Жанр: Драма
Грибной царь
...очами, любовь заканчивается. Увидав Свирельникова, Тоня
нахмурилась и улыбнулась одновременно:
- Я думала, ты не дождался...
- Я... Я бегал звонить...
По телефону они могли говорить часами, к возмущению Федьки и к раздражению Полины
Эвалдовны. Кстати, когда Тоня привела кавалера знакомиться с матерью, та сказала: "Ну
наконец-то я вижу молодого человека, из-за которого не могу нормально позвонить по
телефону!" Но говорили они часами совсем не из-за того, что им многое нужно было сказать
друг другу. Сказать им тогда, по правде, было почти нечего. Те, кому есть что сказать,
предпочитают молчать, ибо чувство от слов беднеет и иссякает. Просто, позвонив по
какому-нибудь пустяку и, таким образом, связав себя с ней неведомым электрическим
чертенком, бегущим по проводам, он уже боялся отпускать Тоню в ее отдельную жизнь, покуда
неведомую и потому таившую в себе угрозы для начинавшейся любви. Судя по всему, она
чувствовала то же самое. И они говорили, говорили, говорили, пока домашние силой не
оттаскивали их от телефонов...
- Это говоришь мне ты? - возмутился он.
- А ты хочешь, чтобы это сказала тебе Алена?
- Алена и тебе кое-что сказать может!
- Что именно?
- Пойдем покажу!
- Куда?
- Пойдем! - Он схватил ее за руку и потащил к детской.
- Отпусти! - упиралась она.
- Нет, ты посмотришь!
- Пусти-и-и!
- Могла бы не на глазах у дочери! - сурово молвил Свирельников, втолкнув бывшую
жену в комнату и указав на "куклограмму" жестом государственного обвинителя.
...Впервые они поцеловались только в январе, в подъезде, после почти часового
прощания, и он чисто механически, почти "по-краснознаменному", сжал сквозь пальто ее
упругую грудь. Она отстранилась, посмотрела на забывшегося соискателя с разочарованным
удивлением и сказала: "В следующий раз я повешу на себя табличку "Руками не трогать!" -
"А следующий раз будет?" - жалобно спросил похолодевший от ужаса курсант. "А это уж как
тебе подсказывает твоя офицерская честь..." И побежала вверх по лестнице, обиженно стуча
каблучками. Офицерская честь советовала тут же провалиться сквозь землю и навсегда забыть
о том, что у этой умной, язвительной филологини есть нежное тело, пахнущее сумасшествием.
На следующий день он с останавливающимся сердцем позвонил и был прощен. С того дня
началось медленное и неуклонное завоевание ее плоти...
- Ах, это! - покраснев, засмеялась Тоня. - Я видела... Ну и что? Дочь радуется
женскому счастью матери! Что тут плохого? Да и вообще не твое дело! Или ты думал, я теперь
всю оставшуюся жизнь буду рыдать? Нет! Я буду смеяться, понял - хохотать!
- Посмотрим, как ты теперь посмеешься!
- А что ты мне можешь сделать?
- Узнаешь!
- Свирельников, ты дурак!
- Ты обещала! Я свои обещания выполняю!
...Господи, что это была за сладкая мука ото дня ко дню, от одного благословенного
уединения до другого преодолевать ироничное и отчаянное сопротивление, все глубже
проникая в пределы девичьего стыда. И чувствовать при этом, что на самом деле все глубже и
неотвратимее проникаешь в неприступную ранее женскую жизнь и сам постепенно
становишься ее частью. От встречи к встрече Тонины глаза становились все покорнее, а вздохи
все глубже и доверчивее. Однажды, уже зная ее почти всю на ощупь, Свирельников наконец
уговорил прикоснуться к его курсантскому изнеможению. "Ну, если ты не можешь взять себя в
руки!" - вздохнула она и подчинилась. А потом, достав из сумки платок и тщательно вытерев
ладонь, скорбно объявила: "Теперь тебе придется на мне жениться!" - "Почему?" - "А
потому что такую развратную меня больше никто замуж не возьмет!" И он тут же, в подъезде,
совершенно серьезно сделал ей предложение. Но Тоня засмеялась и сказала, что Полина
Эвалдовна, заслышав эти брачные бредни до окончания университета, просто выгонит ее из
дому. "Будем жить у меня!" - искренне предложил он. "В казарме? - засмеялась Тоня. -
Нет, я выйду замуж только за офицера. И прекрати меня втягивать в этот гнусный петтинг!" -
"Во что?" - "В то самое! Сначала загс - потом секс!" - ответила она и поцеловала его в
нос...
