Жанр: Драма
Грибной царь
...имаешь? Я
выдвигаюсь колонной, а они уже ждут! Херак по головной машине, херак по замыкающей... Ты
понимаешь?! Мне бы Москву на три дня! Я бы такую чистоту навел, как к Олимпиаде.
Помнишь?
- Помню, - кивнул Свирельников. - Да кто ж тебе такой приказ даст?
- Найдутся люди! Дожить бы...
- А без приказа?
- Без приказа? Надо подумать...
- Ас нами что сделаешь?
- С кем?
- Ну, со мной?
- С тобой? - Моховиковский сначала удивился такому вопросу, а потом посмотрел на
собутыльника с пытливым отчуждением и вздохнул: - Там посмотрим... Главное - дожить!
Но майор не дожил: в следующую "командировку" сгорел в бэтээре, наехавшем на мину.
Свирельников помог вдове устроить похороны, поминки и дал денег на памятник. А кинжал так
и хранился у него в шкафу, дожидаясь своего подарочного часа, потому что холодное оружие
он коллекционировать передумал, а увлекся курительными трубками. Однажды, прослышав,
что руководитель Департамента собирает ножи, директор "Сантехуюта" понял: наконец-то
пробил час этого знаменитого клинка...
16
Михаил Дмитриевич зашел в лифт, и букет занял почти всю зеркальную кабину.
Втиснувшийся следом чиновничек, оглядев клумбу, лукаво улыбнулся: мол, знаем, кому
несете! Содержался в улыбке и еще один полууловимый оттенок, который словами грубо и
приближенно можно передать примерно так: цветы начальству таскаете, а вопросик решать все
равно к нам, клеркам, придете, тогда и поговорим!
Просторная приемная новорожденного руководителя празднично шумела: человек сорок
выстроились в извилистую очередь к высоким полированным дверям, ожидая своего
поздравительного мига. У всех в руках были букеты, корзины с цветами, коробки, перевитые
лентами, а также очевидные дары, упаковке не поддающиеся. Общеизвестный клоун,
открывший недавно при гостинице "Клязьма" первый в России частный театр дрессированных
грызунов, прижимал к груди клетку с взволнованной белой крысой. Четыре моряка, одетые в
черно-золотые парадки, покоили на плечах здоровенный макет первого русского фрегата
"Штандарт", оказавшийся при внимательном рассмотрении неисчерпаемой емкостью для
хранения алкоголя: вместо пушек из бортов торчали латунные краники.
Почти все столпившиеся в приемной знали друг друга и живо, но негромко, с учетом
торжественности момента, общались - обсуждали новости и посмеивались над "мореманами",
которые приехали раньше назначенного времени и теперь изнывали под тяжестью корабля,
наполненного коллекционным ромом. Незнакомый урковатый парень в неприлично дорогом
костюме навязчиво хвастал своим подарком - форменным рейхсверовским кинжалом с орлом
на головке рукояти и двумя желобками на длинном лезвии.
"А мой- то покруче будет!" - подумал Свирельников, с удовольствием отметив, что и
букет у него если не лучший, то, во всяком случае, один из самых эффектных.
Директор "Сантехуюта" начал осторожно проталкиваться сквозь поздравительную толпу
к сидевшей за полукруглым столом секретарше Ирочке - тощей девице с неподвижным
канцелярским лицом и предоргазменным взглядом. Поговаривали, глава Департамента
настолько привязан к своей помощнице, что его законная жена однажды поздно вечером
нагрянула в приемную и отхлестала мужнюю привязанность по щекам, после чего обе
разрыдались и подружились. Михаил Дмитриевич наконец проторился к Ирочкиному столу,
поставил перед ней коробочку "Рафаэллы" и просительно улыбнулся - таким подходцам он
выучился, между прочим, у хитрого Веселкина. Секретарша благодарно кивнула, глянула в
список и сообщила:
- Я вас поближе устроила. Вы после "Английского газона".
- У вас две минуты - не больше!
- Я знаю! Как он?
- Господи, скорее бы все кончилось! - тяжко вздохнула Ирочка. - Похороны - и то
легче!
