Жанр: Драма
Сон о кабуле
...вя капотом толпу, погнал по мосту через реку, туда, где начинались гнилые
навесы Грязного рынка и возвышался блестящий, как ледяной столп, минарет ПулиХишти.
И здесь машина завязла в толпе, как в густой коричневой глине. Ее стали
раскачивать, пинать, колотить кулаками по крыше.
- Вы шурави, вас убьют. Меня убьют тоже. Вам надо выйти, - шофер испуганно,
виновато оглянулся на Белосельцева, и его каракулевая коричневая шапка нелепо
сдвинулась на затылок.
Выходить из машины в разъяренную, ненавидящую толпу было смертельно опасно.
Леденея, отделенный от стенающей, бегущей массы только тонким ломким стеклом,
Белосельцев, прежде чем сдаться и пропасть, вдруг подумал о Грибоедове, о его жутком
конце в пучине мусульманского бунта. И эта мимолетная, Бог весть откуда прилетевшая
мысль ошпарила его, породила острое звериное желание выжить, уверенность, что это
ему удастся.
Он раскрыл свой дорожный баул, выхватил подаренное пуштунское одеяние. Содрал с
головы и сунул в баул шапку. Напялил плоскую, как ржаной коржик, моджахедскую
шапочку. Неловко замотался в шерстяную накидку и, подхватив саквояж, выскочил из
такси. Успел заметить изумленное лицо молодого мужчины, на котором изумление
соседствовало с яростной ненавистью, - он не бил, а щипал железо машины, делая ей как
можно больнее. Но Белосельцева уже подхватило, понесло, толкало прочь от машины, и
он забыл о ней, оказавшись в шипящих и хлюпающих водоворотах.
Толпа, которая его поглотила, была враждебна и смертельно опасна, и одновременно
спасительна, укрывала его от себя самой. Она ровно несла и давила, состоящая из бород,
усов, стиснутых скул, угрюмо горящих глаз. Но в ней местами возникали крутящиеся
воронки, взрывы и пузыри, и в центре такого выброса оказывался какой-нибудь кричащий,
махающий человек, которого то ли били, то ли случайно затаптывали, или же он сам когото
ударял, на кого-то замахивался, призывал бить и громить. Он исчезал, воронка
пропадала, и толпа катила ровным гудящим месивом, как жидкий оползень.
Ему было страшно, он боялся разоблачения. Боялся толпы, которая разглядит его
маскарад и растерзает его. И чтобы не быть обнаруженным, бессознательно подчинялся
толпе, делал то, что она требовала, подражал ей, - толкался, размахивал руками,
бессвязно кричал.
Его несло прочь от набережной, в теснины Грязного рынка, подогнало к ступеням мечети,
завертело в медленном водовороте у входа в мечеть, под отвесным, чешуйчатым
минаретом, мускулистым и плотным, как мощное тулово поднявшейся на хвосте змеи.
Он увидел, как из мечети, из ее туманной, наполненной огнями глубины, вышел мулла,
тот самый величавый властный старец, тучный и белобородый муляви, с которым здесь
же, у этих ступеней, разговаривал Сайд Исмаил. Его поддерживал под руку молодой
почтительный служка. Другой нес мегафон, темно-красный колокол, чем-то похожий на
сосуд с сиропом. Мулла шел тяжело, превозмогая себя. Его просторные рыхлые одежды
скрывали полное нездоровое тело. Глаза из-под косматых бровей смотрели грозно и
одновременно страдальчески. Он сошел на несколько ступеней вниз. Служка поднес к его
седой бороде алый мегафон, словно хотел напоить старика гранатовым соком. И над
гудящей, выкрикивающей толпой понесся заунывный, как молитва, стенающий голос.
Мулла не молился, не читал суру Корана. Его похожая на песнопение речь была
увещеванием толпы. Звук мегафона проносил слова мимо Белосельцева. Шарканье и
вздохи толпы гасили смысл речений. Но отдельные клочки фраз долетали до слуха.
- Пророк призывает нас к смирению и умягчению сердец!.. Мусульмане, не совершайте
грех братоубийства!.. Посмотрите друг другу в глаза, узнайте в ближнем брата своего!..
