Жанр: Драма
Грибной царь
...яла выражение глубочайшей административной
скорби. - Деньги на ремонт нам, конечно, выделены. И я рад, что министерство остановило
выбор на вашей уважаемой организации. Хм, "Сантехуют"... Название хорошее, оригинальное.
Но ведь этих средств далеко не достаточно. Вот, только начали, - он обвел застенчивой рукой
кабинет, - и деньги закончились. Поэтому до сантехники дело дойдет не раньше конца
следующего года...
Произнеся это, ректор заметил, что дверь в комнату отдыха открыта и гостю хорошо
видна угловая сауна, а также дорогущая душевая кабина.
- Я, разумеется, имею в виду общеинститутский масштаб... - пояснил он.
"Ну жучила!" - мысленно восхитился Свирельников, а вслух сказал:
- Я понимаю! Денег на ремонт всегда выделяют меньше, чем следует. Но ведь в вашем
институте учатся дети серьезных родителей. Могли бы скинуться на благоустройство!
- Совершенно правильно... - ректор снова сверился с карточкой, - Михаил
Дмитриевич! - И вдруг у него появилось сомнение. - А вы, собственно, по какому вопросу?
- По личному.
- Точнее, пожалуйста!
- Вы собираетесь отчислить мою дочь - Алену Свирельникову.
- По-моему, уже отчислили. - Вадим Семенович порылся в красной папке и вытащил
оттуда бланк с приказом, действительно подписанным. - М-да, приди вы на час позже, и
ничего уже нельзя было бы сделать! Отправили бы в министерство...
- Значит, можно восстановить?
- Практически невозможно. Ваша дочь демонстративно нарушала учебную дисциплину,
не посещала занятия...
- Может быть, ей просто не хотелось заниматься в таких... аудиториях? - улыбнулся
Михаил Дмитриевич.
- Это неудачная шутка! - побагровел ректор.
- А я не шучу! Я готов сейчас же внести деньги в родительский фонд реставрации
института! - Свирельников демонстративно полез за бумажником.
- Минуточку, - встревожился Вадим Семенович. - Давайте я сначала покажу вам хотя
бы проект нашего нового компьютерного центра! - И он внимательно посмотрел в глаза
посетителю.
В его взоре светился мучительный и тревожный вопрос, терзающий всякого осторожного
взяточника: брать или не брать?
- Конечно, покажите! - кивнул Свирельников и привычно придал своему взгляду даже
не выражение, а неуловимый оттенок ласкового сообщничества.
Ректор все понял, счастливо вздохнул, схватил со стола бумагу, карандаш и чиркнул
четырехзначную цифру, потом вложил листочек в папку, протянул ее Свирельникову и
деликатно отошел к окну.
- Очень интересный проект, - молвил Михаил Дмитриевич, шелестнув ксероксными
страницами и вложив доллары.
- Правда ведь, интересный? - радостно обернулся рачительный мздоимец.
- Чрезвычайно!
Вадим Семенович забрал проект, пролистал его для уверенности, потом взял в руки
приказ, тяжело вздохнул, разорвал на четыре части и бросил в корзину.
- Заставьте вашу дочь учиться! - почти жалобно попросил он, провожая гостя к
двери. - Это небрежение образованием кончится цивилизационным крахом. Понимаете,
Россия не сумеет ответить на техногенный вызов времени! Представляете, чем это грозит?
- Представляю! - вздохнул Михаил Дмитриевич.
Из кабинета он вышел в отличном, всемогущем расположении духа. Такое настроение
бывало у него всегда, если удавалось выполнить намеченное, и не важно, что это - подписание
крупного контракта или точно рассчитанный, быстрый проезд через гиблые московские пробки.
Главное - сделать так, как хотел!
23
На первом этаже института, в шумном замусоренном вестибюле возле большого окна
устроилась молодежь. Развязный парень с цветным гребнем на голове и серьгой в ухе, сидя на
подоконнике и кривляясь, балабонил что-то на совершенно непонятной молодежной фене, а
рассевшиеся на полу студенты слушали его восторженно и хохотали дурными голосами.