Свирельников отыскал в подхалимской толчее хозяина фирмы, специализирующейся на
скоростном озеленении, и радостно обнаружил, что тот стоит почти у дверей. "Английский
газон" тоже заметил Михаила Дмитриевича и подзывающе замахал рукой. Они были коротко
знакомы: напились как-то на приеме до слюнявого братства.
- Ты чего даришь? - спросил Газон, оттеснившись и освободив место рядом с собой.
- Кавказский кинжал. А ты?
- Евангелие! - гордо ответил он, поглаживая большой, перевитый лентами сверток. -
Рукописное. Семнадцатый век. Переплет из телячьей кожи. Орнамент из речного жемчуга.
Буквицы золотые...
- Сильно!
- А то!
- Я смотрю, ты разбираешься!
- Историко-архивный в девичестве оттянул.
"Английский газон" и Свирельников были в известной мере соратниками по борьбе:
несостоявшийся архивариус выбивал из Департамента заказ на благоустройство территории
вокруг "Фили-паласа".
- Ну, ты разобрался с этим своим?... - спросил Газон.
- Веселкиным?
- Ага. Бывают же фамилии!
- Договорился.
- Правильно!
- А как же иначе?
- А то ты не знаешь - как иначе!
- Не знаю.
- Да ладно, Незнайка! Отдали тебе "Фили"-то?
- Пока нет.
- К жене не вернулся?
- Нет... - буркнул Михаил Дмитриевич, с неудовольствием сообразив, что был тогда на
приеме настолько пьян, что рассказал
- Газону не только о конфликте с Вовико, но еще и о своей семейной путанице.
- Я тоже развелся! - радостно сообщил озеленитель.
- Зачем?
- А хрен его знает! Жизнь такая. Сказали бы мне лет двадцать назад, когда я "Живагу"
под одеялом читал, что буду стоять в очереди, как парасит к Лукуллу...
- Парасит... Паразит, что ли?
- Не совсем. Ах, ну да: ты же у нас из военных! Понимаешь, парасит - это...
Но тут открылась высокая филенчатая дверь, и оттуда вывалились несколько
поздравителей. Когда они выходили, на их лицах еще сохранялось остаточное юбилейное
умиление, стремительно уступавшее место будничной сосредоточенности.
- Ну, я пошел! - мужественно молвил Газон, словно диверсант, отправляющийся на
задание. - Если не вернусь, прошу считать меня анулингвистом!
- Кем? - не сообразил Свирельников.
- Жополизом!
Едва Газон скрылся в кабинете, кто-то осторожно потрогал Михаила Дмитриевича за
плечо. Он обернулся и с трудом разглядел за большим букетом маленького лысого армянина
Ашотика.
- Здравствуй, Мишенька! - очень тихо сказал, почти прошелестел тот и посмотрел с
боязливой печалью.
- Ашотик, дорогой! - заулыбался Свирельников, и они, не удобно просунувшись сквозь
букетные заросли, потерлись гладкими, как наждачка-нулевка, пахучими щеками.
Этот тихий, пугающийся сквознякового шороха человечек был знаменитым советским
цеховиком, еще в начале 70-х умудрившимся наладить подпольное производство таких
джинсов, что от настоящих отличить их могли разве только эксперты фирмы "Ли". Ворочая
сумасшедшими по тем временам деньгами, жил Ашотик между тем очень скромно, ходил в
одном-единственном костюме, ездил на сереньком "Москвиче". Правда, "москвичок" был с
мерседесовским движком, гоночными подвесками и сиденьями, обтянутыми натуральной
кожей, которую, конечно, окружающие принимали за удачный дерматин. Дачу он построил, как
и полагалось скромному инженеру по технике безопасности, на шести сотках и площадь жилую
определил в тридцать шесть дозволенных квадратиков. Никто и не догадывался, что под
типовым домиком скрывается трехсотметровый подвал с каминным залом, бильярдной, сауной
и прочими редкими для той суровой эпохи радостями...
