Жанр: Драма
Грибной царь
...з маленького гостиничного
тюбика, его чуть не стошнило. Отравленный организм принципиально отказывался от
гигиенического обновления и возвращения к здоровой жизни. Конечно, выход имелся: заказать
бутылку водки с острой закуской, поправиться и залечь в номере, предаваясь медоточивой
похмельной медитации. Но именно сегодня делать это было никак нельзя.
Он доплелся до телефона, долго, с тупой дотошностью изучал гостиничный проспект и
наконец позвонил в рецепцию, чтобы выяснить, где находится сауна. Через пять минут ему
внесли в номер белый махровый халат, тапочки и запечатанную душевую шапочку.
Свирельников искренне порадовался фантастическим переменам в Отечестве. Он прекрасно
помнил суровые советские гостиницы, где среди немногих развлечений значились:
коллективная вечерняя охота на тараканов и несуетное командировочное пьянство. А если
удавалось урвать одноместный номер, то провести мимо дежурной к себе на ночь девушку
было нисколько не легче, чем прошмыгнуть обстреливаемую пулеметами контрольно-следовую
полосу.
В сауне он оказался один. Принимая душ, Михаил Дмитриевич долго и придирчиво
осматривал своего выдвиженца и на основании некоторых внятных опытному мужчине примет
постарался убедить себя в том, что, кажется, ничего не было. А вся эта негаданная вакханалия и
в самом деле ограничилась для него рассказом о ревнивом муже, исполненным брюнеткой для
охмурения клиента и удовлетворения собственной мечтательности. Хорошо бы! Ведь из-за
Веселкина ему уже однажды пришлось лечиться. Еще при Советской власти.
...В 85- м Свирельников и Тоня как раз вернулись по замене в Москву из Германии и
буквально через месяц поссорились. Конечно, не так чудовищно, как в ту чертову новогоднюю
ночь, но тоже довольно серьезно. Началось все с обычных упреков: мол, Свирельников
совершенно не занимается дочерью, не помогает по дому, а закончилось обвинениями в полной
никчемности, которая давно привела бы их семью к жизненному краху, если бы не "святой
человек" - Валентин Петрович. Именно он отправил непутевого родственничка после
окончания "Можайки" служить не на Камчатку, как предписала комиссия, но в Дальгдорф, что
в десяти, между прочим, километрах от Западного Берлина. И теперь вот вынужден снова
пристраивать его не куда-нибудь, а в Голицыне, в Центр управления полетами!
Наслушавшись всякого, Михаил Дмитриевич обиделся, собрал чемодан и ушел, хлопнув
дверью. Мать, Зинаида Степановна, на постой его, конечно, не пустила. К невестке она
относилась с опаской и понимала, что Антонина вмешательства в свою семейную жизнь не
простит. Поэтому брачный отщепенец осел у одноклассника и друга Петьки Синякина: тот
только успел отдать ключи, показать, где перекрывается газ и хранится тайный манускрипт. С
тем и отбыл в творческую командировку на БАМ - собирать материал для продолжения
романа о молодых гвардейцах пятилетки "Горизонт под ногами".
Оставшись один в квартире приятеля, Свирельников обнаружил в торшерной тумбочке
приличный бар и основательно нализался диковинной в ту пору текилой: Петька только-только
вернулся из Мехико с международной конференции "Молодая литература в борьбе за мир".
Потом беглый муж лежал в счастливом расслабоне, слушая магнитофонные записи неведомого,
но восхитительно антисоветского барда, обладавшего пронзительным ресторанным баритоном,
и листал рукопись Петькиного романа, точнее, неприличную версию этого произведения.
Поскольку сочинять книжку про ударников пятилетки было делом занудным, Синякин для
собственного развлечения каждую героическую главу освежал каким-нибудь совокупительным
паскудством. Например, если описывалось собрание, на котором бамовцы брали повышенные
обязательства, то в самом конце озабоченный автор живописал, как комсомольцы, приняв
проект постановления, тут же в зале под руководством старших партийных товарищей буйно
предавались свальному греху. А если молоденькая ударница шла набираться передового опыта
в соседнюю бригаду, то возвращалась она оттуда, можно сказать, переполненная самыми
изощренными сексуальными впечатлениями.
