Жанр: Драма
Сон о кабуле
...рутился
динамик. Из него гортанно, пружинно несся металлический голос. Увещевал, угрожал,
заклинал, усиленный до вопля и лязга, отражался от крыш. Вдоль изгороди цепочкой шли
афганские солдаты, неся на весу карабины, конвоировали людей в шароварах, державших
руки вверх. Шведский журналист прицелился аппаратом, хотел сделать снимок. Но один
из солдат заметил его, навел карабин, и швед отпрянул.
Белосельцев вошел в свой номер, поставил у порога баул. Прошел к телефону, набрал
номер Марины и долго слушал гудки, представляя, как раздается звонок в ее пустом
номере с разбросанными в спешке вещами, с хрустальной вазой, в которой желтеют сухие
ветки.
Положил трубку, осмотрел в зеркале свое измученное лицо, уляпанную грязью одежду,
съехавший галстук, ссадину на скуле - удар то ли о лестницу в райкоме, то ли о трубу на
хлебзаводе. Увидел недопитую бутылку виски. Сделал большой, жаркий, огненно-горький
глоток. Вышел из номера и стал спускаться, надеясь попасть в посольство.
На лестнице встретил Долголаптева с чемоданом, растерянного и растрепанного.
- Доигрались! - зло и жалобно обратился он к Белосельцеву. Белосельцев не ответил,
шел следом, давая ему спуститься.
"Бэтээр" стоял у подъезда. Молчаливые усачи в камуфляже из спецподразделения
любезно подтаскивали чемоданы, подбрасывали их наверх, окунали в люк. Один из них
подсаживал женщину из комитета дружбы, не знавшую, за что ухватиться, скользившую
рукой по мокрой броне. Дюжий детина сверху, расставив бутсы, подхватил ее, невесомо
взметнул на броню, бережно опустил в круглый люк. Он же помог Долголаптеву.
Белосельцев протянул ему снизу ладонь, почувствовав мощный рычаг длинной, играющей
бицепсами руки.
Транспортер с задраенными люками мягко мчал по Кабулу. Белосельцев смотрел в
бойницу на неузнаваемые контуры города. Кое-где раздавалась разрозненная стрельба.
Улицы были пустынны. Но слышался непрерывный гул, неумолчное бульканье, будто
лопались бесчисленные пузыри, и из каждого доносилось: "Аллах акбар!" Казалось,
толпа, очистив проезжую часть, пряталась во дворах и проулках.
Посольские ворота раздвинулись. "Бэтээр" проехал и встал у стеклянного, залитого
электричеством портала с автоматчиками. Выгрузились. Сотрудник посольства,
утомленный, встретил их и провел не в главный корпус, а в соседний, в клубный, где был
высокий просторный зал, инкрустированный мрамором и стояли вдоль стен удобные
кожаные диваны.
- Вы последние, - сказал он. - Давайте быстренько я вас распределю по квартирам,
кому где спать. Вот вам номер квартиры, - протянул он листок женщине. - Это, знаете,
там, за клубом. Там живет семья шофера... Вы, - он повернулся к Долголаптеву, - вы
пойдете со мной, я вас провожу... А вы, - он задумался, глядя на Белосельцева, - просто
не знаю...
- Не волнуйтесь, - сказал Белосельцев, оглядывая высокую, украшенную мрамором и
лепниной гостиную, - я здесь на диване.
- Вот и ладно! - обрадовался сотрудник. - Здесь никого не будет, все разместились.
Переночуете ночку, а там и обратно в отель. Можно было не переезжать, я думаю. Но
приказ посла!
Он ушел, оставив Белосельцева в просторной гостиной с мраморными розоватыми
стенами.