Вернитесь в дома, где вас ожидают матери и дети ваши!..
Его белые одеяния, голос взывающего пророка, величавые жесты и стариковский,
исполненный властной энергии лик воздействовали на толпу. Она стихала, смирялась.
Словно в кипящий чан плескали из белой фарфоровой чашки холодную воду. Толпа опять
накалялась, и снова в нее вливалась остужающая струя.
Белосельцев увидел, как стоящий рядом с ним молодой безбородый афганец, небрежно
запахнутый в накидку, отбросил мешавшее ему покрывало. Достал пистолет и, протягивая
оружие над плечом стоящего впереди человека, стал целиться в муллу. Белосельцев видел
близко от себя смуглый кулак, вороненый ствол, ухо впереди стоящего человека с
серебряной толстой серьгой. Хотел броситься, ударить по руке, сбить прицел. Но страх
быть обнаруженным удержал его на месте, и он, испугавшись собственного порыва,
прячась, услышал выстрел, следом второй. Увидел, как качнулся от удара мулла, как обе
пули застряли в его рыхлом тяжелом теле, и он стал падать пышно, как шатер, в котором
изнутри подрубили опоры. Упал на ступени, как гора снега, а служка все еще растерянно
держал на весу мегафон, красный, как сосуд с гранатовым морсом.
Толпа ахнула, завыла, кинулась в разные сторон. На ступени - поднимать и заслонять
проповедника. В направлении выстрела - хватать убийцу и богохульника.
Врассыпную - ужасаясь содеянного. Белосельцев, подхваченный толпой, вмурованный в
нее, как в падающую стену, уже был далеко от ступеней. С чувством содеянного греха,
унизительного страха протискивался сквозь запертые дуканы рынка, пробирался к
Майванду, ловя скользящие, пугливые, полуслепые взгляды, не замечающие его маскарад.
Майванд, прямой, тускло-блестящий, рассекал Старый город, отделял рыхлую, изрытую
норами гору и дощатый, зловонный Грязный рынок. Напоминал надрез, в который из
разъятой плоти выливалась черная лимфа. Так выглядела вязкая масса, выдавливаемая на
улицу из трущоб и проулков, пугливая, взвинченная, готовая спрятаться вновь.
Белосельцев шел по Майванду, кутаясь в хламиду, не находя среди наполнявших тротуары
людей недавних брадобреев, водонош, тоговцев лепешками, глядя в глухие, задвинутые
двери и витрины дуканов. Окружавшие его люди что-то искали, кого-то ждали, кем-то
были гонимы и понукаемы, стремились все к одному, еще не обозначенному в городе
месту. Он шел, прижимаясь к стене и думая: где же войска, где корпус афганской армии,
где президентская гвардия, где полк "командос", возглавляемый полковником Азисом,
где доблестная Витебская десантная, контролирующая стратегические объекты, где
милиция Царандой, где безопасность ХАД? Все железные крепи, казалось, надежно
опоясывающие глиняный сосуд города, лопнули и исчезли, сухой горшок Кабула
раскололся, и из трещин выливалось его липкое, несвежее и бурлящее содержимое.
"Где войска? - беспомощно думал Белосельцев, еще недавно оценивающий положение в
городе как стабильное, наивно, верой дилетанта верящий в надежность военного и
политического контроля. Контроль был утерян. Невидимая гремучая смесь рванула из
хазарейских кварталов. Умная, не обнаруженная прежде сила управляла бунтом. Где-то
здесь, рядом с Майвандом, находился Дженсон Ли, его бисерная красная шапочка, серые
острые глаза, косой, разрубивший щеки и губы шрам. - Где войска?" - повторял
Белосельцев, вдавливаясь в грязные стены заколоченных лавок.
Он вдруг увидел среди пятнистых и лысых вывесок продолговатую красную доску с
кудрявой надписью. "Райком!" - с облегчением узнал он двухэтажный обшарпанный
дом. В глубине полуоткрытых дверей стоял автоматчик. Под защиту его автомата,
стягивая с головы пуштунскую шапочку, разматывая на плечах нелепое покрывало,
устремился Белосельцев.
- К товарищу Кадыру... Я журналист... Советский...