- Можешь не выполнять! - пожала плечами Тоня.
- Богатого себе нашла?
- Нет, только по любви. Ты же знаешь. Зачем мне богатый? Я сама богатая...
- Вот с этого места, пожалуйста, подробнее!
- Подробнее? Пожалуйста! - Она направилась в гостиную. - Я вполне обеспеченная
женщина. У меня есть фирма!
- Какая еще фирма? - Он тупо двинулся следом.
- "Сантехуют"! - ответила бывшая жена и улыбнулась с издевательской кукольной
наивностью.
- Это моя фирма!
- Не-ет, не твоя! Я теперь тоже кое-что в коммерции понимаю!
- Еще бы! - ухмыльнулся Михаил Дмитриевич и нехорошо кивнул на серебряный
семисвечник.
- Свирельников, ты к старости стал антисемитом? Не может быть!
- Это моя фирма! - багровея, повторил он.
- Оформлена она на меня. А ты наемный менеджер. Будешь плохо себя вести - я тебя
уволю!
- Что-о?! - Он вскочил и, не помня себя, замахнулся на Тоню заячьим Гамлетом,
которого весь разговор крутил в руках.
...Окончательное грехопадение состоялось зимой в квартире Валентина Петровича на
глазах нескольких десятков невозмутимых зайцев. На время пребывания супругов в санатории
Четвертого управления Тоня переселилась туда якобы для того, чтобы спокойно готовиться к
диплому, а на самом деле потому, что ее мать в ту пору предпринимала, кажется, последнюю в
своей жизни попытку выйти замуж и нуждалась в поздней романтической безнадзорности.
Свирельников вырвался в Москву на несколько дней раньше и позвонил прямо с вокзала.
Трубку взяла Полина Эвалдовна, с какой-то странной кокетливостью объяснив, что "его
интересантка" временно живет в другом месте, а именно - у дяди. В гостях у "святого
человека" он к тому времени уже побывал, приглашенный на замаскированные под воскресный
обед смотрины. Кажется, Валентин Петрович с Милдой Эвалдовной остались довольны
выбором племянницы.
Не заезжая домой, как был, в шинели и с чемоданчиком, курсант Свирельников помчался
с Комсомольской площади прямо на Плющиху. Тоня открыла дверь, несколько мгновений
смотрела на него в растерянности, а потом сказала: "Я о тебе как раз только что закончила
думать!" На ней был домашний халатик, а на переносице - большие очки, которые она при
нем ни разу не надевала. В руках Тоня держала толстый древнерусский словарь, который,
конечно, тут же полетел на пол, ибо будущий офицер, измученный казарменным одиночеством,
схватил ее и, спотыкаясь о тапочки в прихожей, понес на тахту, стоявшую здесь, вот на этом
месте, в гостиной. Какое-то время он пылко убеждался в том, что все, отвоеванное им у Тони до
каникул, не забыто, а убедившись, с удивлением обнаружил, что его возлюбленная почему-то
совершенно не препятствует, так сказать, окончательному решению вопроса. Прежде в
подобных случаях она замыкалась ладонями, как поясом верности, и произносила что-нибудь
смешное и потому не обидное: "Осторожнее, юнкер, вы испортите мне девушку!" Но в тот день
она лежала тихая, покорная и влажно раскрывшаяся. Нависнув над ней, он с мольбой посмотрел
любимой в глаза, и она еле заметно кивнула в ответ. "Ты не боишься?" - спросил
Свирельников задыхающимся шепотом. "А ты?" - отозвалась она чуть слышно...
- Смешно! - сказала Тоня, когда Михаил Дмитриевич, опомнившись, опустил руку. -
Первая полоса "СК": "Бизнесмен убил бывшую жену зайцем!"
- Мы же обо всем договорились! - тупо повторил Свирельников.