Михаил Дмитриевич покачал головой и подумал, что, может, Аленка и правильно не ходит в
этот институт... Действительно, с ума сойдешь, когда вокруг красномордые жучилы и
гребнеголовые идиоты!
Вообще- то дочь Свирельникову досталась никудышная. Иногда возникало такое
чувство, словно она устала еще в материнской утробе и теперь, вынужденная существовать,
живет с какой-то утомленной ненавистью к назойливому миру. Странно: лет до двенадцати это
был жизнерадостный, говорливый, смешливый, ласковый ребенок. Как они играли в
"куклограммы"! Как играли! А потом - будто цыгане подменили... Из школы приползала,
точно с каторги, запиралась в своей комнате и листала разную гламурную муру, со злорадством
выискивая у топ-моделей разные женские дефекты, а найдя, отправлялась на кухню к матери:
- Посмотри!
- Что?
- На нос посмотри!
- Длинноват.
- Если бы у меня был такой нос, я бы повесилась!
В десятом классе Тоня нашла у нее на столе проспект какой-то жульнической Всемирной
Академии Звезд (ВАЗ), обещавшей за два года из любой абитуриентки изготовить новую
Джулию Роберте, годную к употреблению даже в Голливуде. Жена, как она это умеет,
высмеяла дочкины кинобредни, а Михаил Дмитриевич срочно подобрал правильный институт.
Алену обложили репетиторами, которые всякий раз, получая деньги за занятия, рыдали, что
девочка совершенно не желает учиться и обязательно провалится, даже если всучить каждому
члену приемной комиссии хорошую взятку. Накануне экзаменов Алена выдала, что вообще
никуда поступать не собирается, и объявила йогуртовую голодовку. Свирельников, в ту пору
занятый серьезным, чуть не до стрельбы доходившим конфликтом с фирмой "Мойдодыр
Лимитед", обозвал дочь "дебилкой" и решил в крайнем случае просто купить дочери диплом.
Но Тоня, надо отдать ей должное, проговорила с Аленой всю ночь, в результате бездельница
сдала на все пятерки. Даже репетиторы (некоторые из них сидели в приемной комиссии)
обалдели: четкая, собранная, смышленая. Ну, просто другой ребенок! А первого сентября
Нонна внесла в кабинет Свирельникова перевитую шелковой лентой коробочку. Внутри
оказался Аленин студенческий билет и открытка с надписью: "Дорогому папочке. От дебилки".
А потом она снова впала в брезгливо-равнодушное полубытие...
...Вдруг гребнеголовый парень перестал нести рэповую околесицу и, указав на
Свирельникова, шепнул что-то студентке, одетой в зеленую майку с надписью "Of course!" и
странные бесформенные портки. Девушка быстро поднялась с пола, передала банку пива
подруге и бросилась наперерез Свирельникову, уже подходившему к двери.
- Извините! - сказала она, запыхавшись. - Подайте бедным студентам на пропитание!
- Голодаете? - весело уточнил Михаил Дмитриевич и с интересом оглядел ее
разноцветные волосы и штаны, похожие на хохляцкие шаровары, для смеха пошитые из
джинсовой материи. (Про такие дед Благушин сказал бы: "Мотня, как у коня".)
- Ужасно! - Студентка состроила страдательную рожицу.
- Бедные дети! - вздохнул он, оценив попрошайное изящество малолетки, и вынул из
кошелька десять долларов.
- Ого! - воскликнула девушка, схватив купюру. - Вы очень добрый... папашка!
- А разве твой отец недобрый? - холодно спросил Свирельников: ему очень не
понравилось слово "папашка".
- Он умер, - так же весело ответила девушка, но глаза ее погрустнели.
- Извини! Я не хотел...
- Не грузитесь! Это было давно.
- Ты с какого факультета? - спросил он просто так, чтобы не заканчивать разговор на
неловкости.
- С международной экономики.
- Неужели! Алену Свирельникову знаешь?
- В нашей группе учится. Только я давно ее не видела.
- Скоро увидишь. Тебя как зовут?
- Света.
- Вот что, Света, хочешь еще заработать?
- Аск!
