Белосельцев счастливо погружал взгляд в разноцветные ворохи отслуживших предметов,
отстрелявших, отзвеневших, откипевших над кострами кочевий, несущих память о людях,
чьи кости покоятся в красноватой земле под блеском вечерних снегов. А ему,
Белосельцеву, досталось только скользить глазами по этой трехструнной, с лопнувшей
декой, домбре, седой от прикосновений певца.
Они вышли из машины. Миновали многолюдный, сочно-душистый прогал Зеленого
рынка, мокрые лотки со свежей, отекающей слизью рыбой, продернутые дратвой гроздья
перепелок с крохотными пушисто-рябыми тушками, груды оструганной ребристой
моркови, постоянно поливаемой водой для блеска и свежести, охапки зелени, где каждое
луковое перо отливало металлической синью. Торговец запускал вглубь трав голые по
локоть руки, бережно встряхивал зеленую копну.
- Вот здесь еще немного пройдем! - Она наслаждалась зрелищем, звуками, запахами,
увлекала его за собой.
Он вдруг почувствовал счастливое головокружение, словно пространство, его окружавшее,
раздвинулось, стало светлей, шире, и в этом пространстве была она, охваченная едва
заметным свечением. Это свечение расширялось, проникало в соседние лавки с зеленью,
в глинобитные стены с маленькими оконцами, в окрестные улочки с бегущими
торговцами и разносчиками плодов, в склоны и откосы горы, с приклеенными лачугами.
Огромный азиатский город в скопищах рынков и торжищ, с мечетями, мазарами, с
хаотичной разноликой толпой вдруг утратил свою хаотичность, обрел осмысленную
форму и план, расширяясь от центра к далеким окраинам, кишлакам и безлистым
красноватым садам. В этом центре огромного города была она, окруженная таинственным
свечением. Она стала на мгновение его центром, дала ему новое название и смысл.
Это длилось секунду и исчезло, оставив в нем счастливое недоумение.
- Еще немного пройдем, - говорила она.
Они обходили маленькие тесные лавочки под линялыми разноцветными вывесками,
уставленные жестяными коробками, целлофановыми пакетами и кульками, пахнущими
сладостью, горечью, тмином, корицей, гвоздикой. Стены, прилавки, одежды
дуканщиков - все было пропитано стойкими ароматами пряностей. У красивого
ленивого индуса с курчавой бородкой, в сиренево-твердой чалме она купила банку кофе и
фунтик развесного хрупко-черного чая, вдыхала из него запах скрученного сухого листа.
Дала понюхать Белосельцеву, что-то весело и любезно объясняя торговцу, отчего глаза его
заблестели чернильной влагой, а пунцовые губы под пушистыми усами сложились в
тихую улыбку. В соседнем дукане, у коричневого длиннолицего узбека, она купила
колотые грецкие орехи и жареные хрустящие ядрышки миндаля. Не удержавшись, начала
тут же грызть, указывая пальцем дуканщику на корзину. Тот поддел совком синий сухой
изюм, ссыпал с шорохом на весы. Плюхнул гирьку. Снял зеленую, окисленную снизу и
стертую сверху до блеска чашу. Наполнил кулек. У краснолицего таджика в каракулевой
шапочке, разговорив его до широкой белозубой улыбки, она купила рахат-лукум, белые из
сахарных нитей лакомства и большой пакет апельсинов, вручив его Белосельцеву.
Белосельцева забавляла деловитость и нетерпение, с каким она тормошила кульки,
укладывала свое богатство на сиденье.
Рядом на лотке молодой торговец в пышной белой чалме продавал яблоки, огромные,
красно-золотые, наполненные внутренним медовым светом. Белосельцев выбрал самое
большое, тяжелое, благоухающее, с глянцевитыми выпуклостями, с сочным живым
черенком и вялым коричнево-зеленым листком. Протянул Марине.
- На память о сегодняшней прогулке!
Она благодарно приняла подарок, прижала яблоко к щеке, и он любовался ею и краснозолотым
яблоком и окружавшим их красно-золотым Кабулом.
"Какие там беспорядки? - подумал он мимолетно, глядя на горячую толпу,
прислушиваясь к музыке, крикам мальчишек, автомобильным гудкам. - О чем говорит
Навруз? Какой Дженсон Ли? Ни единого признака!"
Из темной подворотни, бугря под лохмотьями голую грудь, бурно дыша, шаркая голыми, в
рваных калошах ногами, вывернул хазареец, толкая перед собой двуколку. Из двуколки
торчали отточенные деревянные колья, и на них висела разрубленная говяжья туша.