Белосельцев приглядел себе диван в дальнем сумеречном углу гостиной. Вышел на воздух
и прошел на стоянку, разыскал свою "тойету", оставленную здесь перед поездкой в
Джелалабад. Открыл салон, проверил наличие бензина. Завтра предполагались
перемещения по городу, посещения ХАДа, учреждений и центров информации. Бензина
было вдоволь. Он закрыл машину и стоял, глядя на звездное небо, на черную ветку дерева,
через которую медленно переливались звезды. Казалось, ветка была брошена в темную
воду, запрудила ее, и блестящий поток переливается через преграду. С нарастающим
стрекотом, пробиваясь сквозь сетку ветвей, прошел вертолет, темной тенью, с
воспаленными красными огнями. Пролетев над посольством, он сбросил гроздь
осветительных ракет, скрылся, а ракеты, желтые, как цитрусы, колыхались, негаснущие,
мертвенные, озаряя предгорья, сносимые медленным ветром.
Он зашел в рабочий корпус посольства, который в этот поздний час был наполнен
сотрудниками. Работали шифровальщики. В кабинетах атташе и советников были
посетители, в приемных ждали афганские военные, представители спецслужб.
Чичагов, помощник первого секретаря, плохо выбритый, похудевший, вяло и утомленно
делился с ним информацией. Мятеж захватил хазарейские районы Кабула, Старый город и
ряд предместий. Столкновения с войсками произошли в центре, а также на нескольких
дорогах в Кабул, по которым прорывались в столицу группы боевиков. Очаги мятежа
подавлены силой, есть жертвы среди населения и военных. Мятеж не распространился на
армию, где недовольные политическими переменами командиры частей выполняли
приказы командования. Проводятся облавы и аресты, и среди арестованных -
французский агент Андре Виньяр, работавший под личиной журналиста, уличенный в
связях с мятежниками. В течение дня фиксировались обстрелы советских военных
колонн, двигавшихся по ущелью Саланг. Усилена охрана аэродрома в связи с возможными
взлетами американских и пакистанских самолетов из района Пешавара.
Распространяются листовки о начале Афганской исламской революции. Возможны
теракты против деятелей афганского руководства и советских граждан, проживающих в
различных районах Кабула. В целом, обстановка остается неопределенной, и завтрашний
день покажет, удалось ли подавить основные центры мятежа.
Сообщив эту информацию, Чичагов с облегчением распрощался с Белосельцевым и снова
погрузился в изучение агентурных донесений и составление сводок.
Белосельцев вышел на холодный ветреный двор и на безлюдном асфальте, под голыми
деревьями встретил Марину. Он не разглядел ее лица, а только почувствовал, как быстро,
страстно она метнулась к нему, крепко обняла и прижалась, пряча лицо у него на груди.
- Господи, наконец-то!.. Мне сказали, что ты здесь!.. Я так ждала!..
Он прижимал ее к себе, чувствуя, как все в нем ликует. Касался губами ее волос,
чувствовал чудный, теплый, исходящий от них аромат. Слышал, как она тихо смеется и
вздрагивает, а потом понял, что она плачет. Ее лицо было в слезах, и под черными голыми
деревьями он целовал ее теплые слезы, вздрагивающие глаза, всхлипывающие губы.
- Милая, любимая... Я так стремился к тебе...
Она смеялась и плакала, снова прятала на его груди лицо, и он испытывал нежность и
счастье. Обнимал ее под черной сеткой ветвей, сквозь которые медленно переливались
белые лучистые звезды.
Он отвел ее в гостиную, в самый дальний затемненный угол, где кончалась розовая
мраморная стена, висел огромный, черно-красный ковер и стоял длинный, с гнутой
спинкой диван. Усадил, взял ее руки, гладил, подносил к губам, а она говорила:
- Я тебя ждала эти дни. Мой шеф укатил в Москву, и я сидела в номере и тебя ждала.
Иногда выходила на задний дворик, под деревья, как за околицу. Все выглядывала, вдруг
появится твоя машина. Вчера утром вышла, смотрю - из отеля, из подвала крыса
пробежала. Потом вторая, третья. Прыгают из дома в сквер и по траве, по земле, сквозь
кусты убегают, такие жуткие, страшные крысы. Я поняла, что будет несчастье, пожар или
землетрясение. Вот и случилось...