- Тогда будешь мне звонить каждую неделю и рассказывать, как Алена ходит на
занятия. - Он достал из позолоченного футлярчика визитку и отдал девушке.
- Ага, стучать на однокурсницу? По телефону?!
- Не стучать, а информировать для ее же пользы. В конце месяца - двести долларов.
Договорились?
- Вау! Президент ЗАО! - воскликнула девушка, рассматривая карточку. -
Договорились! А можно каждую неделю - по пятьдесят?
- Можно! - засмеялся Свирельников.
Светка повернулась к нему спиной и, превозмогая неудобные штаны, побежала к друзьям,
помахивая над головой зеленой бумажкой. Те восторженно заорали, благословляя за внезапную
удачу своих студенческих богов.
Через неделю Светка приехала к нему на Беговую и прыгнула в постель. Нет, не в
переносном, а в самом прямом смысле.
Сначала она, получив обещанные деньги и выпив мартини, с восторгом наблюдала, как
носятся под окнами конные упряжки. Затем объявила, что тоже вполне могла бы стать жокеем.
Когда же Михаил Дмитриевич объяснил, что эта работа требует очень серьезной спортивной
подготовки, Светка засмеялась, выбежала на середину комнаты, мгновенно выскочила из своего
бесформенного джинсового кокона, сняла майку и осталась в одних трусиках. У Свирельникова
перехватило дыхание, а в висках застучали дурацкие слова:
Topless, topless,
Топ- топ - ив лес!
Без одежды студентка выглядела не просто стройной и спортивной, как почти все в ее
возрасте. Нет, легкое, почти мальчишеское тело было осиянно той редкостной, неизъяснимой,
зовущей женственностью, которая превращает мужчин в готовых на все идиотов. Светка и
сама, кажется, еще не понимала своего телесного дара, относясь к нему и распоряжаясь им с
простодушной тинейджерской расточительностью. Она лихо села на шпагат, затем изящно
перекувыркнулась, а потом, совершив головокружительное сальто, приземлилась на широкую
кровать. Отдышавшись, спросила:
- Ну и как?
- Потрясающе!
- Мне одеться или вы разденетесь?
Ночью он проснулся и долго смотрел на белевшее в темноте тихое Светкино лицо.
Михаил Дмитриевич уже догадался, что перед ним, надурачившись, нахохотавшись,
налюбившись, лежит не случайная одноразовая девчонка, а его, Свирельникова, "сначальная"
жизнь. Он это понял, потому что впервые за много-много лет его плоть, усталая от
слагательных движений страсти, полнилась не самодовольным покоем и даже не блудливой
мужской гордостью, а некой, давно забытой болезненно-неудовлетворенной нежностью.
Насытившееся тело не передало свое умиротворение душе, которая продолжала мучиться
неприкаянным вожделением так, словно обретенная плотью бурная взаимность, к ней, к душе,
не имеет никакого отношения. И он понял, что так теперь будет всегда...
- Микки, у тебя как сегодня настроение? - спросила Светка, ставя перед ним чашку с
чаем.
- Не очень, - сознался он.. - Ну, тогда скажу! До кучи...
- Что такое?
- У меня для тебя два месседжа...
- Один хороший, другой плохой, как в анекдоте?
- Один - точно плохой. Второй - как посмотреть.
- Говори! - потребовал он, почувствовав болезненную слабость в сердце.
- Аленку снова отчислили. За прогулы. Я приказ на доске видела... - с ехидным
сочувствием наябедничала Светка.
- Вот мерзавка! Она же обещала...
Девушка скорчила трогательную гримаску и ласково погладила Михаила Дмитриевича по
голове, выражая полное сочувствие его отцовскому горю и намекая на то, что если с дочерью
ему не повезло, то с ней - Светкой - совсем даже наоборот.
- Ладно, разберемся. Говори вторую новость!
- Давай, папочка, деньги - аборт буду делать!
- Какой аборт? - оторопел он.
- Понимаешь... - совершенно серьезно начала она противным голосом, напоминающим
те, что гундосят за кадром в передачах "Дискавери". - Когда сперматозоид встречается с
созревшей женской яйцеклеткой, происходит чудо зарождения новой жизни. Современная
медицина знает несколько способов убивания этого чуда. Наиболее физиологичным
считается...