Срамная версия романа хранилась, разумеется, втайне, доступная лишь друзьям, а к
публикации в издательстве готовился правильный, вполне соцреалистический и скучный до
икоты вариант. Оставляя другу свое сочинение, Петька просил по прочтении убрать
манускрипт назад в нижний ящик стола, запереть, а ключик положить в вазочку. Однако
Свирельников инструкцию не выполнил, сунул папку на полку, и благодаря этой оплошности
Синякин впоследствии прославился, став родоначальником целого направления в литературе.
Утром беглец наслаждался одиноким похмельем, не потревоженным Тониными упреками,
читал, томясь мужским одиночеством, Петькину срамоту, а к вечеру заскучал, позвонил матери
- узнать, ищут ли его, и на всякий случай оставил свой телефон. Мать клятвенно пообещала
сообщить номер Антонине по первому же требованию. Однако жена на связь не выходила,
выдерживая характер. К концу третьего дня Свирельников уже совсем затосковал и сам бы
вскоре пошел сдаваться, если бы не Веселкин. Он как раз вернулся в Москву из Улан-Удэ, куда
его законопатили после "Можайки". Получив от Зинаиды Степановны телефон друга, Вовико
позвонил, примчался и обнаружил однокурсника, тоскливо дочитывающего синякинскую
порнуху. Пробежав глазами несколько страничек, Веселкин возбудился и со словами "без
всяких-яких" куда-то ускакал, а вскоре притащил двух сестричек-лимитчиц. Он познакомился с
ними в аэропорту и наврал, будто у него есть на примете квартира, сдающаяся по совершенно
смешной цене. За крышу над головой девушки были готовы на все. Это "все", которое
Веселкин называл почему-то братанием, удивило Свирельникова культмассовой
безрадостностью и изобретательной деловитостью: "Делай раз! Делай два! Делай три!" У
Петьки в романе то же самое выглядело гораздо заманчивее, романтичнее, а главное - не
вредило здоровью.
Во время братания раздался звонок из Тынды от автора. Синякин взволнованно сообщил,
что получил от издателей телеграмму: "Для ускорения подготовки к печати срочно требуется
второй экземпляр рукописи!" (Впоследствии оказалось: редактор, едучи со службы в
Переделкино, по пьяни забыл роман в электричке.) Петька объяснил, где лежит дубликат, и
попросил друга срочно доставить его куда следует. Михаил же Дмитриевич, ошалевший от
новых впечатлений и алкоголя, по ошибке схватил с полки папку со срамным вариантом. Когда
он ехал в метро и от скуки рассматривал попутчиков, ему мерещилось, будто все они повязаны
общей развратной тайной: те, что поугрюмее, возвращаются с братания, а те, что повеселей,
туда как раз и направляются.
Стало тоскливо и захотелось к Тоне, в преданные моногамные объятья.
В издательстве никто его не ждал, рассеянный редактор ушел во внеочередной творческий
отпуск. По указанию надменной секретарши Свирельников оставил папку в братской груде
рукописей, которыми был завален бесхозный стол.
Через два дня Веселкин, выпроваживая девиц, объяснил им, что хозяин приготовленной
для них квартиры - мужик подозрительный, адрес свой давать никому не разрешает, только
телефон. Написав номер на бумажке, Вовико вытолкал сестричек с хамоватой галантностью,
какую обычно позволяют себе мужчины по отношению к отосланным женщинам. Вернулся он
хохоча.
- Ты чего? - спросил Свирельников.
- А я им дал телефон справочной Киевского вокзала. Там всегда занято...