В гостиную с улицы вошли десантники с пулеметом. Стояли у порога, осматривая
помещение, словно раздумывали, ни обустроить ли здесь огневую точку. И пока они
стояли, сквозь растворенную дверь долетал непрерывный булькающий звук, какой бывает
среди ночных весенних болот, в которых кипит и пузырится вода от рождения бессчетных
невидимых жизней. Десантники ушли, притворив за собою дверь, и она продолжала:
- Кругом стрельба, крики. Нила Тимофеевича убили. Дали приказ всем переезжать в
посольство, потому что на отель будут нападать. Я думаю, если начнется нападение, если
толпа ворвется в отель, я живой не дамся, выброшусь в окно. Уже открыла раму, смотрела
вниз на асфальт, на то место, куда упаду...
Снаружи громко загудело, зарокотал невидимый "бэтээр", раздались голоса. Это
вернулась в посольство группа спецподразделения - здоровяки в камуфляже, сидящие
верхом на броне, держа автоматы навскидку. Звук мотора стал удаляться, погружался в
глубину посольского городка. Видно, "бэтээр" занял позицию у тыльной стены
посольства.
- Когда мы ехали в посольство, кругом стреляли, и на улице лежал убитый. Я никогда не
видела убитых, а тут лежит, стриженая голова, рассыпанные яблоки и кровь. Я думала,
вдруг и тебя убьют, и я останусь одна в этом безумном городе...
Дверь в гостиную снова отворилась, показался знакомый посольский работник.
Внимательно оглядел помещение. Не заметил их, сидящих в полутемном углу. Выключил
свет и ушел. Они оказались в полной темноте, где не было теней и мерцаний, и она,
прижавшись к нему, говорила:
- Тут, в посольстве, носятся всякие слухи. Того убили, другого. Там пожар, там погром.
Солдаты, танки, словно готовятся к сражению. Тебя все нет. И вдруг увидела твоего
знакомого, ну помнишь, полный такой, с которым ты ссорился у Карнауховых на вилле.
Он сказал, что видел тебя в отеле. И вот ты приехал...
Он обнял ее, пропустил руки под ее тонкое пальто, в теплую мягкую глубину, осторожно
пробегая пальцами по стеклянным пуговкам блузки, туда, где на горячей груди висела
цепочка.- Милая моя, ничего не бойся... - укладывал ее на диван, наклоняясь над ней. В
темноте видел ее не зрачками, а губами. Закрыв веки, чувствовал исходящие от нее едва
уловимые дуновения тепла и прохлады. - Я с тобой...
Гостиная начинала наполняться слабым лучистым мерцанием, словно светились
прожилки мрамора, разноцветные кусочки слюды, шерстяные ворсинки на узорах ковра.
Он обнимал ее сладко и обморочно, чувствуя, как жадно, тесно она прижимается к нему,
будто спасается, прячется от жестоких обступающих сил. За стенами кабульская ночь
дрожала, пульсировала, словно из бесчисленных пузырьков вылуплялись таинственные
существа, хвостатые змейки, перепончатые тритоны, скользкие головастики. Взрастали,
взлетали под туманные звезды, наполняли азиатскую ночь свистами, верещанием,
хлюпанием. Казалось, множество незримых драконов населяет небо над городом, носится
над голым асфальтом, над остовами подбитых машин, над остывающими углями пожара.
Город, очищенный от толпы огнем пулеметов и танков, оказался во власти ночных
неуловимых существ, которые падали из небес на асфальт, извивались, ползли в белых
отсветах фонарей.
- Ты не уйдешь, не оставишь меня?..
Ему казалось, что весь этот день, с утра, когда его самолет опустился на белесую
кабульскую долину, он стремился к ней. Добирался до нее сквозь обезумевший город,
сквозь темные водовороты толпы, вопли и выстрелы. Она, беззащитная, находилась среди
бушующих толп, военных колонн, раскаленных пулеметных стволов. Он стремился к ней,
чтобы спасти, но и спастись самому. И теперь, целуя ее теплую, скользящую на шее
цепочку, он спасался от ужасных видений. Словно подносил к ее губам жестокие, краснокоптящие
светильники, и она задувала их.
Оскаленные хазареец с желтыми зубами и колючими усиками тянет жилистый кулак к
окошку такси. Вспыхнуло и погасло.