Покидая вечернюю, в ртутных отсветах улицу, вошел в темноту деревянных сырых
переходов.
Знакомое помещение райкома напоминало казарму, дрожало от топота пробегавших ног,
звона оружия. Секретарь райкома Кадыр то и дело хватал трескучий телефон, отрывался
от разговора навстречу командирам вооруженных групп, тыкал пальцем в развернутый
план района, в красные с номерами кружки, коротко, резко приказывал. Достагир,
"халькист", тот, что спорил с Саидом Исмаилом о методах революционной борьбы,
строил в коридоре партийцев. Резкий, звонкий, точный в словах и движениях, отправлял
отряды на охрану школ, министерств, мечетей. Увешанные автоматами поверх курток,
плащей, иные в галстуках, иные в рабочих спецовках, кого и как захватил мятеж,
партийцы расходились. Старались идти по-солдатски в ногу, сбивались, теснились на
узкой лестнице. Исчезали на улице в светлом проеме дверей.
Белосельцев жадно вглядывался в их лица, глаза, в жесткие скулы и рты. Не было паники,
страха. Было стремление действовать осмысленно. Не гневное, но грозно-суровое
выражение. Знание своих мест и задач. Готовность биться. Готовность разрушительной
ярости и глухому безумию безликой огромной толпы противопоставить осмысленный
встречный отпор малых организованных групп.
Если толпа на Майванде казалась безликой, безглазой, одна огромная, бесформеннострашная
плоть, то здесь были лица, глаза, была осознанность цели. Белосельцев,
переживший недавний ужас, успокаивался, приходил в себя. Отмечал - есть встречная
твердая сила, способная устоять, защитить.
Райком опустел. Только на лестничной клетке, в красной кумачовой тумбе, словно в доте,
сидел автоматчик, и на грязном полу в коридоре валялся окровавленный бинт.
Белосельцев вошел в кабинет, где Кадыр, откинувшись в кресле, на мгновение расслабил
полное, утомленное тело, глядел на молчащий, готовый затрещать телефон. Достагир,
отославший на объекты бойцов, сидел на койке и, сразу узнав Белосельцева, обратился к
нему как к свидетелю своего незабытого спора с Саидом Исмаилом.
- Вот видите, - Достагир повел курчавой головой на окно, за которым слышалась
разрозненная стрельба, - провокаторы обманули народ. Я чувствовал нюхом - в Старом
городе действуют провокаторы, среди хазарейцев, среди шиитской общины. Я
предупреждал, надо идти в Старый город с оружием. Надо вылавливать провокаторов.
Надо проводить операцию. А вы, - он повернулся к Кадыру, - вы с Саидом Исмаилом
что говорили? "Нельзя демонстрировать силу! Народ устал от оружия! Уже выпущены
последние пули! Надо действовать словом и хлебом!" Где он теперь, ваш хлеб?
- Политически мы были правы, - устало сказал Кадыр. - Мы не могли врываться в
дома с оружием. Не мы спровоцировали мятеж, а враги. Они первыми применили оружие,
применили насилие. Мы ответим на силу силой. Политически мы остаемся в выигрыше.
- Ты идешь на поводу у Сайда Исмаила, Кадыр. Подозреваю, что люди, подобные Сайду
Исмаилу, недалеки от предательства. Ты вспомнишь мои слова, но уже будет поздно. В
критический момент, когда наши жизни будут висеть на волоске, он предаст.
- Уже настал тот критический момент. Наши жизни - твоя, моя, Сайда Исмаила -
висят на волоске. Если сегодня враг победит, завтра мы трое будем висеть на фонарных
столбах Майванда!
Белосельцев удивлялся их настойчивой неутомимой способности вести споры даже среди
смертельных опасностей. В них было нечто наивное, ученическое. Они словно получили
домашний урок и хотели выучить его на "отлично". И этот урок исходил от Белосельцева.
Его страна несколько поколений назад обучалась революции. Выучилась и теперь
учительствовала. Нашла в афганских партийцах прилежных и неутомимых
последователей. Однако он сам, Белосельцев, чувствовал свою неопытность и незнание.