Но все- таки Ашотик попался. В 83-м, после нашумевшего самоубийства замминистра,
покровители из МВД сдали его, чтобы выслужиться перед гэбэшниками, вошедшими тогда в
силу. На семейном совете решили, что вину на себя возьмет и сядет жена, Асмик Арутюновна,
выпускница консерватории по классу арфы: ей как матери двоих несовершеннолетних детей
срок светил поменьше, да и то до первой серьезной амнистии. Ведь пошив хороших джинсов,
конечно же, преступление, но не мокруха все-таки! Так оно и случилось, а потом началась
Перестройка. Ашотик наконец вышел из цехового подполья, но, несмотря на солидный
стартовый капитал, в олигархи не выбился: как и большинство советских теневиков, он
оказался для этого слишком законопослушен...
На заре "Сантехуюта" Ашотик, штамповавший в ту пору водогрейные насадки на краны,
в трудную минуту выручил Свирельникова деньгами и, хотя заломил жуткий процент, возврата,
надо отдать ему должное, ждал терпеливо, без истерик и несколько раз безропотно продлевал
срок. Михаил Дмитриевич это помнил и ценил.
- Как у тебя с "Филями"? - одними губами шелестнул Ашотик, дернул плечом и
тревожно оглянулся, словно вокруг теснились не соратники по бизнесу, а принципиальные
советские обэхээсники.
- Тянут, - вздохнул Свирельников. - Может, из-за Толкачика?
- Из-за Толкачика как раз могли бы и поторопиться! - чуть заметно улыбнулся Ашотик,
намекая на сложные отношения между столичным начальством и кремлевским руководством.
- Что-то не торопятся!
- Поторопятся, я знаю. Получишь "Фили" - позвони! Есть интересное предложение! Не
пожалеешь...
- Позвоню.
В этот миг из юбилейного кабинета выскочил радостный Газон.
- Ну как?
- Поцеловал! - гордо доложил он. - Звони! Гульнем, пока холостые! - И скрылся в
толпе параситов.
Михаил Дмитриевич поднял букет повыше, придал лицу выражение лучезарной
поздравительности и решительно шагнул в кабинет. Новорожденный, крепкий еще, но
совершенно седой шестидесятник, стоял около длинного стола заседаний, заваленного цветами,
словно свежая могила. В его глазах была приветливая тоска юбиляра. В руках он держал
изукрашенное жемчугами Евангелие, но, завидев вошедшего, сунул томик в штабеля подарков
и нахмурился, приготовившись слушать лесть.
- Поздравляю, Андрей Викторович! - широко улыбнулся Свирельников, протягивая
цветы.
Помощник, тихое существо с пробором, не допустив до начальства, перехватил букет.
- Спасибо, что вспомнил! - испытующе глянув на поздравителя, ответил юбиляр.
Конечно, издевался: как тут забудешь, если у него в папке лежит-дожидается визы
контракт на "Фили-палас".
- А это, - Свирельников открыл бархатную коробку, - вам, в коллекцию! И желаю
такого же долголетия, как у этого кинжала!
- Разбираешься! - улыбнулся новорожденный, принимая и оглаживая подарок. - Не
переживай! Поддержим тебя!
- Спасибо! - благодарно выдохнул Михаил Дмитриевич.
- Но учти, если будет хоть одно нарекание по качеству работ...
- Это исключено! Я на рынке с девяностого года.
- Да зна-аем: ветеран капитализма! - Юбиляр усмехнулся с добродушной
непримиримостью и протянул Свирельникову руку для прощального пожатия. - Не подводи!
Ты ведь офицер?
- Офицер.
- Должен понимать: вчера коммунизм строили, сегодня - капитализм, завтра еще
чего-нибудь придумают... А мы должны Россию строить, как бы это ни называлось! Понял?
- Понял! - кивнул директор "Сантехуюта", до последнего момента надеявшийся, что
юбиляр пригласит его на банкет.
Когда- то Андрей Викторович был секретарем райкома партии, в 91-м впал в
ничтожество и даже, говорят, запил. Но потом, когда вся эта галдящая длинноволосая
демократия, рассевшись по чужим кабинетам, вдрызг развалила городское хозяйство, о нем
вспомнили и вернули. Он снова поднялся, приспособился, научился говорить про
общечеловеческие ценности, брать откаты, однако ко всему, что случилось в Отечестве за
последние пятнадцать лет, относился, судя по некоторым признакам, как к какому-то дурному
партийному уклону, вроде хрущевской кукурузомании, который когда-нибудь обязательно
исправят и осудят...
