Жанр: Драма
Грибной царь
...по "тропе Хо Ши Мина" в женское общежитие трикотажной фабрики
"Красное знамя", располагавшееся впритык к курсантскому корпусу. Удивительно, как прочно
мужская память хранит совокупительные чудачества и мелкие телесные причуды дам, чьи лица
с именами давно уже утрачены, стерты, погребены в кучах ненужного жизненного мусора! Но
вдруг из глубины забытого всплывает совершеннейшая нелепость - разбитная
ткачиха-лимитчица, страшно боявшаяся залететь и поэтому в самый опасный момент
противным диспетчерским голосом кричавшая в ухо трудящемуся бойцу: "Внимание!"
Посреди ужина сильно захмелевший Вовико, подняв рюмку и собираясь огласить
очередной витиевато-бессмысленный тост, произнес:
- Внимание!
- Вынимание! - по-диспетчерски прогундел в ответ Свирельников и захохотал.
- Неужели помнишь?
- Слу-ушай! - Директора "Сантехуюта" вдруг осенила простая и гениальная мысль. -
Мне нужен надежный человек на филиал. Надежный. Пойдешь?
- Без всяких-яких, - побледневшими губами прошептал Вовико, стараясь придать
своему лицу выражение сверхъестественной надежности. Глаза у него были при этом
заискивающе- беззащитные, как у домашнего кобеля, присевшего по нужде на людной улице.
А та полузабытая, наверное, давно поскромневшая и состарившаяся лимитчица так
никогда, до самой смерти не узнает, что ее общедоступная молодость, ее совокупительная
чудаковатость, точнее, воспоминание о ней сыграли такую важную роль в судьбе офицера
запаса Владимира Николаевича Веселкина!
Став начальником филиала, а через некоторое время и компаньоном с долей в акциях,
Вовико заматерел и так намастырился залезать в их общие деньги, что, когда при разделе
фирмы все всплыло наружу, оставалось только ахнуть: как же искусен, хитер и затейлив может
быть человек крадущий! Самый простой способ заключался в том, что выручка филиала
придерживалась и втихаря крутилась через ГКО. Это страшно возмутило Свирельникова, хотя,
по совести сказать, он тайком от компаньона делал то же самое.
В итоге соратники расплевались, но, к удивлению сантехнической Москвы, без стрельбы,
что позволило знаменитому Ашотику на корпоративном банкете в Колонном зале заявить о
благополучном завершении дикого этапа русского капитализма, когда экономика, как и
обещано, регулировалась рынком, но вот рынок-то регулировался пластидом и пистолетами с
глушителем. На некоторое время Свирельников вообще забыл о своем однокурснике и
компаньоне, так бы, наверное, никогда и не вспомнил, если бы неожиданно не столкнулся с ним
лоб в лоб, борясь за "Фили-палас".
Война эта велась долго, с переменным успехом. Сколько было денег занесено в нужные
кабинеты и сколько выпито водки с необходимыми людьми - страшно вспомнить! Наконец
директор "Сантехуюта", найдя прямой выход на руководителя Департамента, стал явно
одолевать Веселкина и ожидал от него чего угодно, любой изощренной гадости, но только не
полной капитуляции с предложением вечного мира. С чего вдруг? Во всем этом чувствовалась
какая-то рекламная неискренность. Даже приглашение в "Кружало" таило явный намек на ту
давнюю пьянку "У Палыча", где начался их совместный бизнес, так печально закончившийся.
Когда ввалились в "Кружало", сели за столик и выпили по рюмке горилки с чесночным
салом, Вовико стал рассказывать про то, как встретил на заправке старшину их курса
Лисичкина, которому все преподаватели единодушно прочили блестящее лампасное будущее.
Он был в оранжевой робе с надписью "Мосгорнефть", предупредительно вставлял в бензобак
наливной "пистолет" и протирал стекла.
- Узнал тебя? - спросил Свирельников.
- Без всяких-яких... - покачал головой Веселкин. - Зачем человека расстраивать? Дал
ему стольник и уехал.