Эти партийцы, веря в истинность заученных правил, действовали уверенно, смело. Он же
сомневался, был растерян.
- Я видел, как сейчас убили муллу Центральной мечети, - сказал Белосельцев,
вспоминая коричневые водовороты толпы, уносящие его от рухнувшего старика,
облаченного в белые одеяния. - Его застрелили, когда он говорил в мегафон.
- Неужели? - горестно охнул Кадыр. - Салим Сардар убит?.. Мы ходили к нему вчера,
просили, чтобы он проповедовал мир, удерживал народ от бунта. Его убили враги,
которые называют себя воинами ислама. Но они всего лишь агенты ЦРУ.
- Кругом идут убийства, - сказал Достагир. - Утром убили жену командира полка
"командос". Она была англичанка.
- Убили Маргарет? - Белосельцев вспомнил печальное, милое лицо англичанки,
принимавшей его в своем доме, полковник Азис печально и нежно смотрел на жену. В их
доме, среди зеркал, хрустальных ваз и нарядных азиатских шкатулок уже витало
несчастье. - Как это было?
- Не знаю. Говорят, ее подстерегли у дома и застрелили. В городе погромы, убийства.
Близко, за окнами, хлопнул винтовочный выстрел. На лестнице что-то рухнуло,
покатилось, треснуло в дверь. Хлестнула автоматная очередь. Кадыр потянулся к окну, но
навстречу ему, мелко вышибая стекло, саданула пуля, чавкнула в потолок, откалывая
белую щепку.
- На пол! - рванул его за пиджак Достагир, заваливаясь вместе с ним, дотягиваясь до
кровати, на которой лежал автомат. - Ложись! - крикнул он Белосельцеву.
Застучали башмаки, в кабинет вбежал часовой, растрепанный, побледневший, сжимая
"Калашникова".
- Напали!.. Двери запер!.. Трибуну свалил!.. Много людей!.. На помощь!..
Кадыр с пола, прячась за угол стола, потянулся к телефону. Начал крутить диск. Бросил и
выругался:
- Обрезали!
Внизу кричали, колотили в дверь.
- На лестницу! - приказал Кадыр. - Будем отбиваться!
Все случилось столь быстро, сложилось в Белосельцеве в непрерывное ощущение
опасности, возникавшей, отступавшей и вновь приближавшейся. Слепая, свирепая и
неразумная сила, готовая его растерзать на улице, от которой он ускользнул, спрятался
под восточной накидкой, пробрался с открытой улицы в полутемное помещение райкома,
эта сила разгадала его хитрость, разглядела его, стала рваться к нему, желая поразить. Но,
испытывая вернувшийся страх, желание укрыться и спрятаться, он одновременно жадно
наблюдал и запоминал. Его сознание, не парализованное страхом, остро впитывало,
обрабатывало множество моментальных впечатлений и данных, не складывая их в
картину и целостный вывод, а помещая в драгоценный банк информации, для того чтобы
в последующем, если пуля его не настигнет, вскрыть это уникальное хранилище фактов,
воспользоваться ими для своей аналитики.
Вслед за остальными он выскочил в коридор и лежал рядом с Кадыром на лестничной
клетке, перед темным, уходящим вниз маршем, по которому прокатилась трибуна, косо
уперлась в закрытую дверь. Снаружи, после очереди часового, уже не ломились, а только
кидали камнями, и кто-то хрипло выкрикивал имя Кадыра:
- Кадыр, вонючая псина, выходи!.. Я отрежу твою марксистскую голову и пошлю ее
твоей матери, чтобы она видела, какую псину она родила!..
- Это Ассудула, - сказал Достагир. - Он раньше в банке работал, а потом ограбил банк
и ушел в Пакистан. Теперь появился.
- Кадыр, почему ты забился, как крыса!.. Возьми мегафон и расскажи, как ты привел к
нам безбожников и они увозят наших жен и детей в Сибирь, выплачивая тебе деньги за
каждого пойманного ребенка!.. Почему ты трусливо спрятался!.. Покажи свой безбожный
лоб, чтобы я пробил его пулей!..