- Нет, друг мой бывший, договариваться мы будем только теперь. Нельзя бросать жену
нищей!
- Я давал тебе деньги...
- Плохо давал. А теперь я буду их брать!
- Это тебя твой... нынешний научил?
- Нет, это все - наследственность. А еще я редактировала книжку "Разводясь, не будь
дурой!".
- Не кривляйся! Если он такой умный - лучше бы тебе кровать купил!
- С милым рай и на диване!
...Курсант Свирельников даже оторопел от неожиданности: все, о чем он грезил во время
горячих бессонниц словно о благословенно недостижимом, произошло вот так - легко и
просто. Впрочем, не так уж и легко: Тонина девственность оказалась значительно прочней ее
целомудрия. Потом он лежал, блаженно вытянувшись и слушая, как, победно екая, бьется
сердце, а падшая дипломница, обмотав кровоточащее лоно полотенцем, сидела у него в ногах,
внимательно рассматривая то, благодаря чему только что стала женщиной. "Уд-дивительно!"
- вдруг сказала она. "Что удивительно?" - уточнил гордый сокрушитель. "Не удивительно, а
уд-дивительно!" - поправила бывшая девушка. "Почему "уд-дивительно"?" - "А потому что
в старину это называлось "тайный уд!" - объяснила она, кивнув на увядшего первопроходца.
"Значит, уд-довлетворять" тоже от слова "уд", - обрадовался он. "Пожалуй, за тебя можно
выйти замуж. С лингвистическим чутьем у тебя все в порядке!" - "А если бы не в порядке,
значит, не вышла бы?" - "Все равно вышла бы..." - вздохнула Тоня...
- Уд-дивительно! - произнес Свирельников, криво усмехаясь.
- Вот именно! - мгновенно покраснев, кивнула она и изобразила на лице развратную
улыбку, как представляют ее себе женщины, почти не изменявшие мужьям. - Ты думал, я
стану жить на твои подачки? Уд-дивительно! Нет, делиться будем.
- Не будем!
- Бу-удем!
- Про фирму забудь, поняла?!
- Я пришлю адвоката, дорогой! Он объяснит тебе мои права и твои обязанности.
- Ты не понимаешь, во что лезешь!
- Не надо меня пугать!
- Я не пугаю. Предупреждаю - не лезь!
- С адвокатом!
Тут в дверном замке заскрежетало.
- При дочери ни слова! - предупредил он и вышел в прихожую.
Сначала Михаил Дмитриевич надвинул на лицо одно из тех суровых выражений, какими
прежде встречал Алену, вопреки обещаниям поздно возвращавшуюся домой. Но потом
сообразил, что обстоятельства с тех пор изменились, и срочно переделал это выражение на
иронично-заботливое.
Дверь открылась. На пороге стоял Веселкин в длинном белом плаще. В одной руке он
держал букет мелких подмосковных роз, в другой - торт "Птичье молоко".
- Ты?! - опешил директор "Сантехуюта".
- Без всяких-яких... - вымолвил Вовико и застыл на пороге.
- Заходи, друг мой, не бойся! - ласково пригласила Тоня. - Он сейчас уйдет...
Она стояла, томно облокотившись о косяк, и смотрела на Свирельникова с веселой
ненавистью.
35
"Мы решили пожениться..."
Они решили пожениться!
Да сколько угодно! Молодожены...
Скоты!
Михаил Дмитриевич сидел в джипе, сжимая в кулаке заячьего Гамлета. Подробности того,
как он очутился в машине, были бесследно уничтожены в памяти ослепительно белой
вспышкой ярости, ошеломившей все его существо и до сих пор сотрясавшей тело внутренним
ознобом. Сердце не болело и даже не ныло, а изнывало от нестерпимой обиды, на которую он,
по совести, не имел никакого права, но именно поэтому обида была непереносимой. Его
буквально мутило от одного приближения к мысли о Веселкине и Тоне...
"А вот интересно, что этот мангуст говорит ей, когда она, отдышавшись, спрашивает:
"Тебе было хорошо?" Наверняка - "Без всяких-яких"...