- А помнишь, как он не мог найти на карте Гренаду?
- Без всяких-яких!
В первом случае "без всяких-яких" означало "нет", во втором случае - "да". Ехидная
Тоня однажды заметила, что Веселкин умудряется всю цветущую сложность русского языка
вместить в своих дурацких "яких". И вполне успешно! Уникальный случай: можно целую
диссертацию написать. Жена всегда относилась к Вовико с презрительной терпимостью и
называла его "твой Веселкин". В первый раз она назвала его так на выпускном вечере в клубе
"Можайки", располагавшемся в бывшем манеже. Оттоптав с ним медленный танец, она
вернулась к жениху и сказала:
- Свинья он, этот твой Веселкин!
- Почему?
- Потому что с невестой товарища по оружию так не танцуют и таких намеков не
делают!
- Каких намеков?
- Про гарнизонный женообмен!
Когда их растащили сбежавшиеся на мордобой однокурсники, Свирельников успел
хорошенько отмолотить Вовико, но и сам пропустил могучий удар в глаз. Веселкин, чувствуя
обидную для него незавершенность, вырывался из крепких товарищеских рук и орал:
- Пустите! Я его убью! Без всяких-яких!
Через два дня загсовская тетка, кивнув на синяк под глазом жениха, совершенно серьезно
предупредила невесту:
- За драчуна выходите!
- А что делать! - вздохнула Тоня, похожая в своем ажурном свадебном платье на
трепещущую на сквозняке тюлевую занавеску.
Вчера в "Кружале" они с Вовико много смеялись, вспоминая молодость, но воспоминаний
о той драке старательно избегали. Веселкин сыпал тостами про мужскую дружбу, вечную и
чистую, что горные вершины, про боевое братство, надежное, как танковая броня, про
конкурирующих супостатов, которым никогда не одолеть союз двух офицеров, поссоренных
коварными врагами, а теперь вот душевно помирившихся. Свое прозвище Вовико получил еще
в курсантские годы именно за страсть к цветистым грузинистым тостам.
Потом, в очередной раз налив по последней, они встретились глазами, и что-то
Свирельникову сильно не понравилось во взгляде Веселкина. Что именно? Объяснить
невозможно... Но какой-то хмельной интуицией он уловил: за миролюбием Вовико стоит не
раскаянье и не запоздалый приступ юношеской дружбы, а какой-то тайный расчет.
"Напрасно я с ним помирился! - подумал он как можно незаметнее. - Ничего хорошего
из этого не выйдет..."
Но Веселкин, конечно, тут же эту мысль однокашника уловил, проинтуичил своей
уникальной спинномозговой чуткостью, всегда поражавшей Михаила Дмитриевича. Он
понимал, что отвязаться теперь от бывшего компаньона не удастся. Вовико принадлежал к тому
особенному липкому типу людей, которые умеют тонко переплестись с твоей жизнью,
старательно поддерживая бессмысленный бытовой симбиоз. Например, примчаться к тебе,
заболевшему, с каким-нибудь копеечным "Аспирином-С" и жарко убеждать, что, принимая
аспирин без "С", ты непоправимо губишь здоровье. Или, узнав о смерти твоего дальнего,
полузабытого родственника, приехать без спросу за полночь и сидеть на кухне, тяжко вздыхая
и сочувственно играя желваками.
- Нам надо держаться вместе! - Веселкин подался вперед так, что сдвинулся стол и
звякнули фужеры.
- Ну конечно!
- Не веришь? Зря! - обиделся Вовик. - Ты ведь еще не знаешь, сколько у нас с тобой
теперь общего! Без всяких-яких!
- Да брось ты! Все нормально! - кивнул Михаил Дмитриевич и покраснел от
собственной неискренности.
- Не ве-еришь! Э-э! Как-то мы с тобой неправильно миримся...
- А как правильно?
- Надо побрататься!