Пули разом ударили в дверь, и там, где они пролетели, засветилось несколько маленьких
белых глазков. Саданули чем-то тупым и тяжелым раз, другой. Вылетела переборка, в
дыру просунулось бревно. Косо застряло. Его тянули назад, и Достагир всадил в бревно
короткую грохочущую очередь, но его продолжали тянуть, видимо сбоку, хоронясь за
стеной. Крики, удары и выстрелы, и в ответ - короткие очереди.
Белосельцев лежал на грязном полу и думал: неужели он здесь погибнет, на этих грязных
ступенях с тягучими зловонными сквозняками из невидимой выгребной ямы, и его
последним видением станет зловонный коридор, треугольный пролом в дверях с
застрявшим бревном и тусклая, подкатившая к лицу гильза, теплая на ощупь. Неужели так
страшно и тупо завершится его жизнь, которая раскрывалась из года в год, как сочный
светоносный бутон, стремясь к мгновению, когда обнаружится полнота соцветия, полнота
заложенного содержания и смысла. Неужели здесь, в грязном зловонном Кабуле,
оборвется череда его дней, среди которых тот чудесный осенний вечер в подмосковном
Суханово, когда с мамой сидели в белой ампирной беседке, любовались на черный
ленивый пруд с плавающими желтым листьями. Или тот летний восхитительный день с
белыми облаками над Псковом, когда он забрался на купол собора и среди ветреных
узорных крестов, на посеребренной оболочке, как на воздушном шаре, летел, ликуя, над
синей рекой, белыми церквами и крышами. Неужели его сновидения, поцелуи, детские
слезы и юношеские прозрения завершатся здесь, в чужом обезумевшем городе, и его
смерть станет проявлением мирового безумства.
И стремясь себя оградить, занавеситься непрозрачным для ищущих его смерти покровом,
он стал думать, словно молился об избавлении, - стал вызывать образ Манежа,
белоснежно-нарядного в снегопаде, и кирпичных, с проседью розовых стен, и янтарного,
с каменными кружевами дворца, и разноцветное диво Василия Блаженного. И среди этих
толпящихся, слетавшихся ему на помощь образов он увидел лицо Марины, близкое,
умоляющее, заслоняющее его от темной, приближавшейся смерти.
Снаружи в дверь ударило и разбилось звуком расколотой бутылки. В струйках ветра
потянуло бензином. Бездымное красное пламя устремилось в пробой, увеличенное тягой,
загудело ровно и жарко, как в самоварной трубе. Снова грохнули выстрелы. Голос сквозь
треск огня выкликал Кадыра. Тот приподнял над полом тучную грудь, положил перед
собой пистолет. Внимательно и, казалось, спокойно смотрел на шумящий огонь.
- А вы-то здесь зачем оказались? - Достагир с изумлением посмотрел на Белосельцева.
И казалось, в его словах звучит сожаление о нем, чувство вины и что-то еще, непонятое
Белосельцевым до конца. То ли сомнение - неужели их братство простирается столь
далеко, то ли само это братство, ставшее единением перед смертью.
Вдали, приближаясь, чуть слышный сквозь вой толпы, донесся рокот мотора. Оттуда, где
рождался рокот, дробно задолбило и стихло. Снова стук пулемета, и в ответ, у дверей -
визгливые, врассыпную, вопли. Очереди приближались, рассеивали крики. В хрипе,
урчании тяжелого двигателя подкатила машина. У самых дверей еще раз простучал
пулемет транспортера. В коротком ударе, расшибая створки дверей, сквозь пламя
просунулась ребристая корма броневика. С криком: "Достагир, не стреляй, свои!" - на
лестницу, отмахиваясь от огня, вбежал Сайд Исмаил.
- Я пришел!.. - он пробирался через горящую трибуну, в своем синем плаще, большими
скачками, волнуясь, ища глазами. - Это я, Сайд Исмаил!..
И навстречу ему, пылко раскрывая объятия, отводя от груди автомат, встал Достагир. Они
с криком и смехом обнимались. Кадыр, отряхивая грязь с колен, шел мимо них в кабинет,
устало засовывая пистолет в складки измятых брюк.