Свирельников размахнулся и влепил ей пощечину. Она несколько мгновений сидела,
изумленно глядя на него, потом захохотала и тут же заплакала. Михаил Дмитриевич сначала
просто смотрел и удивлялся тому, что слезы не капают и даже не катятся, а буквально струятся
по ее щекам. Потом ему стало от жалости трудно дышать, он прижал рыдающее тельце к себе и
прошептал:
- Прости, я нечаянно!
- Ага, нечаянно! Со всей силы! - вдруг пролепетала девушка каким-то совершенно
школьным голоском.
От этой школьности Михаил Дмитриевич совершенно ослаб и тоже почти заплакал,
почувствовав во рту давно забытую жгучую сладость сдерживаемого рыдания.
- Сколько недель? - спросил он.
- Восемь.
- Почему молчала?
- Не знаю! Хотелось подольше помечтать, как я рожу тебе кого-нибудь...
- Вот именно - кого-нибудь! Мать-героиня... Завтра пойдем к врачу. Сейчас это с
помощью вакуума делают. Быстро и надежно.
- Вакуума? И так один ва-аку-у-ум... - Она зарыдала в голос. - Зачем мне вакуум? Я
ребенка хочу!
- Ты сама еще ребенок.
- Ага, как трахать меня - так не ребенок!
- Я тебя не трахаю, а люблю.
- Любят по-другому. А ты трахаешь, трахаешь, трахаешь...
- Ну, не плачь! - просил он, целуя соленые щеки. - Я больше не буду. Хочешь, пойдем
куда-нибудь? В ресторан...
- Хочу. Когда? - деловито спросила девушка, вытирая слезы.
- Когда хочешь. Завтра.
- Завтра? Не обманешь? Ты всегда обещаешь, а потом у тебя то переговоры, то еще
какая-нибудь чухня!
- Не обману! - Он погладил ее по голове, как гладил когда-то Аленку. - Что ты еще
хочешь?
- Две вещи.
- Какие?
- Я куртку видела в "САШе"... Хочу:
- Нет вопросов.
- Дорога-ая!
- Нет вопросов. Еще? Вторая вещь?
- Это не вещь.
- А что это?
- Это ты.
- Я?
- Да - ты! Еще я хочу тебя. Прямо сейчас.
- Ты что, мазохистка?
- Не знаю, наверное... - улыбнулась Светка сквозь слезы и села к нему на колени.
В этот момент зазвонил "золотой" мобильник.
- Привет! Узнал?
- Конечно! - ответил Свирельников: голос Жолтикова, противоестественно ласковый,
спутать было невозможно.
- Он подписал. Ты готов соответствовать вызову времени?
- Да. Когда?
- Возможно, сегодня. Команды еще не было, но может поступить в любой момент.
Помнишь, сколько в справке должно быть страниц?
- В какой справке?
- В той самой. И мне пару страничек прихвати. За хлопоты.
- А-а, понял! - Свирельников догадался, что конспиративный Жолтиков подразумевает
деньги для начальника Департамента и пару тысяч для себя - за посредничество.
- Будь на связи! Как только - так сразу. Пока!
- Пока!
Обрадованный директор "Сантехуюта" отечески поцеловал Светку, ссадил с коленей и
начал быстро одеваться.
- А как же я? - захныкала она.
- А ты готовься к вакууму!
Михаил Дмитриевич, чрезвычайно довольный звонком Жолтикова, по-школярски
помахивая кейсом, весело спустился вниз. Джипа у подъезда не оказалось, хотя, по расчетам,
Леша должен был бы уже вернуться. Директор "Сантехуюта" вместе с досадой вдруг ощутил в
теле запоздалую готовность к любоделию, такую настоятельную, что даже решил ненадолго
воротиться к Светке. Обдумывая солидный предлог для повторного появления (ведь нельзя же
просто сказать девчонке, что накатило!), он в рассуждении огляделся и сразу охладел: на
противоположной стороне большого внутреннего двора стояла серая машина. Но те самые
"Жигули" или другие, разглядеть с такого расстояния невозможно. А подойти ближе, помня
алипановские наставления, Свирельников не отважился.
