Жанр: Драма
Сон о кабуле
...из драгоценных камней, по разную сторону от
которого лежат священные звери с человечьими лицами. На престоле восседает Господь,
как рисует его Рублев, строгий, лучезарный, с золотыми нитями в волосах. Вокруг его
головы разливается сияние, которое здесь, на земле, мы воспринимаем, как малиновую
зимнюю зарю над черными избами, или как черно-оранжевую, осеннюю, под низкими
тучами, и колья забора с забытой стеклянной банкой, все, как один, отпечатаны на закате.
Вокруг Господа стоят недвижные послушные ангелы, и их крылья ниспадают до самого
каменного пола, а на плащах красуются резные серебряные пряжки и плетеные пояски.
Тут же, покрытые белыми овечьими шкурами, с сухими стариковскими мускулами
теснятся пророки. Над каждым, как на аккуратных табличках, выведено - Иезекиль,
Иеремия, Исайя, и один из них очень похож на деда Михаила, когда тот, белобородый,
синеглазый, сидел, распаренный, после бани и пил из блюдечка чай. Апостолы обуты в
сандалии, в разноцветных туниках, и один из них, кажется Петр, упирается утомленно о
посох, а Иоанн Богослов, узнаваемый по тонким чертам лица, раскрыл ладонь, на которую
присела маленькая полевая стрекозка. Праведники за ними, с нимбами, волна за волной,
ряд за рядом, напоминают осенние золотые холмы, когда смотришь в дождливую даль на
туманные иконостасы берез, и такая любовь и боль к этим русским просторам, к
красному листу осины, упавшему на черную дорогу. После смерти, оставив на больничной
койке свое измученное остывающее тело, ты входишь в чертоги, босой, зябкий, стыдливо
стоишь на каменном полу, прикрывая руками пах, и к тебе выносят большие гремящие
весы с медными истертыми чашами, как у того дуканщика на кабульском рынке, что
водил по сторонам плутоватыми вишневыми глазами, отвешивал чай и изюм.
Белосельцев смотрел на сосульку, и ему казалось, что в нее вморожен бутон красной розы,
сорванный им когда-то в джелалабадском саду.
Телефонный звонок не застал его врасплох. Он знал, - несколько важных московских
персон, вооруженных телефонными книгами, набирают по очереди его номер, ищут
встречи, затягивая вокруг него плотную сеть интриги. Так вокруг стеклянной фляги с
итальянским красным вином сплетают из лыка мягкий кожух, и ты льешь в бокал
красную густую струю, поддерживая на весу тяжелую, оплетенную бутыль.
- Виктор Андреевич, прошу меня великодушно простить за этот звонок, - звучал в
трубке приятный вкрадчивый баритон, который, казалось, излетал из улыбающихся
свежих губ. - Я рискнул позвонить вам домой, не заручившись рекомендациями. Меня
зовут Яков Львович Кугель. Вряд ли вам что-нибудь говорит это имя. Я занимаюсь
издательским делом, выставками, устроительством крупных зрелищных мероприятий,
носящих отчасти и политический характер. Мои проекты с привлечением звезд эстрады
использовались во время последней президентской кампании. Я участвовал в
празднествах по случаю юбилея Москвы, и знаменитая светомузыка Жара на фасаде
университета осуществлялась не без моей помощи... - Голос благожелательно,
неторопливо звучал, живописуя картины московских празднеств, парады потешных
полков, летающие дирижабли, цветные фонтаны и фейерверки. Белосельцев, не
перебивал, желая, чтобы голос звучал как можно дольше и можно было через систему
прослушивания определить то нечто, откуда раздался звонок, засечь координаты лица,
меняющего телефонные будки, посылающего в его одинокий дом сигналы тревоги. -
Быть может, вы видели рекламные щиты и полотнища с надписью: "Кугель". Это и есть
моя фирма...