Глава двадцать седьмая
Сайд Исмаил рассказывал об обстановке в Кабуле. О нападениях на министерства. О
снайперах на Майванде. О группе погромщиков, проникших в одну из гостиниц города. О
попытке захватить хлебзавод, где на элеваторе хранился запас кабульской муки.
- Директор Абдоль сам организовал оборону. Сам стреляет из пистолета. Просил
прислать подкрепление. Дружину партийцев, войска "командос". Ты, Достагир, забирай
студентов, раздай автоматы и пошли их на хлебзавод. Я поеду в Министерство обороны,
попрошу прислать отряд "командос". Мы должны сохранить хлеб Кабула.
Из этих взволнованных, слегка риторических фраз Белосельцев не смог понять, почему
оказался незащищенным хлебзавод, почему отсутствуют войска, какую позицию занимает
командование советских частей. Обстановка в городе была неясна. Была неясна судьба
оставшейся в отеле Марины. Он стремился в отель, чтобы увидеть ее. Стремился в
посольство, чтобы там из первых рук узнать положение дел.
Он попросил Сайда Исмаила взять его с собой в город. Распрощался с Кадыром, у
которого заработал, затрещал телефон. Обнялся с Достагиром, выходившим на связь со
студентами. Прихватив свой дорожный баул, вышел на улицу, в мокрые сумерки, где
Майванд в свете ламп казался натертым ртутью и по белым мазкам на асфальте пробегали
неясные тени.
Они залезли в транспортер, напоминавший длинное железное корыто, открытое сверху,
склепанное из ромбовидных кусков. Над кабиной был установлен ручной пулемет.
Афганский солдат в долгополой шинели и в каске, напоминавшей стальной шлем времен
Третьего рейха, зябко сутулился над пулеметом. Сайд Исмаил стукнул кулаком по кабине,
крикнул водителю: "Еще раз на хлебзавод!", и стальное корыто, освещая фарами путь,
понеслось, грохоча, по Кабулу.
Белосельцев стоял в рост, держась за холодный вибрирующий борт броневика. Мимо
мелькали дома, тусклые лампы, светильники. Город расползался по окрестным горам, как
шевелящееся темное множество костяных черепах, уносящих под панцирями загадочную
потаенную жизнь. Вдоль улиц, укутавшись, сторонясь освещенных мест, торопились
люди. Казалось, они что-то скрывают под запахнутыми покрывалами. То ли спасают
детей. То ли несут оружие. Белосельцеву было странным это движение по ночному
мятежному городу в железном ковчеге. Казалось, вот-вот транспортер скользнет колесами
по липкому асфальту, оттолкнется, полетит в черном ветре над крышами Старого города,
над гробницей Бабура, над жестяным полумесяцем мечети. И все это снится - желтые
лампады убегающих в гору домов, тусклый светильник, освещающий грязную вывеску,
рогатая каска сутулого пулеметчика, и они, не касаясь земли, в железном ковчеге летят
над Кабулом. "Сон о Кабуле", - повторял он, держась за железный борт.
Они подкатили к хлебзаводу, к грязно-белой башне элеватора, и у закрытых ворот, вдоль
пустынной улицы, пулеметчик выпустил короткую очередь. Сайд Исмаил, соскакивая,
забарабанил в ворота, выкрикивая:
- Товарищ Абдоль!.. Открой, товарищ Абдоль!..
Ворота заскрипели. Оттуда метнулся узкий лучик фонарика. Обшарил Сайда Исмаила,
маслянистый борт транспортера. Створы ворот приоткрылись, и директор Абдоль
выступил вперед, без шапки, в одутловатом пальто, сжимая перчаткой фонарь.
- Они опять собираются напасть на завод, - сказал он. - Говорят по телефону: "Уйди
добром. Иначе кинем тебя в чан с тестом, сделаем из тебя большую лепешку". Мы отбили
первый штурм. Второй не отбить.
- Достагир приведет студентов. Я еду в полк "командос", приведу подкрепление. -
Сайд Исмаил забирался обратно в короб транспортера, перекидывал ногу через борт.
Директор, тоскуя, смотрел, как он залезает, не веря, что подоспеет подмога, измученный,
изверившийся человек, изувеченный в тюрьме, которому вместо хлеба уготованы пули.