Помощник, провожая, интимно погладил Михаила Дмитриевича по спине и шепнул, что
сегодня все решено и ему обязательно позвонят.
"Ага, - обрадовался директор "Сантехуюта", - значит, фитюгинские денежки и
пригодятся!"
Замешкавшись, он еле увернулся в дверном проеме от бушприта фрегата "Штандарт",
вплывавшего в кабинет юбиляра.
- А разве не твоя очередь? - вернувшись в приемную, спросил
- Михаил Дмитриевич Ашотика.
- Жалко морячков! - вздохнул бывший цеховик. - Ну, как он?
- Очумел, по-моему. А ты что даришь?
- Так, одну вещь... - неопределенно ответил осторожный армянин. - Позвони, когда
"Фили" получишь! Не пожалеешь!
Спускаясь вниз по лестнице, Свирельников услышал в нижнем холле знакомое
раскатистое "без всяких-яких" и схоронился за колонной: встречаться с Вовико ему было
неловко.
- Куда едем? - спросил Леша.
- В офис. Кто-нибудь звонил?
- Отец Вениамин. Просил напомнить про болтики...
- Болтики? Ах, ну да - болтики...
Они тронулись, и вскоре, оглянувшись, Свирельников заметил серые "Жигули".
"Да и черт с ними! Вот ведь как жизнь чудно устроена: если бы на него не наехал центр
из-за Толкачика, может, еще с "Филями" и потянули бы. А тут раз - и решили! Прав, прав
Алипанов: когда пируют великаны, лилипуты сыты крошками! Господи, от чего только не
зависит жизнь и состояние человека! От любой ерунды! Но на банкет, гад, не пригласил!..."
- Леша, - приказал он. - Видишь, серая "копейка" сзади?
- Вижу! - подтвердил водитель, глянув в зеркало.
- Подпусти поближе!
- Сейчас...
Вскоре "жигуль" оказался настолько близко, что можно было рассмотреть номер на
переднем бампере. Можно - да нельзя! Жестяная табличка оказалась густо замазана грязью.
- Отрывайся! - распорядился директор "Сантехуюта" и набрал номер Алипанова.
- Аллеу. Ты где?
- Еду. Ну, как у нас там?
- Пока - никак. Работаю. Узнал номер девочек?
- Узнал. Записывай. Фирма "Сексофон"...
- Саксофон? - удивился бывший опер.
- Нет, "Сек-со-фон".
- Ишь ты! Какие у нас все-таки люди талантливые! А как их звали?
- Не помню. Беленькая и черненькая. Беленькая с глазом...
- Неужели?!
- ...На пояснице.
- Ух ты! Разберемся. Этот-то так за тобой и катается?
- Катается.
- Номер не рассмотрел?
- Рассмотрел.
- Ну?
- Грязью затерт, ничего не видно. Профессионал!
- Не обязательно. Может, просто телевизор смотрит. А куда
- сейчас едешь?
- В офис.
- Не исключено, он с тобой на контакт попробует выйти. Не волнуйся, держись твердо.
Если он оттуда, откуда ты думаешь, то мелочь. Шестерка. Понял?
- Понял.
- Ну, давай, до связи! Будет информация - позвоню.
Офис "Сантехуюта" располагался в Костянском переулке в панельной многоэтажке,
втиснутой между дореволюционными домами. Прежде свирельниковская фирма арендовала
двухкомнатную квартиру, но постепенно, год за годом, расползлась и заняла весь первый этаж.