Обрубки ног, красно-белые ребра, шматки брюшины и жил. На железном крюке качалась
отсеченная голова с кровавым загривком и вывернутым языком. Хазареец прошаркал
мимо, блеснув на Белосельцева красными белками, обдав его духом парного мяса.
В отеле они расстались с Мариной и условились встретиться вечером в холле, навестить
советника Нила Тимофеевича, который устраивал у себя в номере дружескую вечеринку.
К обеду за Белосельцевым пришла машина, но в ней был не сотрудник ХАДа Навруз, а
Сайд Исмаил.
- Товарищ Навруз попросил меня придти тебя, взять в ХАД. Сказал, ты журналист, тебя
нужно много возить, показывать. Товарищ Навруз очень занят, плохие люди Кабул
пришли, хотят делать плохо. Сказал, вместе в Джелалабад летим, будем смотреть хороший
школа, хороший учитель. Как крестьянин грамоту учит.
Белосельцев был благодарен Наврузу за то, что тот тщательно поддерживал его легенду.
Был благодарен Сайду Исмаилу за его неизменную наивную опеку. Казалось, для Сайда
Исмаила революция разделила народ не на классовых врагов и друзей, а на хороших
людей и плохих, и в этом членении было много сентиментального и трогательного, не
раздражавшего Белосельцева.
Кабульское отделение ХАДа помещалось в глубине безлистого розовато-голубого сада, и
своими колоннами, овальным крыльцом, полукруглыми окнами напоминало русскую
дворянскую усадьбу. Это внешнее сходство и внутреннее несоответствие породили в нем
тревогу. Эта тревога и недоумение усилились, когда, проходя под деревьями, он вдруг
увидел странную колымагу на толстых деревянных колесах с твердыми спицами, дутыми
резиновыми шинами и медными ступицами. Карета, украшенная разорванными красными
лентами и полотнищами, напоминала передвижной цирковой балаганчик. Оклеенная и
разрисованная изображениями птиц, деревьев, фантастических замков, напоминала
волшебный сундучок с прозрачным слюдяным оконцем. Эту колесницу, запряженную
маленькой бодрой лошадкой, видел Белосельцев день назад из окна отеля на шумном
перекрестке, где худой полицейский в белых перчатках с трудом справлялся с
бестолковыми экипажами. Колесницей управлял чернобородый цыган в мятой шляпе, а в
стеклянном оконце мелькнуло любопытное лицо смуглой красавицы. Теперь пустые
оглобли вяло уперлись в землю, дверь кареты была приоткрыта, и внутри виднелся ералаш
перевернутых баулов и платьев, словно карета попала в аварию и в ней не стало
пассажиров, возницы и послушной жизнелюбивой лошадки.
Пройдя сквозь череду автоматчиков, они оказались в тепло натопленной светлой комнате
с низеньким, красиво инкрустированным столиком, на котором стояла каменная
пепельница, склеенная из ромбовидных полудрагоценных камней. В фарфоровых вазочках
уже поджидали их сласти, жареные орешки, изюм. Любезный молчаливый служитель
угостил их горячим чаем.
Вошел Навруз, протягивая для рукопожатия длинные смуглые ладони. Теперь он был в
афганском облачении. Вместо элегантного дорогого костюма и шелкового цветистого
галстука на нем вольными воздушными складками развевались накидка и просторные
шаровары. Он казался взволнованным, нетерпеливым. Белосельцев почувствовал, что их
визит некстати, Навруз обеспокоен чем-то, недавно случившимся, и это нечто связано с
распряженным, брошенным посреди двора экипажем, и та странная, охватившая
Белосельцева тревога была не случайна, имела ту же природу, что и беспокойство
Навруза.
- Ваша журналистская поездка в Джелалабад будет интересной, - говорил Навруз,
поднося к губам краешек расписной пиалы. - Мы связались с товарищами, и вас встретят
прямо на аэродроме. Сайд Исмаил будет вас сопровождать, а наши товарищи в ХДЦе
окажут вам полную поддержку.
- Мне бы хотелось посмотреть ситуацию на афгано-пакистанской границе. Побывать на
Хайберском перевале и исследовать возможность инфильтрации пакистанской
агентуры, - сказал Белосельцев. - Хотелось понять, как выполняется декрет об
образовании и познакомиться с работой школ. К тому же, я надеюсь, что ваши люди
покажут мне методы противодействия, препятствующие проникновению террористов, и я
смогу принять участие в боевой операции.