Белосельцев мучительно старался вспомнить, откуда ему известно имя, означавшее понемецки
пулю. Где он мог видеть человека-пулю. Почему эта пуля ворвалась в его
одинокий дом и летит из пробитого, в паутинке трещин окна к дивану, на котором он
сидит в домашнем халате с открытой грудью. Вдруг вспомнил: казино с зеленым сукном
столов, Имбирцев рассказывает ему об опасности "русского ирангейта", о каком-то
вероломном друге, который "продался жиду Кугелю, агенту МОССАДа", и громилаохранник
взорвал машину вероломного друга, отомстив за предательство. Бархатистый
вкрадчивый голос, звучавший в трубке, вплетался в хор голосов, зазвучавших вдруг в его
доме. С каждым словом и звуком оплетка из мягкого лыка становилась все туже, и он, как
бутыль с вином, был помещен в мягкую, стискивающую его оболочку.
- У меня к вам есть предложение, Виктор Андреевич. Не удивляйтесь ему и, Бога ради,
не отвергайте с порога. Мое издательство задумало фундаментальную книжную серию,
посвященную локальным конфликтам, в которых участвовал Советский Союз в
послевоенные годы. Их было много, в них были включены политики, военные и
разведчики. Они явились важной частью послевоенной мировой истории, и я хотел бы
издать сериал, дорогой, на великолепной бумаге, с массой иллюстраций, посвященный
этим загадочным войнам. Я хотел вам заказать книгу об Афганистане. Я знаю, вы
работали в Кампучии, в Мозамбике, Никарагуа, но особенно много и плодотворно в
Афганистане. Если само это предложение не отпугивает вас с первых слов, не могли бы
мы с вами встретиться и обсудить эту тему. Уверяю, вам это будет интересно и выгодно.
Выгодно материально...
Голос, отчетливый и рельефный, звучал так, словно был помещен в глубокий объем, как в
колодец. И в этом объеме существовал другой, еще более глубокий и гулкий. А в нем, еще
один, потаенный. Голос легчайшим эхом выдавал присутствие этих скрытых, потаенных
объемов. Присутствие тайных замыслов, скрывавшихся за деловым предложением. Его
можно было сразу отвернуть, отсечь анфиладу объемов, куда его искусно заманивали. Но
инстинкт разведчика, свойства его интеллекта, ориентированного на исследование, на
изыскания скрытого смысла, побуждали его соглашаться. Быть может, кто-то пользовался
этим свойством, как тайным неизлечимым блудом, втаскивал его в западню. И он в нее
шел, как в сужающуюся пещеру, откуда может ударить короткая автоматная вспышка.
- Что ж, я не прочь повидаться, - сказал Белосельцев. - Где и когда?
- А, может быть, прямо сейчас? Был бы рад принять вас в моем Центре искусств. От вас
легко добираться...
Пуля, влетевшая сквозь слюдяные паутинки трещин, вошла ему в грудь, прорезала кость,
пробила розовые легкие и остро воткнулась в стену, туда, где лежало пятно малинового
вечернего солнца. Сосулька с бутоном розы загорелась, как флакон с кровью, и погасла.
"Что случится со мной после завершения жизни?-думал он, вяло одеваясь, с отчуждением,
почти брезгливо рассматривая свои одряхлевшие мышцы, блеклую кожу с проступившей
желтизной пигмента, вспоминая, словно это было вчера, свои литые, дрожащие от
напряжения мускулы, блестящие и яркие от горячего пота. - Что будет по ту сторону
смерти?"
Самонадеянный японец, интеллектуальный нахал Фукуяма, возвестил о конце истории, и
все испугались, словно, это был Конец Света, и к Земле подлетал огромный, величиной с
Африку, метеорит, после которого Земля расколется, как прокисший арбуз. Но не было
конца истории, а началось великое историческое варево, огромный передел мира, -
распался Советский Союз, Пакистан и Индия обрели ядерные бомбы, вскипел ислам,
Китай стал подниматься на четыре гигантские ноги, как древний мамонт с электронным
вживленным мозгом, и история, словно бурлящий котел, клокотала войнами,
революциями, беременная новыми вероучениями и теориями.