С этой своей дурацкой особенностью краснеть в самое неподходящее время Свирельников
никак не мог справиться. Тоня, пользуясь мужниной слабостью, раскалывала его мгновенно,
несмотря на тщательную легенду о внезапном дежурстве (в период службы Отечеству) или
продуманную сказку о затянувшихся переговорах с партнерами (в последние, бизнесменские
годы).
- А почему краснеешь?
- Давление.
- Знаем мы это давление.
Когда- то, в пору пионерской невинности, отрок Миша сквозь дырочку, проверченную в
лагерной душевой, подглядел, как в девчоночьем отделении мылась вожатая... Вера. Да, Вера.
Теперь, отяжеленный мужским опытом, он мог оценить: так себе, заурядная педагогическая
студентка с полуочевидной грудью и черным раскурчавленным пахом. Но тогда он был до
глубин подросткового сладострастия потрясен этой открывшейся ему женской раздетостью.
Ведь Вера относилась к детям с такой строгостью, что, казалось, наготы у этой суровой
воспитательницы вообще нет и быть не может. И вдруг там такое!
Через несколько дней Свирельников увлекся вечерней ловлей майских жуков на
футбольном поле. Тогда их было очень много. Воздев неподвижные надкрылья и басовито
жужжа, они наполняли синеющие сумерки, напоминая тяжело поднявшиеся в воздух буквы
чуждого алфавита. Миша бежал за ними по колено в траве, влажной от упавшей росы, догонял,
подпрыгивал и сбивал курточкой на землю, складывал в коробку, чтобы потом тайком
запустить в девчоночью палату. Теперь майских жуков совсем не стало, и в летнем теплом
воздухе лишь противно гундосят невидимые комары...
В общем, он так увлекся погоней за жуками, что забыл про вечернюю линейку.
- Ты опоздал на пять минут! На целых пять минут! - отчитала его Вера. - А еще
военным хочешь стать!
Выдерживая ледяной осуждающий взгляд вожатой, маленький Свирельников вдруг
вообразил Веру во всей ее тайной курчавости. Ему стало стыдно - и он покраснел, как
первомайский шарик.
- Краснеешь? - строго спросила она. - Значит, ты еще не совсем потерян для
общества!
"Интересно, где она сейчас, эта Вера, и что с ней стало?" - подумал Михаил
Дмитриевич, глядя в автомобильное окошко. I На светофоре к машине подошла прилично
одетая нищенка с замызганным спящим младенцем на руках. Свирельников полез в карман, но
тут к женщине подковылял инвалид и, подпрыгивая на единственной ноге, ловко огрел даму
костылем по спине. Побирушка заверещала на всю улицу, а спавший младенец открыл мутные
глаза и бессмысленно улыбнулся. Михаил Дмитриевич слышал в какой-то телепередаче, что
уличные попрошайки дают младенцам снотворное, чтобы те не мешали работать.
- Что это они? - удивился Леша, трогаясь.
- Сферы влияния делят, - ответил Свирельников и кивнул на цветочный ларек. -
Остановись!
- Лучше у метро. Там дешевле и выбор больше, - посоветовал водитель, замирая от
собственной смелости.
Леша работал у него второй месяц. Прежнего водителя, Тенгиза, пришлось выгнать, хотя
даже Светка за него просила. Парень постоянно мухлевал с бензином, а на ремонт или ТО
отгонял машину к своим землякам, которые не только, как потом оказалось, завышали
стоимость работ, но вместо новых запчастей ставили подержанные, купленные по дешевке на
автосвалке. Сначала Тенгиз клялся мамой, что чист перед хозяином, как ледниковый ручей, а
потом, когда его приперли, попробовал даже угрожать: мол, он, возя директора "Сантехуюта",
узнал много чего интересного - и поэтому теперь с ним надо обращаться поласковее. Именно
за эти угрозы Свирельников вышиб его, не рассчитавшись за последний месяц. Алипанов же
провел с мерзавцем воспитательную работу, чтобы знал, с кем дело имеет! Тоже - понаехали
из своей голозадой Грузии и обнаглели! Козлы цитрусовые!