К Веселкину, естественно, после той "карусели" ни черта не прилипло, а вот Михаил
Дмитриевич схватил, научно выражаясь, "специфическую инфекцию", не очень серьезную, но
довольно противную. Отомстили сестрички! Но почему-то не проходимцу Вовико, отбывшему
к месту новой дислокации в Манино, а неповинному Свирельникову. Какое счастье, что
обнаружилось это почти сразу и он еще не успел помириться с Тоней! А тут очень кстати
воротился Петька. Опытным взором молодого литератора, собирающего материал для своих
книг в самых нездоровых закоулках жизни, он определил заболевание как "гусарский насморк"
и отвел товарища к подпольному доктору, пользовавшему неразборчивую в связях творческую
интеллигенцию. Тот гарантировал исцеление и, главное, заверил, что никакая информация в
кожно-венерологический диспансер, а значит, и к месту службы не просочится.
Пришлось сдавать позорные анализы и горстями пить антибиотики. Тут, в самый разгар
лечения, позвонила жена, предлагая мир и дружбу. Недостойно хворый Свирельников
изобразил глубоко обиженную личность, которая не может вот так сразу забыть нанесенные
оскорбления и просит немного подождать, покуда зарубцуются нравственные раны. Тоня
вспылила, снова наорала на него и швырнула трубку. Обрадованный Михаил Дмитриевич
понял, что у него теперь есть по крайней мере неделя, чтобы вернуться в брачный секс
излеченным.
Синякин тем временем хватился своего тайного сочинения, и Свирельников, помогая
товарищу в бесплодных поисках, предположил, что рукопись увез с собой в Манино
шкодливый Веселкин, дабы скрасить серость гарнизонной жизни. На самом деле ему сразу все
стало понятно, и он тайком спрятал правильную папку под ванну, подальше от гневных
хозяйских глаз. Петька же, собираясь в Дубулты на всесоюзный творческий семинар
"Положительный герой молодой литературы", страшно ругался и требовал, чтобы к его
возвращению блудливый манускрипт лежал на своем законном месте, в противном случае
дружбе конец. Едва Синякин отбыл, Свирельников помчался в издательство, чтобы заменить
эротоманский апокриф на канонический вариант, но там ему сообщили: "Горизонт под ногами"
ввиду важного общественного значения включен в экспресс-план и передан для срочной
редактуры другому, более опытному сотруднику. Это была полная катастрофа...
Страдая, что так гадко подставил друга, Михаил Дмитриевич почти не обрадовался
полной капитуляции Тони, не подозревавшей в своем муже такой твердости: все предыдущие
ссоры и размолвки заканчивались его покаянием и исправительными внутрисемейными
работами. Более того, потом в течение многих лет она, помня тот мужнин уход, старалась не
доводить домашние размолвки до серьезных ссор. В общем, иногда заболевания, передающиеся
половым путем, укрепляют брак.
Во второй раз он попал в подобную переделку уже со Светкой, не предполагая, что столь
юное существо может оказаться носителем инфекции. Но это, как, впрочем, и триумф
Петькиного срамного романа, совсем другая история...
...Свирельников долго парился в одиночестве: до изнеможения лежал на раскаленном
полке, затем, весь в поту, выбегал и опрокидывал на себя жбанчик воды, такой холодной, что
все тело на мгновенье мертвело. Потом в сауну заглянула удручающе зрелая немка, вежливо
пропела "гутен морген", размотала простынку, расстелила ее на нижнем ярусе и раскинулась -
неувлекательно голая. Он исподтишка рассмотрел обнаженную даму, заметил на животе шрам,
должно быть, от кесарева сечения, и принялся думать о том, что ребенок, родившийся от этой
операции, к примеру мальчик, наверное, стал совсем уже взрослым и, возможно, именно в этот
момент занимается с кем-нибудь бодрым утренним сексом. А его родительница тем временем
лежит в жаркой сауне в чем мать родила, рядышком с русским бизнесменом... Это немудреное
в общем-то соображение внезапно вызвало у Михаила Дмитриевича яркое, радостное,
посещающее человека только с похмелья изумление, почти переходящее в предчувствие
скорейшего и окончательного постижения тайного смысла бытия.