Умный циник, блестящий рисовальщик, русский авангардист Малевич нарисовал
"Черный квадрат", после которого нет искусства, и все утомленные декаденты,
вислоносые критики и эстеты стали радостно хоронить искусство, воспроизводя этот
"черный квадрат", как финал красоты и познания. Но по ту сторону "черного квадрата",
протыкая его фотобумажную плоскость, как бомба, рванул Сикейрос, взорвался Диего
Ривера, и фронтоны Мехико покрылись фресками небывалой красоты и величия, на
которых народы шли в свой извечный поход, и он, Белосельцев, запрокинув голову,
смотрел в мистический купол, где толпилось небесное воинство, сверкали лучи,
вспыхивали цвета, и не было "черного квадрата", замуровавшего будущее, а бесконечное
цветущее мироздание.
Астрономы открыли во Вселенной "черные дыры", куда всасывается огромной
ненасытной помпой Вселенная, теряет свои очертания. Сгорают и меркнут галактики,
гаснут светила и солнца, и под страшной тяжестью гравитации спрессовываются в
"ничто" все божественные энергии мира. Все цветы, дышащие женские губы, кресты
православных храмов, изразцы мусульманских мечетей, лучи, отраженные от утренних
рек, радуги, зажженные в летних дождях. По другую сторону "черной дыры" мир,
скрученный в тончайший волос, продернутый сквозь игольное ушко Вселенной, вновь
распускается в бесконечность. В серебряные спирали галактик, в пылающие солнца и
луны, и вновь по ту сторону "черной дыры" по Псковскому озеру плывут ладьи,
груженные свежескошенным сеном. Зеленые копны, красные лица косцов, и он на лодке,
на влажной зеленой копне, обнимает свою милую, и у нее в волосах запутался и висит
малый цветок ромашки.
"Что ждет меня по другую сторону смерти? - думал Белосельцев, выходя из дома,
пронося свое тело сквозь темные створки дверей, как сквозь "черный квадрат"
Малевича. - По другую сторону жизни?" Шагнул из дома, как в сужающуюся пещеру, из
которой вот-вот ударит слепящая автоматная вспышка.
Центр искусств, куда был приглашен Белосельцев, напоминал стеклянную пирамиду,
возведенную над старым московским зданием. Сквозь стекла просвечивали кирпичные
старомодные стены, каменные наличники, словно умершее здание было положено в
стеклянный саркофаг, покоилось там, пропитанное смолами и бальзамами, освещенное
немеркнущим голубоватым свечением.
Служители в странных одеяниях, напоминавших мундиры швейцарских гвардейцев,
провели его к Кугелю. Навстречу из кресла поднялся высокий красивый еврей с голубыми
глазами, русой курчавой бородкой, очаровательной румяной улыбкой.
- Как я вам благодарен, Виктор Андреевич! - хозяин помогал Белосельцеву раздеться,
принимал пальто, помещал на хромированную вешалку, похожую на штатив в
операционной. - Милости прошу, вот мой чертог, моя лаборатория!
И впрямь помещение, где оказался Белосельцев, напоминало лабораторию или
диагностический центр. Стены, потолок, двери, оконные рамы были стерильно белые. На
белых столах размещались компьютеры и проекторы. Половину стены занимал льдистый
плоский экран. Светильники в потолке напоминали металлические операционные лампы.
Пахло озоном, словно работал невидимый ультрафиолетовый прибор, истреблявший
тлетворных бактерий. Белосельцев, опустившись в удобное кресло, оглядывал комнату,
желая обнаружить ложе, на которое помещался исследуемый больной, место, куда
устремлялись окуляры лучистых приборов.