Глядя на пугливо-послушного Лешу, Михаил Дмитриевич пока с трудом мог вообразить,
как месяца через три и этот новый водитель тоже станет лукаво улыбаться, везя шефа в
Матвеевское. Как, опоздав на час, начнет уверять, будто стал жертвой операции "Перехват",
потому что где-то опять кого-то грохнули и скрылись на джипе "Гранд-Чероки", поэтому
менты совершенно оборзели и тормозили его каждые сто метров...
Свирельников поначалу никак не мог понять, почему шоферы Веселкина (а тот менял их
примерно раз в год) были дисциплинированны, как роботы, и каждую свободную минуту
намывали хозяйскую "бээмвэшку". Оказалось, все очень просто: Вовико давал каждому
письменное, заверенное нотариусом, обязательство передать машину в личную собственность
водителя, если тот в течение двух лет ни разу не нарушит условия договора: не опоздает к
назначенному времени, не допустит по халатности поломки, не выедет на линию в немытой
машине и так далее.
- А если выдержит? - спросил удивленный Свирельников.
- Без всяких-яких! - хитро улыбнулся Вовико. - Так не бывает!
Едва Михаил Дмитриевич вышел возле цветочных павильончиков, из стеклянных дверей
выскочили сразу несколько кавказок и гортанными криками стали его зазывать. На минуту ему
показалось, будто он очутился в каком-то странном, образовавшемся в центре Москвы
цветочном ауле с прозрачными саклями. Он поморщился, выбрал ту продавщицу, что орала не
так громко, зашел и оказался посреди цветочных джунглей: в больших керамических корчагах
теснились снопы роз: тут были и корявенькие подмосковные, и полутораметровые голландские
с огромными, в кулак, бутонами. У другой стены уступами поднимались вверх готовые букеты:
от малюсеньких бутоньерок до гигантских затейливых икебан, составленных из неведомых
тропических цветов. Но аромата, как ни странно, в павильончике не было.
- Вам букет? - спросила до зубов озолоченная продавщица.
- Букет.
- На свадьбу?
- На юбилей.
- Большой?
- Самый большой.
- Вот этот! Только привезли! - Она кивнула на огромное сооружение из крупных
розовых лилий, окруженных алыми герберами и еще какими-то цветами, похожими на большие
вечные одуванчики. Все это было завернуто в желтую гофру и перевито золотой лентой,
напоминающей парадный офицерский ремень.
- Сколько?
- Три тысячи. Если возьмете, дам скидку.
- А если не возьму?
- Берите, дешевле не найдете!
Свирельников ненавидел торговаться. Зато Вовико был большим мастером. Несколько раз
они вместе покупали букеты для необходимых юбилеев, и Михаил Дмитриевич всякий раз со
смешанным чувством неловкости и восхищения наблюдал весь этот покупательский спектакль.
Едва подойдя к прилавку, Веселкин делал понимающе-брезгливое лицо и осматривал товар с
таким видом, будто ему пытаются впарить страшную цветочную дрянь. Продавцы, конечно,
начинали волноваться и уверять, что листочки подвяли, потому что задохнулись в
перевозочной машине, и скоро непременно зазеленеют. Вовико выслушивал объяснения с
насмешливым сочувствием, скептически щелкал пальцем по чашелистикам, очевидно
отставшим от подозрительно худеньких розовых бутонов, и, хохотнув, направлялся к выходу.
Естественно, за ним бежали, божась, что никто даже и не думал обдирать увядшие лепестки, но
если уж он такой дотошный знаток, то ему дадут хорошую скидку. В результате - покупали
вдвое дешевле. Зачем Веселкину нужна была эта смешная экономия? Наверное, просто
тренировался, чтобы всегда быть в форме. Ведь, по сути, обуваешь ты цветопродавца на триста
рублей или клиента на три тысячи долларов, принципиально ничего не меняется: механизм
охмурения один и тот же...
- Ладно, давайте! - Свирельников глянул на часы, занервничал и расплатился.
Выходя из павильона с букетом, он увидел припаркованные на противоположной стороне
серые "Жигули". За рулем сидел бритоголовый парень.