Директор "Сантехуюта" подумал и о том, что Вовико, смолоду отличавшийся кобелиной
неутомимостью, может оказаться в постельном приближении гораздо полезней. Наглый
Веселкин обязательно даже спросит у Тоньки, насколько ей с ним лучше! Она, конечно, не
ответит (все-таки леди, хоть и советская!), но улыбнется с тем презрительным сожалением, с
каким женщины вспоминают неуспешных посетителей своих недр. От этих мыслей Михаилу
Дмитриевичу сделалось совсем гадостно.
- Тихо! Тихо! Тихо! - пробормотал он, поглаживая заячьего Гамлета, словно
успокаивал его, а не себя.
А в памяти тем временем по-садистски услужливо всплыла давняя Тонина угроза
"даться" какому-нибудь смердящему ничтожеству, и оставалось признать, что свое обещание
она выполнила с лихвой. Но зачем этот гнусняк приперся вчера мириться, а потом потащил
бывшего мужа своей невесты к девкам? Ведь не просто же так - для проветривания простаты,
если Вовико на Плющихе ждал разложенный диван! Зачем ему понадобилась карусель?!
Показать, что для него Тонька ничем не лучше тех двух ракообразных? Допустим. Показал.
Дальше? Дальше-то что? Ты же на ней жениться собрался, собиратель лобковой фауны! Блин,
какой-то Достоевский для олигофренов! Надо было все рассказать Тоньке и посмотреть, как ее
перекорежит до рвоты! Нет, не надо! Пусть-ка теперь поживет с этим анало-синдикалистом!
Узнает, что почем!... Но зачем все-таки Вовико устроил эту карусель? Зачем?!
Постыдная необъяснимость случившегося тяжело приливала к голове и давила на виски.
- Тихо-тихо-тихо-тихо! - Он снова стал уговаривать заячьего Гамлета, поглаживая его
пальцем между ушами.
- Куда едем? - спросил Леша, опасливо покосившись на странного, бормочущего шефа.
- Куда хочешь...
Джип медленно двинулся. Мысли Свирельникова по какой-то необъяснимой, истязающей
логике вернулись в ту "медовую" неделю, когда они с Тоней несколько дней не выходили из
квартиры на Плющихе, до изнеможения осваивая друг друга. Их юные тела просто-напросто
выпали из реального мира и очутились в том восхитительном измерении, где смысл жизни
заключен в слагательных движениях любви, а смерть кажется отдаленной нелепостью по
сравнению с тем, что после получасового сладкого сна можно снова и снова повторять
неповторимое...
Им не мешали. Про то, что курсант вернулся в Москву, никто еще не знал, а Тоня каждый
вечер звонила домой и старательно скучным голосом, закусывая губу, чтобы удержать стон,
вынуждаемый сокровенным свирельниковским озорством, рассказывала матери, как тяжело, но
успешно идет работа над дипломом, который назывался, кажется, "Старославянизмы в поэзии
символистов". Когда на третий день они, взявшись за руки, вышли в магазин за хлебом и
молоком, у будущего офицера Советской армии от беспрерывного счастья и снежной свежести
кружилась голова, в глазах стояли сумерки, а к горлу подкатывала сладкая тошнота. Тоня же
шла по улице неуверенно и рассеянно, словно все время прислушивалась к необратимым, но
приятным переменам, произошедшим в ее теле по причине многочисленных и бурных
вторжений ненасытного курсанта.
На шестые сутки рано утром их застукал прямо в постели, голенькими и тепленькими,
Валентин Петрович, внезапно отозванный из отпуска по причине скандала на пленуме Союза
писателей. Один знаменитый прозаик выступил и заявил, что в СССР не хватает социализма.
Что тут началось! Собеседования, совещания, открытые письма... Какой все-таки ерундой
занималась Советская власть, вместо того чтобы обеспечивать граждан качественной
сантехникой!
А "святой человек" зашел в комнату, увидел спящую молодежь и ахнул: "Ну вот, здрасте!
На нашей кровати!"
...- В "Мебельон"! - очнувшись, приказал Свирельников водителю.
Через десять минут он уже метался по мебельному лабиринту, разыскивая ту самую
кровать с сердцем и стрелою. Продавщица, одетая в фирменную темно-синюю тройку,
похожую на форму стюардессы, некоторое время внимательно наблюдала за его нервными
блужданиями, потом подошла и, улыбнувшись, спросила:
- Я могу вам помочь?