- Подожди, - сказал Белосельцев Сайду Исмаилу. - Я останусь. На обратном пути
меня заберешь.
Он соскочил на землю, оставляя баул в транспортере. Мимо удивленного директора,
узнавшего его в полутьме, проскользнул на заводской двор. Слышал, как лязгнули,
закрываясь, ворота, как, урча, удаляется транспортер.
- Вам-то зачем?.. У вас и оружия нет, - сказал директор, но Бело-сельцев заметил, что
его появление было важно Абдолю. Он, Белосельцев, не мог защитить завод. Но он мог
разделить с афганцем смертельную опасность, а, возможно, и смерть. Вероломство
советских друзей, отступивших от Абдоля в час беды, закрывших перед ним ворота
посольства, искупалось теперь присутствием здесь Белосельцева. Эту непроизнесенную
мысль угадал Белосельцев. Угадал в директоре и в себе самом. - К сожалению, нет у
меня для вас оружия, - повторил Абдоль.
Они шли по заводу мимо редких караульных, защищавших подходы к цехам, к элеватору, к
складам муки. Среди мятежного города, бунтующих толп, убийств и погромов завод
продолжал работать. В стальных автоклавах хлюпало тесто. Мигали глаза индикаторов.
По ребристым желобам и трубам лилась вода. Впрыскивалось масло. Горели печи. Пахло
горячим хлебом, сладким духом пшеничных зерен. И казалось, этот живой чудный дух
сталкивается с темными жестокими силами, в сумеречных цехах возникают вихри
невидимых схваток. Белосельцев лицом ощущал удары холодного и жаркого ветра, словно
незримые крылья били его по щекам.
- Не можем остановить производство, - угадал его мысли директор, - Кабулу нужен
хлеб. Народ не может без хлеба. Если завтра не будет хлеба, голодные люди руками
разорвут броневики и танки, и революция погибнет. Поэтому враг атакует завод.
За темными стеклами цеха послышались крики и выстрелы. Крики были нестройны,
двигались с разных сторон, и их направление отмечалось стрельбой. В цех вбежал
рабочий в комбинезоне, с автоматом. Нашел глазами директора среди сияющих
автоклавов и черных накаленных печей. Кинулся к нему по клетчатому черно-белому
кафельному полу.
- Двух вахтеров убили!.. Мучной склад захватили!.. - синий комбинезон рабочего и
непокрытая всклокоченная голова были обсыпаны мукой. Глаза, насмотревшиеся на
толпу, были выпучены, в красных прожилках. - Грузовик подогнали!.. Хотят муку
вывозить!..
Автоматная очередь простучала близко за окнами. Стекло, пробитое пулей, раскололось и
осыпалось на кафельный пол. Белосельцев отрешенно подумал - утром в кабульском
доме разрежут за столом буханку и отыщут в ней пулю. Близко, почти в упор, загрохотал
автомат, и в расколотые окна, бледные при электрическом свете, влетели трассеры и,
ударяясь о пол и о стены, описали молниеносную геометрическую фигуру.
- Выключи свет!.. - крикнул директор рабочему, прячась за стальной сияющий
автоклав, вытаскивая пистолет. - Мы им видны снаружи!..
Рабочий оглядел озаренное пространство цеха, отыскивая рубильник. Метнулся,
подпрыгивая, попадая ногами в черные клетки пола. И Белосельцев все так же отрешенно
подумал: рабочий похож на живую шахматную фигуру, бегущую по черно-белой доске.
Пока он бежал, кто-то невидимый, сидящий на крыше близкого строения, выцеливал его
среди агрегатов и труб. Выстрелил, и рабочий подскользнулся, как на льду, упал на
кафель, и его автомат, продолжая движение, со стуком полетел дальше.
Свет погас, его вырубили во всем здании, и в глазах Белосельцева секунду дергалось
черно-белое изображение пола, лежащий на клетках рабочий и скользящий по кафелю
автомат.
- Вам надо уходить, - сказал директор Абдоль, чуть видный при свете красных
индикаторов. - Там есть дверь и пожарная лестница... Попадете на двор... Сзади есть
щель в заборе...
Эта возможность уйти
...Закладка в соц.сетях