Мулла, обнимая мегафон, похожий на кувшин с гранатовым морсом, оседает на ступени
мечети, хватается за пробитую грудь. Вспыхнуло и погасло.
Обшитая кумачом трибуна катится с грохотом вниз, и в проломленные двери, в светлом
прогале торец тупого бревна. Вспыхнуло и погасло.
Клетчатый кафельный пол, мигает глазок индикатора, и на клетках, расбросав худощавые
руки, лежит убитый рабочий. Вспыхнуло и погасло.
Танки, светя прожекторами, вламываются в глиняный город, и за ними дымится, мерцает
прорубленный в домах коридор. Вспыхнуло и погасло.
И когда развешанные в нем багрово-черные лампады погасли все до одной, она, его
милая, без сил, без дыхания, лежала рядом, и он слабой рукой чувствовал стеклянные
пуговки ее расстегнутой блузки.
- Тебе не тесно? - чуть слышно спросила она, стараясь дать ему больше места на узком
диване.
- Мне хорошо... - ответил он, едва помещаясь на покатом краю. Слышал ее близкое
дыхание, едва уловимые биения сердца, исходящее от нее тепло. Дорожил этой
драгоценной близостью в сумраке казенного дома, окруженного постами, военными
машинами, среди варева мятежного города, под мертвенным светом осветительных
желтых ракет. Изумленно подумал, что здесь, в этом аду, в истерзанной революцией
стране, среди расстрелов и ракетных ударов, он негаданно обрел свое счастье. За всеми
хребтами, равнинами, среди чужих языков и народов, в бунтующем Кабуле ему открылось
чудо, и он, боясь шевельнуться, чувствует рядом ее живое тепло. В нем, измученном за
день, уцелевшем среди атак и обстрелов, присутствует нежность, благодарность,
благоговение. Ему ниспослан дар, и он, награжденный, боится спугнуть это обретенное
диво.
- Тебе не холодно? - спросила она, прижимаясь к нему, пряча у него на груди свои
руки.
- От тебя тепло, хорошо...
Ему казалось, что от нее исходит не только тепло, но и едва уловимое сияние, в котором
становились видны узоры ковра, крупицы камня, деревянный резной завиток дивана. Это
сияние было покровом, которым она его окружала. Заслоняла от жестокого, полного угроз
и опасностей мира. Не он ее спасал, а она его сберегала. Занавешивала своим волшебным
покровом, непроглядным для злого взора. Сквозь этот занавес, созданный из ее
волхований, из частичек света, из корпускул одушевленного воздуха не пробьется пуля, не
проломится танк. И он пребывает под ее защитой и властью, под ее сберегающим и
хранящим покровом.
- О чем ты думаешь? - спросила она.
- О тебе... - ответил он. И вдруг испугался. Счастье, которое он испытывал, могло
оборваться в любую минуту. Ее могли от него увести, могли отнять, разлучить. Вокруг
сдвигались слепые жестокие силы, шевелились хребты, трещали континенты. Легкий шар
света, в котором они пребывали, прозрачный, как одуванчик, не выдержит страшных
дуновений мира. Его унесут и развеют, и он останется один на этом нелепом ложе, в
холодном доме, среди аляповатых орнаментов, и только стеклянная пуговка останется
лежать на диване.
- Ты думаешь о чем-то тревожном? С нами ничего не случится?
- Хочу, чтобы этот диван превратился в ковер-самолет и мы улетели отсюда. Туда, где
мир и покой...
Ему казалось, что это возможно. Совершив путешествие за тридевять земель, истоптав
железную обувь, сточив о камни железный посох, он нашел свое счастье и теперь унесет
его туда, где тишь и благодать. В русскую белую зиму, где жаркая печь в избе, снегирь на
белой березе, голубая сосулька на крыше. Он ставит в снег золотое полено, колет его с
хрустом и звоном. Она с крыльца смотрит на него, улыбается, и горят на ее темном платке
алые морозные розы.
- Ты думаешь, так и будет? - угадала она его мысли. - С нами ничего не случится?
- Только хорошее...