- Работа, которую я вам предлагаю, - Кугель глядел на него своими яркими добрыми
голубыми глазами, - носит прежде всего историографический характер. Афганская
война должна быть описана, зафиксирована, как описывались в старину путешествия, с
нанесением на карту вновь открытых земель, с рисунками экзотических трав и животных,
с рассказами о быте и нравах аборигенов. Кстати, это в традициях русской военной
разведки. Именно такое путешествие совершил офицер генерального штаба Арсеньев,
описав его в своей замечательной книге "В дебрях Уссурийского края". Другой офицер
генерального штаба Слюсарев совершил путешествие в Афганистан, оставив после себя
замечательное описание. Я полагаю, ваш опыт, ваш дар позволят нам осуществить
великолепное дорогое издание, с цветными слайдами, с картинами боев, с портретами
генералов, офицеров, солдат. Поставить памятник русской военной славы...
Белосельцев озирался, ожидал увидеть, как распахнутся белые двери и санитары в белом
вкатят длинное ложе, на котором под белой простыней лежит усыпленный больной. На
него направят окуляры приборов, оплетут проводами датчиков, и на плоском настенном
экране вспухнет огромное сердце, запульсируют клапаны, и, как узкая колючая змейка, в
сердце проникнет зонд, брызнет в кровь мутную непрозрачную жидкость.
- Но помимо историографии, - продолжал доброжелательный Кугель, - этот труд
должен преследовать политические и идеологические цели. В афганской кампании
русские столкнулись с воинствующим исламом, который оказался сильнее марксистских
догм и перемолол вторжение. Более того, вслед отступившей России, буквально на плечах
отступающих войск, агрессивный ислам ворвался в Кабул, в Таджикистан, в Среднюю
Азию. Тот же воинствующий агрессивный ислам разгромил русскую группировку в Чечне.
Эта книга, если она получится, должна пробудить в сознании русской публики чувство
опасности перед исламом. Должна разрушить миф о том, что на исламском Востоке
Россия имеет союзников. Что Иран, Ирак, арабский мир - есть стратегические союзники
русских. В двадцать первом веке такими союзниками России становятся Америка,
Европа, Израиль. Особенно последний, выдерживающий титаническое давление
агрессивного ислама...
Белосельцев искал то место, куда направлены глазки облучателей, головки датчиков,
снимающих показания. Туда, под эти окуляры и датчики, вкатят усыпленное тело,
поместят головой в огромный электромагнит, и на плоском экране вспыхнет мозг.
Разноцветные слои и изгибы, гематомы и опухоли, тромбы кровеносных сосудов. Болезнь
мозга, головные боли и бреды, ночные кошмары и мании предстанут, как снимок Земли
из космоса, - красное, черное, синее.
- У нас собраны уникальные иллюстрации. Снимки афганской войны. Они бы могли
украсить книгу...
Кугель пересел к белому, как глыба снега, компьютеру. Засветился голубой, словно
наполненный жидким азотом, экран. Бесшумный удар клавиши зажег цветное
изображение. Каменистая круча, бетонное шоссе с длинной цистерной военного
бензовоза, и на круче, на ослепительной небесной лазури - клочок зеленой ткани,
намотанной на корявую палку. Белосельцев мгновенно узнал - могила святого, сразу
после туннеля Саланг, когда из темного, наполненного дымом желоба вырываешься на
воздух и свет, и глаза, истосковавшиеся по синеве, находят в вышине груду могильных
камней и клок зеленой материи, привязанной к кривому суку.
Это видение было ошеломляющим, будто возникло не из электронной глубины
компьютера, а зажглось на сетчатке глаза как ярчайшее сновидение. Он почувствовал
сладкий ледяной ветер, услышал шум тяжелой колонны, скользящей вниз по бетону, руки
ухватились за холодную крышку люка, и перечеркнутый стволом пулемета, высокий,
бело-голубой, как воздух, парит ледник.
Удар клавиши. На экране, теперь уже не только на стеклянном, запаянном в белоснежную
глыбу компьютера, но и на огромном, плоском, в половину стены, возникло, - смятые,
накаленные до красна цистерны, осевшие, на сгоревших скатах, наливники, черный,
обугленный выступ скалы, солдаты плашмя на обочине, задрали к вершине стволы, и на
синем небе, из-за кручи, легкий, как воздушное семечко, вертолет огневой поддержки,
летит над горящей колонной.