Белосельцева не обременяло присутствие партийца Сайда Исмаила. Он был частью
легенды, которая поддерживалась ровно настолько, насколько это не мешало
профессиональному интересу разведчика. Ему было удобно облекать свой истинный
интерес аналитика в пытливое любопытство ищущего репортера, появляющегося там,
куда заказан путь разведчику, - в среду интеллигенции, духовенства, политиков. И Сайд
Исмаил служил правдоподобным и необременительным прикрытием.
- Начальник джелалабадского ХАДа - мой большой друг, Надир. Вместе были
Советский Союз, преданный, хороший товарищ. - Навруз подливал зеленый водянистый
чай в пиалу Белосельцева. - Его брат Насим самый злой враг, бандит, ходит Пакистан
туда - сюда. Нападает, стреляет, много наших людей убил. Надир берет "бэтээры", едет
родной кишлак брать Насима. Насим мину на дорогу кладет, взрывает "бэтээр", брат
ранен. Надир говорит: "Поймаю, сам буду стрелять, как врага!" Насим говорит: "Если
возьму живой Надир, голову буду резать. Если мертвый, кину собакам". Отец, мать
плачут, мулла идет к одному, к другому: "Вы братья, вы афганцы, зачем друг друга бить!"
Они оба прогоняют мулла. Говорят: "Автомат - наш мулла!"
Надир аккуратно трогал пиалу коричневыми губами, делал маленький сладкий глоток.
Белосельцеву казалось, что он смотрит в перевернутый бинокль, в знакомую, удаленную и
уменьшенную даль. Маленький литературный рассказ Навруза был новеллой о
гражданской войне, которую он уже однажды читал в учебнике родной истории.
- Ты хотел отвезти меня в Пули-Чархи показать пакистанских агентов, - сказал
Белосельцев, надеясь увидеть сегодня каменное черное солнце мрачной кабульской
тюрьмы. - Моим читателям это будет интересно и важно.
Навруз продолжал делать маленькие сладкие глотки, прикрыв от наслаждения бархатные
смуглые веки. Внезапно открыл круглящиеся, яркие, возбужденные глаза.
- Дорогой Сайд Исмаил, ты сиди здесь. С товарищем Белосельцевым мы пойдем, две
минуты говорим вдвоем.
Он гибко поднялся, развевая свою голубую накидку, направился к дверям. Белосельцев
вышел из комнаты за его воздушным голубым завитком.
В длинном коридоре, миновав автоматчика, они остановились у железной двери с
крохотным тюремным глазком.
- Сегодня утром взяли пакистанский агент. Наша разведка вела его из Пешавара, через
Джелалабад, сюда, до Кабула. Связник, на связь с Дженсоном Ли. Сначала говорил: "Нет,
я не агент!" Потом мы надавили, сделали так, сяк. "Говори, а то жену в тюрьму, дочь в
тюрьму!" Он плакал, сказал: "Я агент". Теперь сидит, сейчас допрос будет.
Белосельцев заглянул в стеклянный глазок и увидел - в тусклой камере, среди
известковых белесых стен, на кровати сидит растрепанный чернявый цыган в разорванной
красной рубахе и черной безрукавке, босой, с всклокоченной головой и яркими горячими
белками. Он сидел согбенный и непрерывно покачивался, и в этой согбенной позе и
ритмических непрерывных покачиваниях было столько горя и безнадежности, столько
отчаяния беззащитного, попавшего в беду человека, что Белосельцев почувствовал это
чужое, переполнявшее белесую камеру несчастье сквозь железную дверь и крохотную
лунку глазка.
- Говорил, цыган, товар возил, музыку играл, песни пел. Потом ему пистолет показали,
фотографию Дженсона Ли показали, он плакал, всю правду сказал.
Белосельцев разглядывал пленника, представляя, как перехватили на улицах Кабула
деревянную карету цыгана, вывели из нее черноволосую женщину с серебряными
кольцами и монистами и маленькую смуглую девочку в кружевном чепчике.
Перетряхивали содержимое сундуков и баулов. Вспарывали пуховые подушки и стеганые
дорожные одеяла. И где-то в соседних помещениях под охраной автоматчиков находятся
цыганская дочь и жена, и где-то на задворках, привязанная, дрожит на холоде
некормленая лошадка, и цыган, прошедший допросы, помятый, побитый, онемевший от
горя, сидит на железной кровати, качает кудлатой головой.