После сауны ему стало гораздо легче. Он оделся и спустился в холл. В рецепции с него
приветливо слупили не только за номер, но еще за шампанское, шоколад и фрукты, заказанные
Веселкиным. (Вовико даже в порыве примирения не поступился своими скобарскими
принципами. Аи, молодца!) Деньги у Свирельникова принимала пожилая дама с суровым
лицом гостиничной церберши, в давние времена жестоко выгонявшей из номеров робких
советских путан и наводившей ужас на озабоченных командированных. Выдав квитанцию,
которую он тут же сообразил провести по статье "представительские расходы", дама щедро
улыбнулась и, пригласив заглядывать, протянула визитную карточку:
"МАНОН"
Клуб телесной радости
Исполнение всех желаний в течение часа
Михаил Дмитриевич вышел на улицу и догадался, что находится неподалеку от
Патриарших прудов, а блудили они с Веселкиным в гостинице, где в прежние времена селились
исключительно делегации дружественных коммунистических и рабочих партий.
Он достал из кармана и включил мобильник с позолоченной передней панелькой и
модным нынче сигналом, имитирующим дребезжащий звонок старенького аппарата. Номер
этого полусекретного телефона не выявлялся никакими определителями и был известен лишь
самым доверенным и нужным людям. Имелась, правда, еще одна "труба", общедоступная, но
ее директор "Сантехуюта" обычно оставлял водителю, принимавшему необязательные звонки.
Уже рассвело, и рыжее сентябрьское солнце просовывало между тесно стоящими домами
холодные утренние лучи. Но прохожих и машин почти не было. Только на противоположной
стороне переулка бритоголовый парень, одетый в джинсы и красную ветровку, рылся в
багажнике серых "Жигулей", показавшихся Свирельникову странно знакомыми.
Решив, что это обычное похмельное "дежа вю", Михаил Дмитриевич помотал головой и
направился к своему черному лендроверу. Водитель Леша спал, откинувшись в кресле и
выставив кадык. Именно так в давнишние годы откидывался, подставляя беззащитное горло
лезвию, отец, любивший бриться в парикмахерской, несмотря на неудовольствие матери,
которая считала это расточительством. Оставаясь один дома, маленький Ишка (так его иногда
звали в семье) играл в парикмахерскую: взбивал отцовским помазком в мыльнице пену и
брился перед зеркалом плоской, закругленной на концах палочкой, сбереженной от съеденного
эскимо.
Свирельников подергал ручку дверцы - заперто. Тогда он постучал по лобовому стеклу.
Водитель встрепенулся, открыл глаза, бессмысленно, даже пренебрежительно глянул на
хозяина, затем узнал, виновато заулыбался и, окончательно проснувшись, щелкнул замком.
Уходя с Веселкиным в номера и думая, что уложится в час-полтора, пьяненький Михаил
Дмитриевич приказал ждать, а потом просто забыл позвонить шоферу на мобильный и
отпустить домой. Но босс никогда не должен виниться перед подчиненным.
- Ты чего домой не поехал? - строго спросил он, усаживаясь.
- Так вы не велели, - заробел водитель.
- Что я тебе не велел? Что я тебе сказал?
- Жди...
- А если бы я послезавтра пришел? Ждал бы?
Леша пожал плечами.
- Позвонить надо было! - наставительно разъяснил Свирельников, страдая от
собственного занудства.
- Я думал, вы заняты...
- Думаю я! - зло гаркнул Михаил Дмитриевич, потому что в слове "заняты" ему
почудилась глубоко упрятанная насмешка. - Звонки важные были?
- Из "Столичного колокола" вас искали.
- Ладно, поехали!
- Куда?
- Домой! Надо же мне после блядей переодеться!