Это огромное, черно-коричневое изображение с голубоватой окисленной сталью, с
растерянными, из-под касок лицами солдат, с едкими дымками и клочками липкого
пламени, с солнечным вихрем вертолетных винтов, было так узнаваемо, что он испугался.
Вжался в кресло, ожидая услышать стук пулемета, увидеть мерцающий электрический
огонек "дэшэка". Зрелище было вырвано не из электронной памяти компьютера, а из его
живой испуганной глазницы, в которой среди крови и слез пульсировало изображение
трассы, глубокого, на следующем витке серпантина, кишлака с плоскими крышами,
пунктирной ленты расстрелянной, уходящей колонны, танк охранения упирается в
горящий наливник, двигает его к пропасти, и тот медленно, отекая огнем, летит, роняя на
склоны вялое, как капли варенья, пламя.
Это воспроизведение с помощью электроники его забытых состояний, извлечение их изпод
пластов утомленной памяти, было утонченным насилием. Операционным
вторжением в сонный сгоревший мозг, куда направлялся невидимый скальпель, взрезал
мертвые, как гипс, оболочки, и под ними начинали брызгать, играть свежие, в солнце,
переливы горной реки, коричнево-красный корявый сад, и он, отложив автомат,
подбирает с земли маленькое смуглое яблоко, вонзает зубы в сладкую плоть, солдаты
вгрызаются в яблоки молодыми зубами, стоят по колено в ледяной блестящей воде, и
малая синегрудая птичка смотрит на них из ветвей.
Кугель бесшумно нажимал на клавиши. Возникали видения, превращаясь в непрерывные
зрелища его прожитой жизни, словно к его голове прикладывали тампоны холодного
спирта. Они загорались, и каждое видение было, как сладчайший ожог.
Полет над красной пустыней, мягкие округлые пузыри песков, и в сонном дрожании
обшивки - лица солдат спецназа. Хотелось из неба протянуть ладони к земле, погладить
бархатные волны песков. И тот караван, к которому из-под винтов бежали, задыхаясь от
жара, хрустя на губах песком. Падали ниц, пропуская над собой хлестнувшую пулеметную
очередь. Вертолет пикировал, выталкивая колючие вихри дымов, красные взрывы
лохматили кромки бархана, и верблюд, окутанный пылью, вставал на дыбы. Его
оскаленная губастая морда, царапающие воздух копыта, и потом на песке лежали убитые
звери, растекалась липкая кровь, стекленели открытые, отражавшие солнце глаза, и
солдаты вспарывали мешки, вываливали автоматы, волокли к вертолету трупы убитых
погонщиков.
Зимняя луна, окруженная туманными кольцами. Блестит под ногами осколок стекла.
Гаубицы застыли в низине, отбрасывая на тусклую землю прозрачные темные тени. И
такая печаль, такое таинственное лунное око, взирающее из пустынных небес, такое
сострадание к этим заблудшим воюющим людям, к их смертоносным орудиям, которые
через несколько лет превратятся в безжизненный прах, и над этой опустелой низиной все
так же, окруженная кольцами, будет светить луна, и никто не узнает, что он, Белосельцев,
стоял под этой луной, о чем-то беззвучно молился. А на утро - удар артиллерии, белый
кишлак, как огромная расколотая чаша, истекает дымами, лежит на носилках убитый
начштаба, и мимо штабной палатки конвоиры ведут пеструю лохматую толпу моджахедов.