- Цыган будет ходить на Грязный рынок, играть музыку, туда, сюда смотреть. Дженсон
Ли к нему пойдет, передаст письмо. Цыган повезет Пакистан. Мы проводим сегодня
операцию. Цыгана ведем на Грязный рынок. Сами смотрим, ждем. Когда Дженсон Ли
выходит, мы его арестуем.
Навруз вынул из-под пышной накидки фотографию, протянул Белосельцеву.
- Такие фотографии много сделали. Нашим людям дали. Пусть ходят на Грязный рынок,
пусть дуканы сидят. Узнают Дженсона Ли, арестуют.
Белосельцев рассматривал цветную глянцевую фотографию, с который смотрел на него
худой волевой человек в восточном одеянии, в рыхлой синеватой чалме, с маленькой
рыжеватой бородкой, узкими стальными глазами и длинным, пересекающем щеку и губы
шрамом.
- Навруз, я хочу принять участие в операции. - Белосельцева побуждали не только
профессиональное любопытство и страсть, желание воочию наблюдать оперативное
мероприятие афганской спецслужбы, но и загадочное больное влечение, странно
сочетавшее его с обреченным, попавшим в ловушку человеком, чья отдельная жизнь и
судьба, как маковое зернышко, попали в камнедробилку мира, будут перемолоты
жерновами континентов, превратятся в горстку легкой ненужной пыли. - Могу я принять
участие?
- Будет опасно, могут стрелять и убить. Лучше сиди здесь, в ХАД. Жди конец операции.
- Я не стану мешать, не войду в группу захвата. Просто пойду на Грязный рынок с
Саидом Исмаилом. Просто буду гулять.
- Будет опасно, - говорил Навруз, но просьба Белосельцева не вызвала в нем
отторжения. Он был рад возможности продемонстрировать аналитику советской разведки
оперативное мастерство своего молодого подразделения.- Оденешь афганский одежда.
Будешь стоять там, где я покажу. С тобой Сайд Исмаил. Мои люди тебя прикроют. Дам
тебе пистолет.
Глава пятнадцатая
Они вернулись к Сайду Исмаилу, и молчаливый служитель принес Белосельцеву ворох
афганской одежды. Белосельцев с помощью Навруза облекался в просторные шаровары,
долгополую рубаху, распахнутую на груди безрукавку, набрасывал на плечи теплую
шерстяную накидку. Укрепив на голове похожую на матерчатый крендель чалму, воткнув
стопы в длинноносые, похожие на шлепанцы чувяки, он вдруг почувствовал
преображение, веселящую легкость, свободу движений. Словно тело неуловимо изменило
пропорции, обрело гибкость и округлость движений, вписалось в пышные складки,
длинные линии и вольные завитки.
Навруз достал из ящика кобуру с пистолетом, помог Белосельцеву укрепить оружие под
мышкой, спрятав ремни кобуры под шерстяным покрывалом.
- Черный борода наклей, нос крючком делай. Совсем, как Сайд Исмаил! - усмехнулся
Навруз, поправляя на груди Белосельцева сбившуюся безрукавку.
Смысл операции, как понимал ее Белосельцев, состоял в том, что пленный цыган под
невидимой охраной разведчиков запускался на Грязный рынок. Двигался в толпе, среди
дуканов и харчевен, со своей музыкальной шарманкой, выманивая Дженсона Ли.
Американец ждал связника, должен был передать через него информацию для
пакистанского центра. По всему рынку, рассредоточенная и невидимая, пряталась группа
захвата, следившая за цыганом, готовая арестовать проявившегося агента. Белосельцева не
включали в группу, оставляли на месте, поодаль от предполагаемой стычки, поручая его
Сайду Исмаилу.
- Будем с тобой гулять, смотреть рынок, кушать кебаб, лепешка! - радовался Сайд
Исмаил, словно речь шла не о смертельной опасности, а о театральном переодевании, в
котором он, наблюдая неловкие движения Белосельцева, находил особую забаву и
удовлетворение.
Вдвоем с Саидом Исмаилом они отправились в район Грязного рынка.
Они вышли из машины в районе моста, где на серой окаменелой набережной мелькали,
словно роящиеся пчелы, возбужденные, бегущие в разные стороны люди. На другой
стороне реки, вытоптанной, как запекшаяся глина, без единого дерева, начинались дуканы
рынка. Народ толпился черными шевелящимися сгустками, словно вцепившиеся друг в
друга роящиеся насекомые. Из этого пестрого скопища тряпок, развеянных накидок,
дощатых дуканов, гнилых поломанных прилавков возносилась гордо и великолепно
центральная кабульская мечеть Пули-Хишти, изумрудная, чешуйчатая, как стебель
каменного, уходящего в поднебесье хвоща.