Подъезд Михаил Дмитриевич, конечно, отремонтировал, вставил железную дверь с кодом и
домофоном (заодно пришлось одомофонить всех жильцов), вымостил вход и первый
лестничный пролет красивыми плитками, стены облицевал бежевыми пластиковыми панелями,
а потолок - рейками. Дальше, на второй этаж, как и прежде, вели выщербленные ступени, а
покрытые старинной масляной краской стены запечатлели похабщину по крайней мере трех
поколений. Свирельников несколько раз собирался перевести контору в какой-нибудь
престижный бизнес-центр, но в последний момент отказывался от этой затеи. Отчасти из-за
дороговизны, но в основном из суеверия: менять обжитое место - дело опасное. Так, "святой
человек", когда по-родственному расписывали "пульку", ни за что во время игры не
пересаживался, даже к стулу своему прикасаться запрещал. Однажды он отошел в туалет, а
Полина Эвалдовна из озорства, чтобы карту перебить, подвинула стул. Валентин Петрович,
вернувшись, заметил и так раскричался в гневе, что все в конце концов переругались и бросили
игру. Из-за передвинутого стула. А тут целый офис!
Охранник Витя, нанятый в основном для того, чтобы местные пацаны не портили
послеремонтную красоту офисного подъезда, почтил появление хозяина вставанием. Черная
униформа висела на его тощем теле, точно на вешалке, он явно страдал от какого-то серьезного
недуга и, вместо того чтобы бдительно вглядываться в экран караульного монитора, постоянно
читал книжки про чудесные исцеления. Время от времени он вообще покидал свой пост и
запирался в туалете, так как с некоторых пор пристрастился к уринотерапии.
- Ты вот что, Виктор, если появится такой бритоголовый в красной ветровке, сразу меня
позови!
- Угу! - кивнул охранник. - Могу задержать!
- Не надо! - поморщился Михаил Дмитриевич: ему показалось, будто от охранника
повеяло отвратительным его лекарством. - Просто позови меня!
- Есть.
- И с поста никуда не отходи!
- А я и не отхожу!
- Вот и не отходи!
Свирельников двинулся по коридору к приемной, чувствуя, как коллектив, оповещенный
о появлении шефа, затаился, гадая, в каком настроении пребывает начальство. От этого
зависело, как пройдет рабочий день - спокойно или в криках с нагоняями. Секретарша Нонна
в момент его появления вытирала журнальный столик, скрывая последние следы массового
дамского чаепития, происходившего тут несколько мгновений назад. Она печально улыбнулась
вошедшему, плавно проследовала к своему рабочему месту и протянула шефу список
звонивших, отдельно сообщив, что отец Вениамин просто уже заколебал ее своими болтиками.
- Да помню я, помню! - сердито ответил Свирельников, снова совершенно забывший
про эти чертовы болтики.
- Я вам вечером домой звонила, - с незаметным укором сказала Нонна. - Вас не
было...
- Да, я слышал на автоответчике. Чего грустишь?
- Без вас я всегда грущу!
- Да ладно! Колись! Муж обижает?
- Что там муж? Парень мой задурил, - вздохнула секретарша. - В девятый класс идти
не хочет...
- А чего хочет - работать?
- Ничего не хочет. У матери на шее хочет сидеть.
- М-да, вот такие они теперь, детки. Отец-то с ним разговаривал?
- А-а! - махнула рукой Нонна с тем родственным презрением, с каким относятся к
своим благоверным, наверное, только русские женщины.
До Светки у Михаила Дмитриевича с Ионной было. Оно и понятно: не иметь интимную
связь со своей секретаршей так же противоестественно, как состоять в близости со своим
шофером. Озорничали обычно в комнате отдыха, устроенной на месте бывшей шестиметровой
кухоньки. Нонна, одаренная по женственной части эффектная тридцатипятилетняя шатенка, на
самом деле к сексу относилась почти равнодушно и отзывалась на порывы руководства так,
точно это входило в условия подписанного контракта и являлось прямой служебной
обязанностью. Только иногда, накануне месячных, она испытывала что-то отдаленно
напоминающее удовольствие и обычно в таких случаях, встав с дивана, смущенно сообщала:
- Завтра, значит, крови придут...
Михаила Дмитриевича все это вполне устраивало, ибо вечерние соединения с
секретаршей были для него после дневной нервотрепки активным, если так можно выразиться,
отдыхом.