Белосельцев испытывал головокружение, как на невидимой центрифуге, помещенный в
загадочный вихрь. Время, обращенное вспять, уничтожало его нынешнее бытие. Словно
он попал в невесомость, и в этой потере веса, в потере нынешней жизни совершалось
магическое сотворение прошлого. Он видел Кабул, проулки Грязного рынка, заставу под
Кандагаром, где смятые серебряные цистерны сухо блестели на солнце, и того весельчакакапитана,
что хлестал его в бане эвкалиптовым веником, радостно матерился, а потом,
пробитый осколком, лежал на земляном полу морга с глазами, набитыми пылью. Он
видел Панджшер с зеленой рекой, по которой плыли бинты и флаконы уничтоженного
госпиталя, и командующий, наклоняясь к воде, брызгал себе подмышки ледяную воду,
крякал, постанывал, а потом на двух "бэтээрах" они шли на передовую, где танки
стреляли прямой наводкой, мерцали в пещерах пулеметные вспышки, и у танка,
вернувшегося пополнить боекомплект, в лобовой броне, как иголки ежа, торчали
стальные сердечники. Эти видения были, как сон, словно ему вкололи наркотик, и
отравленная ядами кровь омывала мозг, порождая галлюцинации. И среди батальных
картин и походных биваков, среди глинобитных дувалов и лазурных мечетей вдруг
мелькнуло его лицо, молодое, с красным загаром, под черной шиитской чалмой, когда
сидел на ковре во дворе феодального замка, подносил к губам пиалу зеленого чая.
Это видение разбудило его. Он очнулся. Смотрел на стерильную операционную, на
экраны и окуляры приборов. Это он, Белосельцев, был пациентом, которого поместили в
перекрестья лучей, прижали к вискам чуткие датчики, ввели в больное сердце колючий
зонд, снимали показания долгой неизлечимой болезни, именуемой жизнью. Высвечивали
на экранах историю этой болезни.
- Вот видите, сколь богат иллюстрационный материал! - повернулся к нему Кугель,
мягкий, внимательный, вкрадчивый, с интонациями лечащего врача, обратившегося к
пациенту. - Быть может, эту будущую вашу книгу мы так и назовем: "Сон о Кабуле"?
- Быть может, - ответил Белосельцев, овладевая своим растревоженным, вышедшим изпод
контроля сознанием. - Стану думать о вашем предложении.
- Виктор Андреевич, приглашаю вас в бар. Там, за чашечкой кофе, продолжим нашу
беседу.
Белосельцев понял, что первый объем, в котором зародилось их знакомство и разместился
первый слой интересов, - этот объем исчерпан. Теперь предстояло перейти в следующее,
сужающееся пространство, обнаружить новый слой интересов.
Они перешли в уютный маленький бар, размещенный в старой части здания. Кирпичная
стена была старинной добротной кладки. В потолок были врезаны толстые коричневые
балки, казалось, пропитанные кофейными запахами. Стойка с медной обшивкой, с
хромированной кофеваркой и стеклянной батареей бутылок напоминала рулевую рубку
деревянной яхты. Бармен, наливавший им кофе в фаянсовые расписные чашечки и коньяк
в толстые тяжелые рюмки, был похож на капитана, умело управлявшего яхтой.
Они сидели с Кугелем за удобным столиком. Никто из посторонних не появлялся в баре,
словно служители охраняли их доверительную беседу.
- После того как мы с вами познакомились, Виктор Андреевич, и, надеюсь, достигли
согласия по основному вопросу, я рискую завести разговор совсем на иную тему. -
Кугель мягко, доверчиво улыбался, и его голубые, навыкат, глаза смотрели дружелюбно,
наивно и беззащитно. - У меня есть хороший знакомый, предприниматель, русский
купец Вердыка. Благотворитель и меценат. Он помешан на всем русском. Если торговать,
то только русскими товарами. Если производить, то только русское молоко и пиво. Если
заниматься убранством дома, то только в русском духе, в стиле московской усадьбы
восемнадцатого века. Вы могли видеть его рекламные щиты, на которых Садко предлагает
бочонок с медом...
Белосельцев слушал, разглядывая черно-коричневую потолочную балку. Казалось, если от
нее отколоть щепку, размолоть в ручной мельнице, заварить помол кипятком, то
получится черный пахучий кофе, в который капнуть несколько золотистых капель
коньяка и пить малыми огненными глотками.
- Вердыка - удачливый русский делец, богач, патриот. Он, как всякий удалец, верит,
что любое дело ему по плечу. Он хочет заняться политикой, хочет стать депутатом Думы.