"Хоть бинокль с собой вози!"
В этот момент подъехал джип.
- Пробки! - виновато сообщил Леша.
- Забрал болтики?
- Забрал. - Водитель кивнул назад, в сторону багажника. - Два ящика. Еле дотащил со
склада.
- Ничего. Дело богоугодное. А ты, кстати, в Бога-то веришь?
- Наверное...
- Как это - наверное?
- Ну, как сказать. Верю, что кто-то за нами смотрит и управляет. Не может ведь, чтобы
все само собой делалось. Без ГАИ - такой бардак начнется!
- А сейчас, значит, не бардак?
- Бардак, конечно, но жить можно.
- Ладно, поехали!
- Куда?
Посмотрев на часы, Свирельников прикинул, что успевает заскочить к матери и
разобраться с запившим Федькой.
- В Мневники! - приказал он. - Быстро!
"Минка" хоть и была забита машинами, но, к счастью, двигалась, а не стояла, как обычно.
Вообще удивительно: ну какие, к черту, реформы и технотронные прорывы, если
правительственную трассу разгрузить не могут! Носятся с "мигалками" по встречной - только
людей бесят. И так всегда: пока к власти рвутся - все им плохо, все надо поменять и
перестроить. А потом, как дорвутся до "мигалок" и на встречную полосу выскочат,
оказывается, все в Отечестве нормально, ничего особенно менять не нужно. И так всегда...
Внимательно оглянувшись, Михаил Дмитриевич "хвоста" не обнаружил.
"Прямо как Штирлиц, едрена вошь!"
Зазвонил "золотой" мобильник, и на дисплейчике высветился номер Алипанова.
- Аллеу!
- Ну что?
- А у тебя как дела?
- Сначала показалось: снова появился, а сейчас вроде никого...
- Еще появится! - успокоил опер. - Значит, докладываю: "Сексофон" я пробил. Там,
оказывается, мой бывший подчиненный крышует. Ни к тебе, ни к твоему Шутилкину никаких
претензий. И вообще они такими вещами не занимаются. Врет, конечно...
- А кто же тогда за мной следил?
- А вот это вопрос действительно интересный! Мне надо подумать. Ты тоже подумай!
- О чем?
- О разном. Кому ты должен? Кто тебе должен? Могут быть и личные мотивы. Рога ты
никому в особо крупных размерах не наставлял? За это тоже могут...
- Нет! Сказал же! А может, все-таки Фетюгин?
- Зачем?
- Ну, сначала не хотел отдавать. Нанял. Потом, когда ты его прижал, испугался, а заказ
снять забыл.
- Забыл? Вряд ли. Скорее, людям отбой дали, а они могли сами, на свой интерес
продолжить... Человек ты не бедный. Есть что взять. Версия, конечно, дохленькая, но
проверить надо. Если что - сразу звони!
Нажав "отбой", Свирельников еще раз рассмотрел машины, двигавшиеся поблизости.
Ничего подозрительного. С высокой эстакады Третьего кольца открылся вид на Москву,
смутный и расплывчатый от смога, похожий на дорогую иллюстрацию, прикрытую для
сохранности папиросной бумагой. Далеко впереди, справа от Университета, можно было
рассмотреть высокий уступчатый силуэт нового "Фили-паласа", за который так долго и
жестоко воевал директор "Сантехуюта". И отвоевал!
Михаил Дмитриевич победно вздохнул и набрал номер Зинаиды Степановны, но никто не
снял трубку: когда брат входил в штопор, мать отключала телефон, чтобы не звонили
собутыльники, на расстоянии чувствовавшие дружественный запой и желавшие приобщиться.
- Останови где-нибудь, торт купим! - приказал он водителю.
...Федька смолоду был гордостью семьи, школу закончил с серебряной медалью, учителя
говорили, у мальчика замечательные способности, особенно к иностранным языкам. В семье
его уважали. Когда младший сын делал уроки (они тогда еще жили в коммуналке), отец, чтобы
не мешать, отгораживал телевизор листом фанеры, выключал звук и прикладывал к уху
специальный наушник, сконструированный из старой черной телефонной трубки. Если на
экране забивали гол, отец только багровел, разевал в беззвучном восторге (или негодовании)
рот и колотил себя кулаками по коленкам. Старшему брату было обидно: ему-то в школьные
годы такого уважения не выказывали.