Правда, некоторое время назад он здорово подставил Нонну, заразив хламидиозом,
подхваченным от Светки, а секретарша, в свою очередь, одарила этими подлыми простейшими
своего простоватого мужа, возившего из Холмогор в Москву пиломатериалы на арендованном
длинномере. Впрочем, все обошлось: муж, сам, видно, погуливавший в командировках, вину
взял на себя, а чтобы заслужить прощение, купил Нонне нутриевую шубу. Одного он никак не
мог понять: откуда в Холмогорах этот диковинный хламидиоз? Триппер - ясно. Но
хламидиоз? Свирельников, возмещая ущерб, подарил секретарше новенькие "Жигули".
Обрадованному мужу на всякий случай сказали: это вместо годовой премии, так как клиент
расплатился по бартеру - тачками. С тех пор у Михаила Дмитриевича с Нонной ничего не
было, ну, может, парочка спонтанных оралов после офисных праздничных выпивок. А
большего и не требовалось: юная Светка выматывала его до полного невнимания к другим
женщинам.
- Бухгалтерию ко мне! Прямо сейчас! - сурово распорядился Свирельников,
направляясь в свой кабинет. - Черт знает что такое! До сих пор за рекламу "Столичному
колоколу" не перечислили!
- Сейчас у вас Григорий Маркович. Вы ему на час назначили.
- Да, точно! - вспомнил он. - После Григория Марковича бухгалтерию!
В кабинете его дожидался юрист по фамилии Волванец - курчавый толстяк с лицом
оперного красавца.
- Ну, как у нас дела? - спросил Свирельников, пожимая законнику руку.
- Дожимаем. Главное - доказать, что ваш договор с "Астартой" - юридически
ничтожен.
- Докажем?
- Думаю, да. Я отдал документы на экспертизу очень серьезным людям и получил
обнадеживающее заключение. А пока подготовил встречный иск. Вот прочтите!
Свирельников взял странички, сел за стол и постарался вникнуть. Конечно, если быть
честным хотя бы перед самим собой, сроки монтажа сантехнического оборудования в
оздоровительном центре "Астарта" сорваны по вине "Сантехуюта": не оплатили вовремя счета
"Сантех-глобалу", те, соответственно, задержали поставку, а договором предусмотрена
неустойка - вот ее-то теперь и взыскивает через суд "Астарта". Собственно, о чем тут
говорить: раскошеливайся за разгильдяйство подчиненных, которые зарплату хотят получать в
капиталистических долларах, а работать как при социализме - через седалищный орган.
Но именно для подобных каверзных случаев и существуют умельцы вроде Григория
Марковича. Он изучил ситуацию, на первый взгляд безнадежную, и раскопал: оказывается,
договор от "Астарты" подписал гендиректор, к тому времени только что назначенный и еще не
внесенный в реестр, а это, по сути, делало сделку юридически ничтожной. "Сантехуют" якобы
был вынужден отдать договор на дополнительную экспертизу, и это задержало перечисление
средств "Сантех-глобалу". А без денег кто ж тебе отгрузит джакузи и массажные душевые
кабинки? Значит, в срыве сроков монтажа виновата сама "Астарта".
"Лихо! - подивился Свирельников и с уважением глянул на хитромудрого Волванца. -
Вот ведь еврейские мозги! Молодец!"
Занимаясь бизнесом, он быстро понял: если хочешь выиграть дело в суде, без
еврея-юриста, или, как выражался Вовико, "евриста", не обойтись. И это была чистая правда.
- Отлично! Выпьете, Григорий Маркович?
- Рановато.
- Коньячку. Символически. За успех!
- Ну, если символически...
Директор "Сантехуюта" нажал кнопку селектора:
- Нон, лимончик принеси!
- Кончился.
- А что есть?
- Апельсины.
- Давай! Только не режь, а почисти!
- Почему?
- Потому что такой день сегодня.
- Какой день?
- Усекновение головы Иоанна Крестителя. Резать никого нельзя!
- А-а-а...
Григорий Маркович во время этого "селекторного совещания" не смог скрыть улыбки,
похожей на те, которыми обмениваются между собой родители, когда их дети в играх
изображают взрослых. Но как только Свирельников отдал распоряжение и направился к
большому глобусу, в котором таился бар, Волванец постарался придать своему лицу выражение
доброжелательного равнодушия.