Когда они отъезжали от гостиницы, бритоголовый как-то особенно посмотрел им вслед и
торопливо вскочил в машину. Свирельников сначала забеспокоился, но потом вспомнил
майора-пропагандиста, с которым вместе служил в Германии: тому после хорошей пьянки в
гаштете мерещились везде агенты НАТО. А замполит Агариков, наоборот, всегда говорил, что
бдительность и "бздительность" - вещи разные. Хороший был мужик, смешной! Михаил
Дмитриевич улыбнулся и мысленно пообещал организму заслуженный отдых...
4
Уйдя от Тони, Свирельников оставил ей квартиру на Плющихе, а себе подобрал хорошую
"двушку" на Беговой в кооперативе творческой интеллигенции "Колорит". На большее после
дефолта 98-го денег не было: начинал тогда чуть ли не с нуля, даже новую дачу в "Здравнице"
пришлось загнать. Жилплощадь ему продал словоохотливый наследник, похожий на внезапно
постаревшего и поседевшего очкастого вундеркинда. Он ради этого прилетел из Америки и
по-русски тараторил не то чтобы с акцентом, но с каким-то неуловимым иностранным
излишеством. Мебель наследник уже пристроил хорошим людям (на вытертом паркете
виднелись большие ровные пятна сохранившегося лака), картины у него оптом купил
Чукотский национальный банк (на выцветших обоях темнели прямоугольники). Наверное, не
очень-то преуспевая за океаном, он был чрезвычайно доволен совершенными здесь, на бывшей
Родине, сделками и весело рассказывал покупателю про своего усопшего деда,
прохорохорившегося на белом свете аж девяносто девять лет.
В 21- м году дедуля, тогда юный студент ВХУТЕМАСа, во время встречи молодежи с
Лениным пробрался к самой сцене и нарисовал вождя. Нарисовал, надо сказать, плохо и совсем
не похоже. Но поскольку натурных портретов Ильича осталось вообще немного, даже и этот
неудачный рисунок помещали во все альбомы и иллюстрированные издания. Автора же
включали в разные советы и комиссии, принимавшие в эксплуатацию очередной ленинский
бюст, памятник или эпическое полотно, должное украсить Дом культуры либо зал заседаний
руководящего учреждения. От деда как от очевидца требовалось одно - посмотреть и сказать:
похож или не похож. И бывший вхутемасовец жил дай бог каждому! Из ресторанов не вылезал
- приглашали, угощали и умоляли: "Будь человеком, скажи: похож!" Сам он почти ничего не
писал, разве что изредка для удовольствия баловался советскими ню: "На Днепре. Доярки
после смены". Кстати, на Беговой, в кооперативе "Колорит", заслуженный лениновидец
оказался потому, что свою пятикомнатную квартиру на Тверской, напротив Моссовета, оставил
дочери, зятю и внукам.
- А что с той квартирой? - полюбопытствовал Свирельников.
- Продали еще в восемьдесят девятом, когда в Америку уезжали...
- А дед чего не уехал?
- Не захотел. Сказал: здесь я Ленина видел, а там я кому нужен?
- А в Америке как?
- Негров много. Редкие твари! Но говорить об этом можно только здесь. Там нельзя:
политкорректность долбаная!
После 91- го за то, за что до этого выдвигали и холили, деда задвинули. Он, правда,
ерепенился, пытался пристегнуться к новой жизни, даже опубликовал воспоминания о том,
какое неприятное впечатление произвел на него Ленин при встрече - маленький, рыжий,
суетливый, брызжущий слюной. И теперь, мол, пришло время объявить правду: он, юный
вхутемасовец, рисуя, сознательно исказил вождя мирового пролетариата - так сказать, из
классовой мести, потому что у них до революции был ювелирный магазин, а большевики все
отняли! Старичку позвонили и пригласили в день рождения Ильича на телепередачу,
посвященную тому, какой Ленин был, в сущности, всемирно-исторический мерзавец и
морально-бытовой сколопендр-двоеженец. Дед в прямом эфире охотно подтвердил и про
мерзавца, и про сколопендра, вспомнил даже похотливые взгляды, которые вождь бросал на
юных краснокосынчатых вхутемасовок. Но это не помогло.