Это вполне естественно. Народившийся национальный капитал хочет защищать свои
интересы в политике. Вердыка ищет политического советника, организатора
предвыборной кампании, интеллектуала, способного создать команду, включить
молодого депутата в сложную политическую среду. Почему бы вам не стать таким
человеком? Все серьезные люди советской разведки нашли себе применение в новых
структурах. Например, весь цвет 5-го управления КГБ с главным инквизитором
диссидентских процессов перешел в структуру "Мост-банка". Служит делу капитализма
так же ревностно, как делу социализма. Разведка - не идеология, а профессия, за
которую хорошо платят. Вы не будете ни в чем нуждаться. Машина, дача, поездки за
рубеж, если хотите. Куда-нибудь в Нигерию, на охоту за бабочками, - Кугель мило
улыбнулся, давая понять, что знает об увлечении Белосельцева, чтит это изысканное
увлечение, понимает, каким подарком была бы для него дорогостоящая поездка в Африку,
в джунгли Нигерии, где в горячих ливнях, в душных лесных испарениях обитают
восхитительные бабочки. - Для Вердыки нет ничего невозможного, особенно если это
касается близких людей...
Белосельцев чувствовал, как наполняется второй объем, куда вовлекла его страсть
разведчика, и за этим сужающимся пространством таится третий объем, в который он
станет втискиваться, сжимая плечи, ввинчиваясь в тесный лаз, слыша шорох опадающих
каменных крошек, слабые трески грунта, готового рухнуть, расплющить его многотонной
породой. На ядерном полигоне в Семипалатинске он лез в старую штольню, в глубину
горы, в эпицентр давнишнего ядерного взрыва. На каску, в которой горел фонарь, падали
камушки, в лицо и в руки втыкались огрызки арматуры, колючие обрывки кабеля, и
казалось, он застрянет в горле, закупорит ее своим задохнувшимся телом, станет
каменным изваянием, частью мертвой горы. Он просунулся в горловину, достиг
эпицентра, и фонарь во лбу озарил огромную, выплавленную взрывом пещеру.
Разноцветное, созданное стеклодувом чудо из тончайших капель, сосулек, переливов
цветного стекла, клубков и застывших вихрей, перемешавших цвета и формы. Зрелище
подземного дива было наградой за страх. Живые глаза видели место, где в центре горы
полыхнул термоядерный взрыв, пальцы касались глянцевитой поверхности,
отшлифованной ядерной плазмой. Теперь, в разговоре с любезным Кугелем, он
испытывал нечто подобное. Двигался в тесном опасном пространстве, перемещаясь из
объема в объем, ожидая добраться до сокровенной пещеры, где его ожидало открытие.
- В самом деле, Виктор Андреевич, подумайте, не возглавить ли вам избирательный
штаб?..
Трижды за эти дни ему предлагалась высокая роль советника. Трое - Имбирцев, Ивлев, а
теперь вот и русский удалец Вердыка, устами дружелюбного еврея Кугеля - предлагали
ему возглавить штаб.
Это был трафарет. Оплошность того, кто вел операцию. Оплошность Чичагова,
утомленного бесчисленными разведоперациями, иссякшего в творчестве, прибегнувшего к
трафарету. И это вело к открытию. Чичагов конструировал встречи, насылал на него
людей, встраивал в комбинацию, смысл которой оставался сокрытым, но сама она была
обнаружена. Белосельцев, обрадованный, не подавая вида, следил за Кугелем, как за
объектом, глотая обжигающий терпкий коньяк.
- Повторяю, ваш драгоценный ресурс должен быть задействован. Вы ничем не уступаете
демону 5-го управления...
Белосельцев улыбался, поощрял изысканные сравнения Кугеля, чувствуя при этом, как по
телу при мысли о перерожденцах разведки пробежала длинная судорога брезгливости,
будто под одеждой по груди проскользнула жалящая сороконожка, ошпарила его своей
ядовитой росой. На подводной лодке, уходившей в автономное плавание, он наблюдал
забавы матросов
...Закладка в соц.сетях