Но в Иняз Федька, к всеобщему изумлению, провалился и был настолько потрясен,
получив за сочинение тройку, что впервые серьезно напился. До этого на семейных торжествах
он нехотя отхлебывал глоток-другой вина, поддавшись уговорам родственников. Свирельников
как раз приехал в отпуск из Германии, и мать, увидев старшего сына в форме, прямо с порога
отправила его в институт - разбираться. Мол, офицеру врать побоятся! Михаила Дмитриевича
это задело: столько не виделись! Но и ее понять можно: Федька лежал на диване, отвернувшись
к стене, отказывался от еды и ни с кем не хотел разговаривать.
Приемная комиссия работала, кажется, последний день, и, войдя в кабинет, Свирельников
обнаружил там, как принято теперь выражаться, корпоративную вечеринку. Посредине
канцелярского стола, на маленьком пространстве, освобожденном от скоросшивателей с
документами абитуриентов, тесно стояли бутылки и лежала любовно порезанная прямо на
оберточной бумаге закуска: любительская колбаска, мелкодырчатый ярославский сыр и
крупные бочковые огурцы. На стопке протоколов расположился еще не начатый, посыпанный
грецкими орехами медовик, изготовленный, очевидно, рукодельной сотрудницей.
Дежурный преподаватель, пятидесятилетний мужичок с внешностью вечного доцента,
пировал вместе с тремя девицами, явными секретаршами. От тостов дело перешло уже к
двусмысленным анекдотам, шуточкам, обниманьям, а также к игривому хихиканью, какое
обычно издают женщины, когда к ним пристает начальник, спать с которым они вовсе даже и
не собираются. Увидев позднего правдоискателя, все четверо посерьезнели и посмотрели на
него с тоскливой ненавистью.
- У вас написано: прием до восемнадцати ноль-ноль... - смущенно объяснил
Свирельников.
Обнаружив, что до конца трудового дня осталось еще пятнадцать минут, доцент
помрачнел, поднялся и, дожевывая, повел нежданного посетителя в свой маленький кабинетик,
примыкавший к приемной.
- Свирельников? Федор?... - наморщил он лоб, выслушав жалобу. - Ну да, помню!
Насажал ошибок в сочинении. Приходили уже. Мать, кажется. Очень нервная женщина. Я же
все ей объяснил. А вы-то, собственно, кто?
- Я, собственно, его старший брат. У него серебряная медаль, а ему тройку поставили.
- У нас тут золотые медалисты, как груши, сыплются. Он с кем готовился?
- В каком смысле?
- С какими преподавателями?
- Сам...
- Сам? - рассмеялся доцент. - Ну и чего же вы тогда хотите?
- А вы мне все-таки сочинение покажите! - насупился Свирельников.
- Да пожалуйста!
В сочинении действительно оказалось много ошибок. Одна даже совершенно дурацкая.
- Это со всеми случается! - видя его огорчение, посочувствовал преподаватель. -
Меня сейчас посади сочинение писать, я тоже насажаю.
- Что же делать?
- Поступать в следующем году.
- Ему в армию.
- Ну, после армии! Армия ведь - школа жизни! Или как, товарищ лейтенант? -
спросил доцент с презрительной иронией.
Показательную неприязнь интеллигентных "ботинок" к тупым "сапогам" Свирельников
обнаружил почти сразу же, как, поступив в "Можайку", облачился в форму:
Как надену портупею,
Так тупею и тупею...
Доценту даже в голову не приходило, что сидящий перед ним лейтенантик получил на
своем программистском факультете такое образование, какое ему, штатской крысе, не снилось!
Со временем Михаил Дмитриевич понял: это презрение - просто-напросто скрытая,
искаженная зависть, которую всегда испытывают "белобилетники" к мужчине с оружием!