Про деда забыли. Навсегда. А как жить? Пенсия никакая. Кормился тем, что присылали
родственники из Америки, да по мелочи распродавал имущество. Пока не обокрали, пускал на
постой приезжих с Белорусского вокзала. Они-то и довели квартиру до полусортирного
состояния. Особенно Свирельникова как специалиста поразил унитаз, треснувший в нескольких
местах и обмотанный от распада скотчем, бинтами, бумажными полосами для заклейки окон и
даже шпагатом, каким в магазинах раньше завязывали коробки с тортами.
Окончив рассказ про выдающегося деда, Наследничек объявил. цену - такую, что
Михаил Дмитриевич обалдел:
- За что?
- За вид.
- За какой еще вид?
Бывший вундеркинд движением фокусника отдернул тяжелую пыльную портьеру.
Свирельников обомлел: буквально в двадцати метрах от него, взметая пыль, пронесся
запряженный в "качалку" рысак. В глаза бросились вдохновленная беговым азартом лошадиная
морда и равнодушное лицо жокея. Окно выходило прямо на ипподром, на взрытую копытами
дорожку.
- Ну? - спросил наследник.
- Беру! - тут же согласился директор "Сантехуюта".
Покупая квартиру, Михаил Дмитриевич думал, что, сидя у окна и созерцая скачки, он
будет иметь регулярный релакс и отдых от своей суетливой предпринимательской жизни, но
получилось иначе: уходил он на работу утром, а возвращался за полночь и лишь по
воскресеньям ему выпадало насладиться бурной состязательной жизнью ипподрома. Кроме
того, он вступил в ту пору жизни и в ту фазу финансового благополучия, когда мужские
радости уже не могут и не должны являть собой некую шкодливую внебрачную суету. Богатый
человек тем и отличается от малоимущей шелупони, что уважает свои желания, в том числе
похоть. Однако девушки по вызову довольно быстро надоели - после них оставалось
ощущение какого-то подлого прилюдного самоудовлетворения. (Это чувство после
длительного перерыва снова посетило Свирельникова нынешним грешным утром.)
Тогда он решил сменить ориентацию и стал зазывать к себе подпивших на фуршетах
вполне приличных бизнес-дам, охотно клевавших на рассказы про уникальный вид из окна.
Почти все они потом перезванивали и выражали готовность вновь насладиться из кровати
зрелищем мчащихся за стеклом бешеных упряжек и даже;; сымитировать их постельный
вариант. Некоторым Михаил Дмитриевич шел навстречу. Однако и это скоро наскучило. От
деловых женщин, самых изощренных и страстных, веяло непреодолимой самодостаточностью.
Даже в роскошно бурные мгновенья было не ясно, к чему они на самом деле все время
прислушиваются - к назревающему в их разгоряченных чреслах оргазму или к мобильному
телефону, оставшемуся в сумочке...
А потом появилась Светка. Все случилось внезапно и буднично: она заехала к нему за
деньгами, которые называла "шпионскими", ахнула, увидав в окне мчащиеся упряжки,
сообщила, что всегда мечтала ездить верхом, как принцесса Ди, потом выпила немного мартини
и без особых смущений оседлала Михаила Дмитриевича. После Светка ходила по квартире
голая и рассказывала, что ее всегда тянуло к взрослым мужчинам, а Свирельников ей сразу
понравился - с первой встречи.
Дней через десять он забеспокоился и, решив, что застудил простату, когда возил юную
подружку купаться в аквапарк, отправился к своему доктору Сергею Ивановичу. Тому хватило
одного взгляда, брошенного на предъявителя, чтобы укоризненно покачать головой:
- Ай-ай-ай! Без презерватива?!
- Я думал...
- Как ребенок! Ну разве вы по грязи без ботинок ходите?
- Нет, - сознался Свирельников. - Не хожу...
- А ведь случайные связи - та же грязь! О проститутках даже не говорю: это -
бактериологическое оружие дьявола!
- Это не случайная связь! - обидчиво возразил Михаил Дмитриевич.