С ними не случится дурное. Он вынесет ее из огней и пожаров, ибо смысл его
предшествующей жизни, его метаний, напряженных трудов, опасных и дерзких свершений
был в том, чтобы оказаться в Кабуле, увидеть ее в сумрачном холле, ощутить ее прелесть,
пережить моментальный обморок и понять, что сбылись его предчувствия, исполнились
его мечтания, и он обрел, наконец, свое чудо.
- Ты меня слышишь? - спросил он шепотом. - Ты опять угадала?
Она не отвечала, спала. Ровно дышала ее теплая грудь. Он осторожно поднялся, прошел
по безлюдной гостиной, вышел на холод, на каменные ступени. Мгновенно, морозно
вознеслось над ним черное небо с шевелящимися белыми звездами, налетел пахнущий
снегом ветер, и в этом ветре и звездах заструилось, отлетая с дуновениями и опять
приближаясь, несметное многоголосье, бессловесное, похожее на стенание. Казалось,
толпы, днем рассеянные с улиц и площадей, не ушли, а скопились в теснинах Старого
города, расселись на крышах, угнездились на камнях и на скалах, и стенали, проклинали,
молили. Из черного звездного неба, из мерцающего тусклого города, из туманных
снежных вершин доносилось: "Аллах акбар!" Гул и клекот катил по ущельям, отражался
от хребтов, падал на воды, исходил из мерзлых садов и безлистых виноградников, сочился
из старых могил. Камни и кости, медные сосуды и ветхие гулкие домбры голосили "Аллах
акбар", и этот вопль проникал сквозь броню, вымораживал в жилах кровь, растрескивал
сталь оружия. Ему казалось, от звезд, от близких мерцающих гор, от туманного города
тянутся к нему бесчисленные цепкие руки, хотят схватить, разорвать. И от этого -
мгновенный ужас, остановка сердца, перебой в дыхании. Предчувствие огромных
испытаний и бед, огромных трат и разлук.
Ему показалось, что, пока он стоял на крыльце, кто-то с тайного входа проник в
гостиную, унес ее спящую, мчит под звездами, укутанную в кошму. Он испугался, поверил
в эту жуткую возможность. Бросился обратно. Торопливо, натыкаясь на столы и на стулья,
прошел в темноте гостиной. Отыскал диван и, чувствуя как дрожат руки, нащупал на
диване ее плечо, ее бедро. И она, не просыпаясь, что-то слабо сказала во сне.
Он осторожно улегся рядом, едва помещаясь на узком скате, чувствуя ее дыхание. Боялся
пошевелиться. Счастливо повторял: "Моя милая..."
Глава тридцатая
Они проснулись одновременно от громких голосов на улице, от утреннего голубого луча,
косо падающего из-за шторы.
- Спасибо тебе, многоуважаемый диван, - сказала она, гладя деревянные рукояти, как
гладят головы больших послушных собак. - Мне было хорошо и уютно.
- Теперь это наше место на всю оставшуюся жизнь, - сказал он, разглядывая, как в
пышном голубом луче летят мириады разноцветных пылинок. - Вот если бы только
бутерброд и чашечку кофе.
- Пойду раздобуду. Хозяйка, к которой меня вчера привели на постой, очень милая
добрая женщина.
- Это ты моя милая чудная женщина, - он смотрел, как она трогательно и заботливо
приводит себя в порядок. Причесывается, расправляет складки пальто. Она прошла по
гостиной, попала на мгновение в солнечный луч и вся преобразилась. Стала золотой,
воздушной, окруженная мириадами разноцветных корпускул, каждая из которых была
частичкой многоцветной Вселенной. И он снова подумал, что это чудо. Его утро
начинается с чуда.