Выручила Тоня, она попросила "святого человека", тот кому-то позвонил, и Федьку с
теми же баллами приняли на вечернее отделение. Кроме того, Валентин Петрович устроил его
лаборантом в засекреченный НИИ, откуда в армию не брали.
Языки Федьке, в отличие от старшего брата, давались легко. Свирельников еще в школе с
английским измучился: прочтет текст, выпишет незнакомые слова в тетрадку, поучит и вроде
даже запомнит. Через неделю те же слова попадаются. И что? Ничего. Помнит, конечно, что
уже встречались, а что значат - не помнит. Заглядывает в тетрадку - ах, ну конечно! Теперь
уж ни за что не забуду! Через месяц снова те же слова - и снова как чужие. Чего уж он только
не делал: даже сортир листочками с лексикой обклеивал, чтобы, так сказать, в подкорку
загнать. Отец, когда в туалет шел, так и говорил, усмехаясь: "Пойду-ка я английским
займусь..." Федька же с первого раза запоминал, и навсегда! Дал же Бог память!
На втором курсе он уже подрабатывал техническими переводами с английского, да и
по-немецки шпрехал вполне прилично. А потом вдруг стали создавать в неестественном
количестве совместные предприятия: переговоры, соглашения о намерениях, фуршеты по
случаю подписания контрактов. Федьку просто на куски рвали и платили очень прилично. На
работу, в НИИ, он почти не ходил, а чтобы не уволили и не загребли в армию, приплачивал
начальнику лаборатории: начинался великий перестроечный бардак. Теперь неловко
вспоминать, но, выгнанный из армии и зарабатывавший копейки в "Альдебаране", Михаил
Дмитриевич часто одалживал деньги у младшего брата.
Внезапно Федька бросил институт ("Теперь ваши дурацкие корочки никому не нужны!")
и объявил, что женится. Родители едва эту Иру увидели, сразу поняли: бывалая девушка!
Искусственная блондинка с вздыбленной грудью и "откляченной задницей", как определила
мать. К тому же на три года старше жениха и без московской прописки - с Брянщины.
Служила невеста секретуткой в кооперативе, куда Федьку часто приглашали переводить
переговоры с зарубежными партнерами. А про то, что она раньше жила со своим шефом
Тимуром, он не только знал, но даже, идиот, гордился: мол, отбил у такого крутого соперника!
Отговаривали его всей семьей, умоляли, в ногах валялись - бесполезно. Отец, к тому
времени уже сильно болевший, нервничал и в конце концов объявил: прописать Ирку на
площадь не позволит, пока жив. Вообще-то в душе он надеялся, что, узнав об этом, она сама
куда-нибудь денется. Все были абсолютно уверены: замуж эта брянская хищница выходит
исключительно из-за московской прописки. Наверное, именно такая обидная уверенность
родственников и взбесила Федьку больше всего, он психанул, собрал вещи и, не оставив
адреса-телефона, без всякой свадьбы переехал к Ирке. Оказалось, у нее есть уже и прописка, и
даже однокомнатная квартира: шеф помог.
Но свадьбу все-таки сыграли, только из родни никого не пригласили. Потом позвонил
Федькин одноклассник Алик и рассказал, что гуляли в "Кавказской сакле" (Тимур был не то
грузином, не то осетином), вина выпили море, подарков нанесли гору, витиеватых тостов
наговорили кучу. В общем, все было здорово - одно лишь показалось странным: со своим
начальником Ирка целовалась чуть ли не чаще, чем с женихом. Узнав про это, Дмитрий
Матвеевич так осерчал, что даже слышать больше не хотел о младшем сыне.
В церкви Михаил Дмитриевич вгляделся в освещенное свечкой лицо брата и заметил то,
чего меньше всего ожидал: обиду, не побежденную даже смертью отца. На поминках
младшенький хлопал рюмку за рюмкой, при этом как-то лихорадочно оживлялся и охотно,
многословно рассказывал про свою новую жизнь. Оказывается, за это время у него родился
сын, которого назвали Русланом.
- А почему Русланом? - простодушно удивилась Тоня.
- А чем вам не нравится? - набычился Федька.
...Закладка в соц.сетях