- Любовь?
- Ну, любовь, наверное, громко сказано... Увлечение.
- Возраст увлечения?
- Две недели. Чуть меньше...
- Дорогой мой, не пытайтесь казаться хуже, чем вы есть! Сколько лет девушке?
- Девятнадцать.
- Студентка?
- Да.
- Опаснейший контингент: в голове и промежности ветер, вагинальный опыт
катастрофически опережает опыт жизненный. Когда был контакт?
- Вчера.
- Это последний. А первый?
- Дней десять...
- Скорее всего, хламидиоз, - покачал головой Сергей Иванович. - Разве так можно!
- А что же делать?
- То же самое, что делают другие обеспеченные мужчины. Полюбили, увлеклись,
осознали, что душевная склонность требует непременной физической близости, - и сразу же
бегом к Василию Моисеевичу. Он берет у девушки экспресс-анализ. Да вас заодно проверяет.
Пролечились оба-два, сделали "контрольку", восстановили флору - и безумствуйте ночи
напролет! Все серьезные люди давно уже так живут!
- Но ведь девушка может обидеться!
- На что - на гигиену? Если умная, наоборот, порадуется: основательный мужчина
попался.
- А если она... ну... чиста?
- Как ангел? В литературе такие случаи описаны. Лично я не встречал. Зато знаю другие
ситуации. Тут один англичанин ко мне ходит. Привел пассию: влюбился. Проверили: шесть
инфекций, хроника с осложнениями. Посчитали: с реабилитацией курс лечения пять штук
баксов. Взял он на размышление три дня. Потом позвонили говорит: нет, она таких денег не
стоит. Вот вам западный образ жизни! Пойдемте!
Сергей Иванович отвел Свирельникова в пристройку. К двери была прилеплена табличка
"Центр интимного здоровья". На стульях в коридоре сидели в основном молодые, модно
одетые женщины, безмятежные и значительные, словно дожидались они приема не венеролога,
а косметолога. Одна даже преспокойно вязала, постукивая спицами. Средних лет пара весело
перешептывалась, поглядывая на горной наружности гражданина, который нервно мерил
шагами помещение, бормоча под нос проклятья, состоявшие из гортанной невнятицы с
частыми вкраплениями русского мата.
- Ну вот, пока очередь подойдет, ваш ангел и подлетит. Звоните! - распорядился
доктор.
Светка примчалась быстро, ничуть не смущаясь, уселась рядом со Свирельниковым и
шепотом спросила:
- Мы болеем?
- Да, - тихо и сурово ответил он.
- Из-за меня? - мило нахмурилась она.
- Скорее всего...
- Ну, Никеша, скотина!
- Что?
- Нет, ничего... Ты меня простишь? Это до тебя было. Честное слово!
Конечно же он простил. А что ему оставалось делать?
Добравшись до дома, Свирельников отпустил Лешу домой - умыться и позавтракать. У
подъезда консьержка Елизавета Федоровна - заслуженный работник культуры и бывшая
актриса - кормила на ступеньках бездомных кошек. Истомившись за ночь без человеческого
общения, она бросилась к Михаилу Дмитриевичу, объявив хорошо поставленным трагическим
голосом, что нынешние режиссеры умеют только уродовать классику, а выпускники "Щуки" не
способны даже держать второй план. Директор "Сантехуюта" спорить не стал. В этот момент
его гораздо больше интересовали серые "Жигули", которые медленно проехали вдоль
соседнего дома и скрылись за поворотом.
"Нет, это, кажется, не похмельные глюки!" - сообразил он. Похоже, с самого утра, а
точнее даже, со вчерашнего вечера за ним следили! Но кто и зачем? Торопливо согласившись с
Елизаветой Федоровной, что вечный худрук некогда знаменитой "Таганки" впал в очевидный
творческий маразм, Свирельников метнулся к лифту. Через мгновенье, как по заказу, створки
разъехались - из кабинки стремгла
...Закладка в соц.сетях