Перед входом в мечеть было расставлено множество лотков и прилавков, с которых
продавались стеклянные и каменные четки, книжицы Корана, большие яркие литографии
с изображением священного камня Каабы, летящего коня, кривого меча с начертанными
сурами. Нищие в лохмотьях, дервиши и богомольцы клубились на ступенях. Проходя,
Белосельцев увидел сумрачное пространство мечети, рассеченное разноцветными лучами
вечернего солнца.
К мечети, истошно сигналя, протискиваясь сквозь толпу, пробирался автомобиль.
Остановился, и из машины, поддерживаемый слугами, встал тучный белобородый мулла,
весь в белом, с насупленными бровями, покачиваясь от старости и нетвердо ступая.
Сайд Исмаил, оказавшийся рядом, шагнул к нему, с почтением поклонился:
- Священный муоляви, - произнес он на фарси, - я и мои товарищи выражаем вам
признательность и восхищение за ваше бесстрашие, с каким вы проповедуете мир среди
афганцев. Ваши проповеди слушает и смотрит по телевизору весь Кабул. Мы знаем, что
враги афганцев угрожают вам, но вы бесстрашно проповедуете мир и братство.
Мулла строго из-под белого тюрбана смотрел на Сайда Исмаила, видимо узнавая в нем
партийного агитатора. Величественно кивнул бородой:
- Аллах хочет, чтобы люди жили, как братья. Пророк учит нас любви друг к другу. Тот,
кто сеет раздор и ненависть, тот не афганец, не мусульманин, а друг шайтана.
Поддерживаемый служителями, тяжело дыша, вздымая на груди ворохи белых одежд, он
стал подниматься по ступеням. Скрылся в смуглом сумраке мечети, сквозь который косо
падали красные и зеленые лучи.
- Очень святой человек, - с благоговением сказал ему вслед Сайд Исмаил. - Пока он
проповедует мир, в Кабуле не будут стрелять.
Они миновали мечеть, погрузились в узкие полутемные проулки рынка. Их обступила
тесная шевелящаяся толпа. Белосельцеву казалось, что его замотали в косматую сырую
дерюгу, пропитанную дымом, потом, запахом тлена, парного мяса. Поволокли вдаль
шатких, ветхих строений, колеблемых лавок, из которых глазели на него недвижные лица
торговцев, отрубленные бараньи головы, намалеванные на вывесках изображения святых
и героев. Едва он ступил на скользкую липкую землю рынка, как чувство опасности,
присутствие невидимого, наблюдающего врага посетило его, и он, кутаясь в непривычный
покров, чувствуя, как неловко сидит на нем азиатское одеяние, ждал выстрела, удара,
броска, вглядывался в мелькание лиц.
Они проходили грязные харчевни, где под тряпичными тентами, за длинными немытыми
столами бородачи в тюрбанах ломали лепешки, грелись чаем, хлебали из мисок
дымящееся варево, и Белосельцев ожидал увидеть под неопрятной, скомканной чалмой
колючие глаза Дженсона Ли, его рыжеватую бородку, пересекающий губы шрам.
В ночлежках, в дешевых грязных гостиницах, где поселялись торговцы и заезжие
покупатели из далеких провинций, двери были раскрыты, виднелись тесные неопрятные
покои, кривые ступени, медные умывальники, грязно-белые тазы, и казалось, раздвинется
занавеска, выглянет худое лицо с рыжеватой бородкой, и сверкнет синеватым отливом
вороненый ствол.
Они проходили ряды менял, где ловкие бойкие перекупщики денег извлекали из-под
складок замусоленные доллары, афгани, индийские рупии, немецкие марки. Зыркая
глазами, ярко и плутовато улыбаясь, отсчитывали, слюнявили пальцы, совали покупателю
деньги, отбирали назад, чмокали, брызгали слюной. Совершив сделку, удовлетворенно
затихали на миг, словно переваривали барыш, а потом вновь заманивали покупателей
повизгивающими, постанывающими вскриками. Белосельцев всматривался в их шумное
энергичное скопище, ожидая в полутемном углу увидеть укутанного в накидку агента, его
колючий из-под чалмы взгляд.