"Не дождетесь!" - усмехнулся Михаил Дмитриевич.
Вход в Департамент стерег омоновец, одетый в бронежилет и вооруженный коротким
десантным автоматом. Скажите пожалуйста! С тех пор как в Отечество приползла демократия,
везде появились охранники, даже в школах и детских садах. А ведь Свирельников отлично
помнил ленивых советских милиционеров с кобурой, набитой для солидности бумагой, и
министерских теток-вохровок, вооруженных вязальными спицами. И вообще: можно ли считать
нынешнее жизнеустройство правильным, если его приходится так истошно охранять!
Омоновец взял у директора "Сантехуюта" паспорт, сверил фамилию со списком
поздравителей-дароносцев и разрешающе кивнул. Обняв букет, Михаил Дмитриевич прошел
сквозь контрольный контур, пискнувший при этом противно, но, видимо, не опасно, потому что
постовой не обратил на звук никакого внимания. Зато его очень заинтересовала бархатная
коробка, пущенная по движущейся ленте сквозь рентгеновский агрегат.
- Нож? - спросил он, всматриваясь в экран.
- Кинжал.
- Подарок?
- Ага.
- Откройте!
По тому, как он это сказал, стало ясно: ему просто захотелось посмотреть на подарок.
Директор "Сантехуюта" снял крышку: в алом сборчатом шелку покоился настоящий аварский
кинжал времен Шамиля, украшенный чеканкой и золоченой кучерявой сурой.
- Хорош! - завистливо молвил омоновец. -
- С Чечни?
- Оттуда.
- Сам привез?
- Друг.
- Хоро-ош! Мне такой не попался...
- Был там? - с уважительным сочувствием спросил Свирельников.
- Посылали, - вздохнул парень, вернул паспорт, заглянул в букет и разрешающе махнул
рукой.
За время своей недолгой службы в Голицыне Свирельников близко сошелся со старшим
лейтенантом Моховиковским, а тот через несколько лет, будучи уже майором, воевал в Чечне.
Во время удачной зачистки он снял этот кинжал с убитого полевого командира Вахи Кардоева
по прозвищу Юннат, заманившего накануне в засаду колонну федералов и положившего
полвзвода омоновцев. Майор привез добычу в Москву, но потом, как обычно, случилась
неприличная задержка с выплатой "боевых", и он по дешевке продал кинжал Свирельникову,
который решил тогда от шальных денег коллекционировать холодное оружие. Передавая
трофей в руки директора "Сантехуюта", Моховиковскии внимательно посмотрел на покупателя
красными от постоянной нетрезвости глазами и спросил:
- А ты хоть знаешь, кто такой Юннат?
- Кто ж его не знает!
- Тогда накинь сотню!
- Пятьдесят.
На том и сошлись.
Юннат был личностью леденяще легендарной: горным интеллектуалом, с удовольствием
резавшим головы пленным русским солдатам. Телевидение почему-то чаще и радостнее всего
сообщало именно о тех засадах, погромах и налетах, что организовывал именно Юннат.
Поговаривали, у него был бурный роман с репортеркой Маслюк. Она пробралась к Вахе в
горный лагерь, который никак не могла обнаружить разведка федералов, и взяла большое
интервью. К восхищению передовой московской интеллигенции, знаменитый полевой
командир закончил беседу чтением наизусть лермонтовского "Валерика", довольно длинного:
...Как месту этому названье?
Он отвечал мне: "Валерик",
А перевесть на ваш язык,
Так будет речка смерти: верно?
Дано старинными людьми". -
"А сколько их дралось примерно
Сегодня?" - "Тысяч до семи". -
"А много горцы потеряли?" -
"Как знать? - Зачем вы не считали!" -
"Да! Будет, - кто-то тут сказал, -
Им в память этот день кровавый!"
Чеченец посмотрел лукаво
И головою покачал...