- Понимаете, - он замялся, - я ищу кровать...
- Выбирайте! Тут их много! - Она гостеприимно обвела руками футбольное поле,
которое какой-то изощренный старик Хоттабыч завалил мебелью.
- Мне нужна конкретная...
- Какая?
- Знаете, испанская... Такая, с металлической спинкой в форме' сердца, пронзенного
стрелой. Раньше она вон там стояла. - Михаил Дмитриевич махнул рукой. - А теперь нет...
- Да, помню, была, но очень давно. Сейчас уже не модно. Сейчас модно резное дерево.
- Но мне нужна именно такая кровать!
- А другая вам не нужна?
- Нет.
- Вы уверены?
- Абсолютно.
- Одну минутку, я постараюсь решить вашу проблему. "Они теперь все говорят, как в
американских сериалах: "у меня проблемы" и "я сделал это!". - Он проводил девушку
взглядом. - И ходят так же, раскачивая задницей, как будто хула-хуп крутят..."
Продавщица ушла за стеклянную перегородку и там, неслышимая, что-то долго объясняла
молодому, но лысому и усатому менеджеру, а тот, внимая, хмурился и поглядывал на
Свирельникова с любопытством. Михаил Дмитриевич на мгновенье ощутил некое реликтовое
смущение, охватывавшее прежде робкого советского потребителя, когда он несоразмерностью
своих потребностей утруждал повелителей прилавка, но почти сразу же опомнился: новое
поколение торгашей, по его наблюдениям, ловило профессиональный кайф, одолевая самые
дурацкие запросы покупателей. Усатый сначала высматривал что-то в компьютере, потом долго
рылся в толстых каталогах, звонил куда-то. Девушка наблюдала за этим, склонившись над ним
и по-свойски определив грудь ему на плечо. А когда менеджер отпустил какую-то неведомую,
но явно двусмысленную шутку (скорее всего, про странного клиента, у которого на других
кроватях ничего не получается), она засмеялась и дала ему нежный подзатыльник.
"Да, тоже любовники!" - вздохнул Свирельников.
Наконец продавщица вернулась, неся каталог, раскрытый на странице с изображением
искомой кровати.
- Эта?
- Эта.
- Можем для вас заказать со склада в Испании.
- А там есть?
- Да, мы позвонили.
- Заказывайте!
- Но это будет стоить дороже. Эксклюзив.
- Сколько?
Девушка назвала сумму, на которую можно было купить без малого две кровати из тех,
что имелись в наличии.
- М-да, как за трехспальную... - усмехнулся Свирельников.
- Что вы сказали?
- Так, пошутил... А когда ее привезут?
- Недели через три.
- Хорошо. - Михаил Дмитриевич полез за кредиткой. - И сразу оплачу доставку. Это
подарок.
- Молодоженам? - улыбнулась девушка.
- Именно!
- Давайте я запишу, куда доставить. Он продиктовал Тонин адрес.
К джипу Михаил Дмитриевич возвращался с улыбкой, воображая, как одетые в синие
спецовки доставщики вопрут в квартиру его свадебный подарок. Тоня, конечно, сразу
сообразит, от кого и почему, а Вовико будет в растерянности хлопать глазами, повторяя: "Без
всяких-яких"...
- Ну, теперь можно и по домам! - весело сказал он, захлопнув дверцу.
- Михаил Дмитриевич! - осторожно позвал Алексей, обрадованный таким
благотворным изменением в настроении шефа.
- Что такое?
- А я видел машину-то!
- Какую машину?
- Ну, ту, что за нами с утра ездит...
- Где? - подскочил директор "Сантехуюта".
- На Плющихе. Около дома. Вы поднялись, а он минут через двадцать подъехал.
- И что?
- Ничего. Уехал.
- Почему уехал?
- Увидал ваш джип - и сразу задний ход. Аж коробка взвыла!
- Точно это был тот самый "жигуль"?
- Ну да! А "девятка" за ним рванула...
- Какая девятка?
- Темно-синяя.
- Почему же ты мне сразу не сказал?
- Очень вы оттуда огорченные вышли! Прямо без лица...
- Ладно! Без лица... Скажешь тоже!