Она покинула его, обещая вернуться с провизией, а он вышел на крыльцо. Стоял,
ослепленный снегом. Синева. Сверкание белой, осыпанной снегом горы. Туманный, в
голубых испарениях солнечный город. Внезапно из-за крыши посольства на бреющем
полете выскользнули штурмовики, серебристые, с красными звездами. Брызнули гарью и
ревом, рассекая пространство над крышами, хлестнули траекториями, взмывая на фоне
горы, заваливаясь в развороте, оставляя два дымных взбухших рубца, словно длинные
удары плетьми. Далеко над горой летели, как маковые соринки, готовые пропасть и
растаять. Остановились. Стали увеличиваться. От солнца, от снежного блеска, в
сверкании отточенных кромок, снова спикировали, ударив наотмашь город. Мелькнули
отточенными треугольниками. Город, оглушенный, выгибался в трепете, неся ожоги
расходящихся жирных рубцов. Его били, наказывали, рвали ему спину кнутами, загоняли
вглубь его свирепую непокорность, глушили ярость. Жители прятались в свои хрупкие
глиняные гнезда, а над ними летали солнечные ревущие смерчи. Лопались стекла, падала
с полки посуда, глохли и визжали от страха дети.
Следом пошли вертолеты, на разных высотах, с разных сторон, с металлическим ровным
гулом. Кружили, словно месили жидкий саман, замешивая в глину металлический звук, от
которого через много лет будут ломить кости и слепнуть глаза. Перемалывали и втирали
обратно то, что вчера вдруг выдавилось, вспучилось кипящей смолой, а сегодня залегло,
притаилось, повитое туманом и дымом. Этот дым и туман рассекали блестящие лопасти,
утюжили фюзеляжи, царапали заостренные ракеты и пулеметы.
- Прессу читали? - спросил подошедший рязанец-аграрник с лицом, измученным
бессонницей и тревогой. - Комендантский час с девятнадцати часов. Вряд ли сегодня в
отель попадем. А я там бритву забыл, - он погладил свой шершавый подбородок,
тревожно водя глазами по горам, по летающим вертолетам, по решетке посольских ворот,
за которыми, как два монумента, стояли задраенные боевые машины. - Нил-то наш
Тимофеевич, кто бы подумал...
Белосельцев не дослушал, шагнул навстречу Марине. Он шла к нему, глядя себе под ноги,
и улыбалась, зная, что он ее видит и ждет. И снова он испытал ощущение счастья,
затмившее металлическое жужжание неба, рокот отъезжавшего "бэтээра".
- Будем завтракать, - сказала она, показывая целлофановый пакет, в котором оказались
бутерброды и термос с горячим кофе. - Пойдем на наш многоуважаемый диван.
Они завтракали в гостиной за огромным пустым столом, где обычно проходили
дипломатические приемы и встречи. Его умиляло, как она ухаживает за ним, наливает в
жестяную крышку термоса горячий кофе.
- Ты уедешь сейчас? - спрашивала она, и его радовало то, что она не хочет его
отпускать. - Ты поедешь за своими журналистскими репортажами? Но там же опасно!
Ты не можешь не ехать?
- Я буду осторожен. Скоро вернусь. Привезу вино, фрукты. Вечером усядемся на наш
многоуважаемый диван и устроим пир горой. А завтра, я не забыл, твой день рождения.
Справим его в отеле.
- Мне так не хочется, чтобы ты уезжал! - и видя, что она огорчается, растроганный ее
огорчением, он обнял ее, поцеловал в закрытые глаза, в мягкие губы, в чудное утреннее
лицо.
Он должен был посетить военную комендатуру Кабула, управление безопасности,
выяснить истинную ситуацию в городе. Завел машину, выезжая из посольства, видел, как
закрываются за ним чугунные ворота и она смотрит вслед.
В военной комендатуре он разговаривал с нетерпеливым, порывавшимся вскочить и ехать
полковником, в котором минувшая бессонная ночь все еще трещала телефонами, шипела
рациями, окриками патрулей, автоматными пунктирными трассами, будто он, комендант,
ухватил оголенную жилу, и она все еще посылала в него свои удары и вспышки.
- Если вам угодно знать, как проходил мятеж, поезжайте на хлебзавод. Его пытались
громить, ворвались в цеха, хотели лишить Кабул хлеба, - полковник старался быть
вежливым, но вежливость его была язвительно-злой. - Если вам угодно узнать, чего
хотели бандиты, поезжайте на электростанцию, они пробовали ее захватить. Если вам
угодно понять, чего они добивались, поезжайте к хранилищу пресной воды, они уже
заложили туда взрывчатку.