Надо сказать, Михаил Дмитриевич, в отличие от брата Федьки, относился к евреям с
уважительной настороженностью. Еще в детстве он заметил: коль скоро заходила речь о них,
отец с матерью всегда, даже если в комнате не было посторонних, почему-то понижали голос.
Валентин Петрович как-то рассказывал, будто в двадцатые годы за антисемитские
разговорчики могли запросто и расстрелять: декрет такой имелся, подписанный чуть ли не
Лениным. Но родители понижали голос, даже если говорили о евреях вещи заурядно-бытовые,
а то и вполне дружелюбные. Странно все-таки...
О том, что его жена на четверть еврейка, Свирельников сообразил года через три после
свадьбы, слушая рассказ Полины Эвалдовны о каком-то витебском родственнике,
добивавшемся разрешения на выезд в Израиль. Ну и что? Мало ли у кого какие гены: в прежние
времена на это вообще не обращали внимания. Родственники могут иметься всякие, а ты -
советский человек. Тоня в этом смысле вообще была ходячим пособием по интернационализму:
дед - латыш, бабка - еврейка, краткосрочный целинный отец, который настоял на том, чтобы
девочку назвали простецким именем Антонина, из павлодарских казаков. "У тебя голос
крови, - смеясь, говорила она мужу, - а у меня хор кровей!" Но с годами, судя по разным
приметам, в этом хоре наметился солист. Наверное, человеку для внутреннего здоровья вредно
слышать в себе зовы сразу нескольких разноплеменных предков, и, слабея с возрастом, он
выбирает какой-то один. Тоня предпочла витебский зов...
Свирельников налил "Хеннесси", и в кабинете запахло чем-то отдаленно коньячным. А
раньше! Если кто-нибудь на этаже откупоривал бутылку обычного трехзвездочного
армянского, то по всем коридорам народ принюхивался к веющим ароматам и безошибочно
определял, где гуляют.
Нонна внесла блюдечко с очищенным, разъятым на дольки апельсином и поставила на
стол, а перед тем, как выйти из кабинета, глянула на шефа с добродушным осуждением: мол,
рановато, друзья, начинаете!
- Ну, будем здоровы!
Григорий Маркович пригубил рюмку, а Свирельников свою опрокинул и почти сразу же
почувствовал в затылке легкий теплый удар, словно выталкивающий из головы похмельную
тяжесть.
- Иск уже подали? - бодро спросил он.
- Подал. Судья по моей просьбе написала частное определение. В нашу пользу.
- Сколько мы должны судье?
- Пять тысяч евро.
- Уже перешли на евро?
Свирельников направился к сейфу, вставил ключ и вдруг понял, что с похмелья забыл
четырехзначный шифр. Впрочем, восстановить его в памяти просто: первые две цифры - год
рождения Тони, а вторые две - год рождения Алены. Сейф доступно скрежетнул, Михаил
Дмитриевич засунул в него пакет с деньгами, полученными от Фетюгина, потом из малой
ячейки, отпиравшейся специальным ключиком, вынул "еврики", похожие на фантики с
несерьезными картинками, и, отсчитывая, подумал: "Странное дело! Чем важнее деньги для
человечества, тем легкомысленнее на них изображения. Когда на всей планете воцарятся
одни-единственные, неодолимые деньги, то на них, скорее всего, будут нарисованы
какие-нибудь телевизионные балбесы, разевающие рты под фанеру..."
- После суда нужно будет занести еще пять тысяч, - принимая купюры, сообщил
Григорий Маркович.
- А если после суда я не отдам? - вдруг спросил Свирельников: у него вызвало острое,
почти физическое отвращение то, с какой сладострастной нежностью адвокат пересчитывает
бумажки.
"Наверняка договорился на меньшие деньги!" - подумал директор "Сантехуюта".
- Отдам свои. Честь дороже! - совершенно серьезно отозвался Волванец, глянув на
клиента с холодным недоумением.
- Я пошутил.
- Я так и понял.
- А вам? Тоже в евро? - спросил Михаил Дмитрие
...Закладка в соц.сетях