Странное свое прозвище Кардоев получил в детстве, когда, будучи членом кружка юных
натуралистов, на школьной делянке под руководством учителя-ботаника Ивана Леопольдовича
вырастил изумительных размеров сахарную свеклу. Мальчика вместе с корнеплодом отправили
в Москву на Выставку достижений народного хозяйства, показывали по телевизору и
наградили фотоаппаратом "Зоркий". В "Пионерской правде" напечатали снимок: маленький
джигит держит на руках знаменитую свеклу размером с подрощенного поросенка. Заметка
называлась "Клятва пионера" и рассказывала о том, как пятиклассник Ваха Кардоев
торжественно пообещал на следующий год, к юбилею образования Чечено-Ингушской
Республики, вырастить корнеплод в полтора раза больше.
Домой, в Грозный, мальчик вернулся национальным героем, тем более что он происходил
из знаменитого Кардоевского тейпа. Вскоре в город приехал длиннобородый старик, дальний
родственник, увез пионера в горы, показал там руины башни и поведал ребенку героическую
историю рода. Он же подарил мальчику старинный кинжал, с которым его предок, знаменитый
бяччи, или, по-нашему, атаман, совершал свои блистательные набеги на соседей, приводя
домой скот и пленников, а потом бился с гяурами под зеленым знаменем имама Шамиля.
На будущий год вырастить большую свеклу не удалось, на нее напала щитоноска, и в
Ленинград на Всесоюзный слет юннатов уехал мальчик из другой школы. Ваха страшно
переживал неудачу, несколько дней плакал, а потом, в приступе ярости, ночью проник на
школьную делянку и вытоптал все грядки. Сначала его хотели исключить из пионеров, но Иван
Леопольдович заступился, объяснив, что мать Вахи родилась в зарешеченном вагоне,
увозившем семью в ссылку. Иосиф Ужасный не простил свободолюбивым вайнахам измены во
время войны, но наказал по-отечески: не сгноил поголовно в ГУЛАГе, а поставил ненадежный
народ в угол, точнее, в один из дальних углов своей Красной Империи. По этой наследственной
причине, как предположил опытный ботаник, маленький чеченский Мичурин и страдал
внезапными приступами гнева, такими, что себя потом не помнил. Мальчика простили, даже
отправили в Крым, в детский санаторий, но растениеводством он больше никогда не занимался,
после школы окончил в Москве Институт культуры, а вернувшись с красным дипломом на
родину, работал директором этнографического музея. Тем не менее прозвище Юннат пристало
к нему намертво.
Когда вместо Чечено-Ингушской Автономной Республики явилась миру свободная
Ичкерия с волком на гербе, Ваха Кардоев вышел из советских застенков, где томился,
подозреваемый в убийстве своего учителя Ивана Леопольдовича, и стал одним из любимых
помощников генерала Дудаева. С началом кавказской войны он возглавил отряд моджахедов,
пролил реки федеральной крови, долго был неуловим, пока наконец сам не попал в засаду.
Собственно, все это Свирельников узнал из телевизионной передачи, которую, так
совпало, он смотрел вместе с Моховиковским, сидя на кухне и обмывая покупку кинжала. Надо
заметить, журналисты всегда выделяли Ваху Кардоева из числа других видных борцов за
свободу Ичкерии, возможно, из-за той старой истории с огромной свеклой, а может, потому,
что в прежней, довоенной жизни он трудился в сфере культуры и был, так сказать, коллегой. В
общем, по случаю гибели Юнната в студии собралось много политиков, правозащитников и
творческих интеллигентов. На экране то и дело возникал стоп-кадр: легендарный полевой
командир в окровавленном камуфляже лежит на земле, раскинув руки и уставив в небо
полуоткрытые неживые глаза.
Сначала, не сговариваясь, дали слово заплаканной и траурно приодетой журналистке
Маслюк. Она долго рассказывала о том, что убитый федералами Ваха был настоящим героем в
забытом ныне, античном смысле этого слова, то есть сочетал высокую силу духа с физическим
совершенством. Затем правозащитный историк (фамилию его Свирельников забыл) объяснял, в
каком неоплатном долгу Россия перед малыми народами, которые она коварно затащила в свою
на столетия растянувшуюся кровавую имперскую авантюру. Он даже предложил всем
участникам передачи встать на колени и от имени России попросить прощения у всех
пострадавших племен. Но остальные его не поддержали в том смысле, что на коленях должны
стоять виновные, а они, присутствующие в студии, как раз всегда боролись против российского
гегемонизма и даже, кажется, победили...