Свирельников набрал номер Алипанова, но тот оказался, видите ли, недоступен. Михаил
Дмитриевич поколебался и выдавил Тонин телефон, но отозвался автоответчик.
"Ага! Легли!"
Он соединился со Светкой. Она была в "САШе" и радостно сообщила, что примеряет ту
самую куртку, про которую рассказывала.
- Ты обалдеешь!
- Обязательно.
- Ты вечером приедешь?
- Наверное...
- Приезжай! Ты должен увидеть меня в этой куртке!
- Увижу!
Он совсем некстати подумал о том, что жизнь с женщиной - это вообще какое-то
бесконечное, на годы растянувшееся дефиле, во время которого подруга изо дня в день
показывает тебе разные наряды, начиная с белопенной свадебной фаты или медового
прозрачного пеньюара и заканчивая старушечьими платочками, а под конец - похоронным
черным платьем. При условии, конечно, что ты переживешь свою жену...
Завибрировал телефон.
- Аллеу! Звонил, засекреченный? - спросил Алипанов.
- Звонил, - ответил Свирельников, вылезая из машины, чтобы водитель не слышал
разговора. - Ну и как твое контрнаблюдение?
- Лучше всех. Скоро доложу. Как Антонина?
- Замуж собралась...
- Да ты что?! - аж присвистнул Алипанов. - Ну-ка рассказывай!
Свирельников, помявшись, поведал оперу (без соплей, конечно) про то, что она живет,
оказывается, с Веселкиным. Более того, бывшая супруга теперь претендует на "Сантехуют".
Рассказ вышел сдержанный, достойный, даже не без юмора.
- Вот ведь как: он мне - Фили, а я ему - Тоньку. Бартер... - то ли хихикнул, то ли
всхлипнул в заключение Михаил Дмитриевич.
- М-да-а, ситуевина! - обычно шутливый, опер не только не поддержал его ерничанье,
а, напротив, стал вдруг непривычно серьезен. - Ну, теперь кое-что понятно! Тебе лучше всего
отъехать куда-нибудь из города хотя бы на несколько дней!
- Мне? Куда? Зачем?
- Тебе! Туда, где никто не будет тебя искать. Ты вроде в Испанию собирался?
- Да, я Светке обещал. Но доктор не советует, говорит, вредно: жара, вино и коитус
континиус.
- Что-о?
- Ну, это когда без перерыва.
- Без перерыва нельзя. Молодые этого не понимают. А что ты ей еще обещал?
- За грибами свозить...
- Вот! И вези!! Куда-нибудь подальше.
- В Ельдугино! - вдруг осенило Михаила Дмитриевича.
- Это где?
- За Кимрами. Там новая база открылась, "Боевой привал".
- Придумают же! Годится.
- Неужели все так серьезно?
- Боюсь - да. Может, я, конечно, ошибаюсь. Но лучше перебдеть, чем недобдеть.
- Хорошо. Завтра поеду.
- Нет, сегодня. А я тебе туда буду звонить. Если понадобится, сможешь там
задержаться?
- Смогу. В Углич в случае чего проскочим. Я там никогда не был. Но ты хоть объясни!
- Обязательно. Не по телефону.
- Где и когда?
- В 22.30 ты должен стоять на Дмитровском шоссе возле указателя "деревня Грибки".
Это несколько километров от Окружной. Понял?
- Может, мне с собой ружьишко взять?
- Зачем? Для этого есть профессионалы. Лучше авансик прихвати!
- Сколько?
- По совести...
- Похожа я на Красную Шапочку?
Светка с благосклонностью оглядывала себя в зеркало, принимая при этом томные
подиумные позы и напуская на лицо угрюмо призывное выражение, какое бывает у вечно
недоедающих топ-моделей. На ней были джинсы в обтяжку, майка с вырезом, едва не
доходящим до сосков, и новая куртка из какого-то совершенно космического, переливающегося
материала. На голову она нахлобучила козырьком назад бордовую бейсболку, а в руке держала
корзинку.
- Не очень... - признался Свирельников.
- Почему-у? - надула губы Светка.
- Потому что Красная Шапочка была маленькой девочкой, которая шла в гости к
бабушке.