От запахов, шумной, повсюду звучащей музыки, от огней и подсветок, от разномастых
восточных лиц, от множества ярких товаров, вывесок, изделий, пряных дуновений
синеватого сладкого дыма, зазывающих криков, ударов топора, разрубающего коровью
тушу, звона ножниц, рассекающих шелковую ткань, Белосельцев опьянел. Чувство тревоги
и опасности не исчезало, но стало частью этого наркотического опьянения. Он желал
опасной встречи, знал, что она непременно случится, чувствовал, как в этой толпе
присутствует, прячется, следит за ним неуловимый опасный разведчик, подобный ему,
Белосельцеву, заброшенный в чрево азиатского рынка.
Они несколько раз прошли рынок насквозь, от набережной до Майванда, отсекавшего
скопление лавок прямой магистралью. Вновь возвращались к шоколадной реке, где
теснились дуканы ювелиров, торговцев лазуритом и ковроделов. Где-то рядом, прикрывая
их, двигались невидимые телохранители, неся под накидками короткоствольные
автоматы. И тут же, вооруженные кривыми нуристанскими ножами и испанскими
револьверами, кружили охранники американца, выглядывая черными зоркими глазами изпод
каракулевых шапочек, малиновых тюбетеек и пышных тюрбанов. Белосельцев
чувствовал, как неловко он носит одежду, как путаются руки в завитках накидки, как
ерзает стопа в просторных чувяках, и он то и дело щупал под мышкой кожаную кобуру с
пистолетом.
- Давай сюда станем, отдохнем, - предложил Сайд Исмаил, поправляя свою
расстегнутую кожаную куртку, рубаху и галстук, мягко улыбаясь переодетому
Белосельцеву, забавляясь его маскарадом. - Хороший человек, знакомый. Продает птица.
Они вошли в тесную лавчонку, сколоченную из потресканных досок, сплошь увешанную
деревянными и металлическими клетками, в которых скакали, перепрыгивали по
жердочкам, верещали и посвистывали разноцветные юркие птички, словно
расплескивались голубые и красные брызги, разлетались золотые и зеленые искры.
Продавец, беззубый и улыбающийся, в теплом стеганом халате, поклонился вошедшим,
приглашая их в глубь лавки, поводя коричневой костлявой рукой вдоль клеток.
- Дорогой Ахмат, - Сайд Исмаил, пожимая хозяину руку, приблизил к нему свое
улыбающееся лицо, и они дважды бережно коснулись щеками, словно шепнули друг другу
на ухо что-то нежное и ласковое, - как идет твоя торговля? Почему я не вижу у тебя
кегликов, на которых всегда был спрос и в скромных домах Хайер-Ханы, и в богатых
квартирах Картее Мамурин?
- Кегликов мне привозили из Пактии, самых лучших. Их ловили в холмах, на посадках
конопли. Загонщики гнали их в сети и накрывали разом целую стаю. Но теперь там идут
бои, стреляют пушки, и загонщики боятся расставлять снасти. Ждут, когда уйдут войска.
- Но и эти, - Сайд Исмаил восхищенными, по-детски заблестевшими глазами
осматривал пташек, - и эти очень красивы. Я обязательно приду в другой раз и куплю у
тебя несколько синих и зеленых горянок. Они поют, как будто звенят колокольчики.
- Народ обеднел. У него нет денег, чтобы покупать птиц. Последние деньги он тратит на
лепешку. Моя торговля идет все хуже и хуже.
Белосельцев рассеянно слушал, глядя на мелькание драгоценных цветных пичуг,
пойманных в предгорьях Пагмана, на светлый прогал, в котором по проулку в обе стороны
валила толпа. На противоположной стороне, в мясных рядах висели бело-розовые туши, и
два мясника, уложив на плаху округлую коровью ляжку, рубили ее в два топора.
И вдруг он увидел цыгана. Чернобородый, в помятой фетровой шляпе, в малиновой рубахе
и долгополом сюртуке, он озирался тоскующими глазами, шел по проулку, едва заметно
прихрамывая. На ремне, переброшенном через шею, висел музыкальный ящик. Из
расписного сундучка излетала тягучая, печально-переливчатая мелодия. Поверх ящика
лежала кипа бумаг, то ли таблиц для гаданий, то ли книжиц с описанием ворожбы. Он
шел сквозь толпу, стесненный людьми, которые на мгновение расступались, давали ему
дорогу, вслушивались в печальный мотив. Кое-кто кидал ему в пластмассовую коробочку
денежную мелочь, но никто не останавливал, не просил погадат
...Закладка в соц.сетях