Белосельцев чувствовал его нетерпение, направленное против него раздражение.
- Скажите, в какой степени были вовлечены во вчерашнее советские подразделения?
- Если вам угодно узнать, поезжайте к своим частям, - он снова дернулся, посмотрел в
окно. - Они хотели вас спровоцировать, хотели послать мусульман под ваши танки.
Хотели, чтобы советские солдаты врывались в мечети. Вот что они хотели увидеть. Ваши
люди, если вам угодно узнать, оставались хладнокровными. Советские автоматы стреляли
один-два раза. Мы все сделали сами.
- Я предвижу сообщения западной прессы о расправах, учиненных русскими над
мирным населением Кабула.
- Если вам угодно узнать, мы, афганцы, народ темпераментный, и иных офицеров
приходилось жестко удерживать, чтобы технику в ход не пускали. У одного полковника,
командира полка, бандиты убили жену. Когда он об этом узнал, он выкатил танки в
Старый город и пустил на дома хазарейцев. На время его отстранили от командования.
Вряд ли его теперь оставят в Кабуле. Отправят на фронт в провинцию. А теперь извините.
Если вам угодны подробности, вечером я буду свободней! - забывая о Белосельцеве, он
вскочил, крикнул кому-то. На его окрик появились два автоматчика, и они нырнули в
отъезжавшую машину.
Город был пуст и глух, как заколоченный ящик. Дуканы, как ракушки, захлопнули свои
двери и ставни. Повсюду виднелись замки, стальные щеколды, железные жалюзи. Светило
яркое солнце, но город был слеп, пялил жестяные бельма. На перекрестках, на
набережной, у банков, министерств и мечетей стояли транспортеры и танки, шагали
патрули автоматчиков. Белосельцев, управляя машиной, то и дело натыкался на горы
зеленой брони, чувствовал, как скользят по его машине дула пулеметов и пушек. Казалось,
город был не просто забит, а окован железом, помещен в аккуратно запаянный цинковый
гроб. Иногда возникал запах холодной гари. Белосельцев искал глазами и тут же находил
обугленный, разрушенный выстрелами дом, осевший на обода окисленно-красный
грузовик. Проехал место, где вчера лежали трупы. Их убрали, но там, где лежал солдат,
все еще темнело пятно. Белосельцев медленно его объехал.
У здания ХАДа ему преградили путь автоматчики, наставив стволы в стекло. Пришлось
звонить из караульной к Нимату. Тот по телефону что-то втолковывал офицеру охраны,
офицер неохотно и хмуро позволил проехать.
Во внутреннем дворе стоял серебристый "мерседес". Здороваясь с Ниматом, Белосельцев
в коридоре увидел охрану, - в наглаженных брюках, в белоснежных рубахах, с пестрыми
галстуками.
- Я должен тебя ненадолго покинуть, - извинялся Нимат. - Приехал министр Наджиб.
Он меня вызвал.
- Скажи министру, я прошу уделить мне несколько минут.
- Скажу, - согласился Нимат.
Белосельцев сел у дверей, обмениваясь с охраной улыбками. Недолго оставался один.
- Войди, - пригласил его скоро Нимат.
Министр Наджиб, плотный, большой, с черно-синими сросшимися бровями, с властным,
неукротимым лицом, выглядел утомленным, суровым, и казалось, на его лбу, жилистых
руках, черном пиджаке лежит едва заметная окалина сгоревших грузовиков, пороховая
гарь ружейных стволов. Он устало пил чай, то и дело подносил к черным усам цветную
пиалку. Белосельцев, отказавшись от чая и засахаренных сладостей, слушал министра,
делая пометки в блокнот.
- Главная цель мятежа, как теперь нам видится, состояла в том, чтобы армия перешла на
сторону путчистов. Тогда, объединившись с армией, они могли добиться крупного
кровопролития. Но эта цель, мы можем твердо сказать, не была достигнута. Армия, как и
прежде, остается верной правительству. Не было ни единого случая перехода военных на
сторону путча. В критических случаях, в ответ на стрельбу снайперов, на броски гранат и
бутылок с зажигательной смесью,
...Закладка в соц.сетях