- Ну да! А я видела порномульт, где она уже тинейджер и трахается сначала с волком, а
потом - с охотниками...
- С бабушкой она, надеюсь, не трахается?
- Интересно! Как она может трахаться с бабушкой, если волк к приходу Шапочки
старушку уже сожрал? Тебе разве в детстве мама сказки не читала?
- Да-а, забыл...
- Послушай, а волков там нет? Меня не съедят?
- Разве что я съем.
- Ну, тогда мы еще посмотрим, кто кого съест! Светка тем временем, налюбовавшись
собой и убедившись, что куртка идет ей необыкновенно, позвонила матери, чтобы рассказать
про это радостное обновочное событие, а также сообщить, что уезжает за грибами.
- Нет, не в грибной ресторан! Мы едем в лес. Собирать грибы!... Почему ночью? Грибы
мы будем собирать утром...
- По росе... - подсказал Свирельников.
- По росе, - повторила она в трубку. - Нет, ноги я не промочу... Микки купил мне
резиновые сапоги... Ну почему страшные? Нормальные лесные резиновые сапоги зеленого
цвета с желтой подошвой!
Теперь в телефонных разговорах с матерью или подругами Светка называла его "Микки",
а прежде говорила просто: "Он". Михаилу Дмитриевичу это не нравилось.
- Что это еще за "он"?
- Да я сама понимаю... - согласилась Светка. - Но для "Миши" ты уже большой
мальчик, а по имени-отчеству называть мужчину, с которым спишь, согласись, нелепо! Как
тебя мама в детстве называла?
- Ишка, - не сразу ответил смутившийся директор "Сантехуюта".
- Прикольно. А папа?
- Мишастый...
- Мишастый?
- Да. А что?
- Нет, ничего... Пафосно! Но ты точно не Мишастый.
- А кто я?
- Это - вопрос!
Ситуация разрешилась сама собой. Как-то они лежали в постели и, набираясь сил,
смотрели по телевизору американский фильм с Микки Чурком, который играл боксера
Машрума, некогда всемирно знаменитого и обласканного - но потом из-за подлой измены
жены сломавшегося, выпавшего из спорта и почти забомжевавшего. И вот к Машруму, с утра
сидящему в занюханном баре и потягивающему дешевое виски, вдруг приезжает менеджер
восходящей звезды профессионального мордобоя Вонючки Тодстула, прозванного так за
привычку в азарте боя громко портить воздух на ринге. Приезжает, значит, подсаживается и
делает неожиданное предложение: за пятьдесят тысяч баксов бывший любимец публики
должен выйти на ринг и на глазах у миллионов позорно продуть Вонючке Тодстулу. От
безысходности Машрум, которому уже и за виски-то расплатиться нечем, соглашается.
Бывшего чемпиона сразу берут в оборот, начинают тренировать, откармливать, холить и
даже печатают про него восторженные статьи, чтобы напомнить всем о его некогда знаменитом
левом джебе, ведь Вонючка Тодстул должен урыть на ринге не полуспившегося неудачника, а
грозного и могучего, по мнению доверчивых фанатов, противника. Горюя о своем будущем
позоре, Машрум иногда после тяжких тренировок, постепенно возвращающих ему былую
форму, заглядывает в свой бар и подолгу сидит, играя желваками, над нетронутым стаканом
виски со льдом. Там-то он случайно и знакомится с журналисткой Евой Пильц. Собственно, она
заходит в этот бар совершенно случайно - выпить чего-нибудь для храбрости, прежде чем
прыгнуть под поезд, как Анна Каренина. Кстати, такой способ покончить с собой она избрала,
потому что была начитанна и очень любила романы Толстого. Однако в результате прыгнула
мисс Пильц не под поезд, а в постель к Машруму, обретшему к тому времени вполне товарный
вид и спортивную выносливость.
Как известно, мужчины после оргазма молчаливы, а женщины, наоборот, разговорчивы, и
Ева рассказала своему новому другу удивительные вещи. Оказывается, заподозрив в
неверности своего мужа, старшего офицера Пентагона Фредди Пильца, она стала за ним
следить и с ужасом выяснила, что тот посещает не любовницу и даже не любовника, а какое-то
арийско-антисемитское подполье, которое планирует со
...Закладка в соц.сетях