Потом дали высказаться известному телевизионному писателю Негниючникову, автору
единственного экспериментального романа "Оргазмодон", написанного с незначительным
употреблением нормативной лексики и переведенного на все европейские языки. Он высказал
смелое предположение, что неутолимую ненависть к русским в покойном Юннате, как ни
странно, спровоцировал учитель ботаники, который непростительно травмировал мальчика
ранним успехом, впоследствии не подтвердившимся. Именно поэтому Москва стала для
ребенка символом обмана и вероломства.
- Хотя не исключена и более веская причина! Судя по некоторым приметам, -
Негниючников заинтересованно облизнулся, - маленький Ваха подвергался со стороны Ивана
Леопольдовича сексуальным домогательствам...
Действительно, подтвердил правозащитный историк, учителя нашли в квартире с
перерезанным горлом, и, конечно же, не из-за денег: крупную сумму и новый телевизор взяли
явно для отвода глаз. Кстати, буквально за час до убийства у подъезда видели Ваху, но доказать
ничего не удалось, а в предварительное заключение он попал по причине царившего при
Советах беззакония. Но тут горько обиделась журналистка Маслюк, вскинулась и объявила, что
если бы Негниючников знал покойного так же близко, как она, то все эти бредни о сексуальной
травме ему даже в голову бы не пришли! Телевизионный писатель виновато ухмыльнулся и
взял свою гипотезу назад.
Затем состоялся телемост со Стамбулом. На экране появилась вдова Кардоева и, сверкая
бесслезными от горя глазами, сказала, что ее муж погиб в борьбе за великое дело, что она
воспитает сыновей-мстителей и что когда-нибудь одна из улиц освобожденной столицы
Великой Ичкерии будет названа его именем. В московской студии встали и зааплодировали,
дольше и громче всех хлопал Негниючников, чтобы загладить свою оплошность с версией о
домогательствах ботаника. Потом участники спорили, как лучше назвать улицу: именем или
прозвищем убитого. Правозащитный историк доказывал, что чаще всего увековечивают
политические псевдонимы, достаточно вспомнить Сталинград и Ленинград, поэтому, конечно,
улица Юнната, а лучше - проспект! Его пристыдили, что, мол, традиции Совдепии им тут не
указ - и улицу, а лучше населенный пункт надо называть родовым именем погибшего
повстанца!
В заключение спели любимую песню покойного: арию из рок-оперы "Юнона и Авось",
которую он смотрел раз двадцать, будучи студентом. Институту культуры выделялись
бесплатные пропуска на спектакли, а Ваха как раз руководил сектором досуга комитета
комсомола факультета:
Ты меня на рассвете разбудишь.
Проводить, необутая, выйдешь...
Ты меня никогда забудешь,
Ты меня никогда не увидишь...
Завершающие титры шли на фоне двух чередующихся крупных планов: бесслезная
мусульманская вдова в Стамбуле и рыдающая журналистка Маслюк в студии.
- Понял? - спросил Моховиковский, когда за край телеэкрана уполз последний титр. -
Не, ты прикинь! Мы там эту мразь из щелей вышелушиваем, а они тут, в Москве, из них героев
делают! Суки!
- А ты его сам... - спросил Михаил Дмитриевич, - кончил?
- Нет. Он же сдаться хотел. Обещал, если жизнь сохранят, рассказать, кто его в Москве
крышует и спонсирует. Я доложил начальству. Прилетели вертушки и накрыли...
Захмелев, майор стал уверять, что мог бы со своим полком, если прикажут, в три дня
очистить Москву от ворья, демократов и предателей.
- Ведь они, суки, что делали! Приказ мне, а копию - "чехам". Ты пон
...Закладка в соц.сетях
