Жанр: Драма
Грибной царь
...вирельников.
- А что ж ты хочешь? Ты у нас пока человек новый.
- А почему вычеркнули?
- Наверное, шеф узнал про "Химстроймонтажбанк". Дело-то опять открыли!
- Да я заплачу пять штук, мне дело об убиении царевича Димитрия в Угличе снова
откроют! - рассердился Михаил Дмитриевич.
- Хорошая шутка. Надо запомнить! - засмеялся Жолтиков, обнажив художественные
зубные протезы.
- Нет, ты действительно думаешь, меня из-за Горчака не пригласили?
- Наверное, во избежание лишних ассоциаций. Шеф ведь тоже там кредит брал и тоже не
вернул...
- А почему же он тогда мне "Фили" отдает?
- Потому что доверяет. Ты, кстати, сколько принес?
- Как договаривались, - ответил Свирельников и под столом ногой подвинул
чемоданчик помощнику префекта.
- К тому, о чем договаривались, добавь еще половину.
- За что?
- За доверие. Горчаков. Раз! Какая-то статья нехорошая про тебя в "Колоколе" завтра
выходит. Два!
- Не выходит!
- Замечательно, но это дела не меняет.
- Мне надо подготовиться...
- Готовься. Кто тебе мешает?
В это время принесли суши с лососем и ананасный сок.
- Ты что шефу подарил? - спросил Болеслав, жуя.
- Кинжал. Старинный, кажется аварский... - с трудом ответил Свирельников,
расстроенный новыми расходами.
- А твой Веселкин подарил рисунок Сомова. Эротический. Знает, чертяка, что шеф
галерею к дому пристроил.
- Почему "мой"?
- Ну не мой же! Вы вроде друзьями были? Как ты, кстати, с ним договорился? Все очень
удивились, когда он с дистанции сошел.
- С бывшими друзьями и с бывшими женами труднее всего договариваться! Но у меня
получилось! - усмехнувшись, сообщил Свирельников.
- С женщинами вообще трудно, - со знанием вздохнул Жолтиков.
- Слушай, Болеслав, - взмолился директор "Сантехуюта", - поговори с шефом!
Пятьдесят процентов тяжело. Двадцать! А?
- Михаил Дмитриевич, запомни: если покупают Клондайк, не торгуются! Не жадничай.
Когда я похудел, знаешь, сколько костюмов пришлось выбросить? Чокнуться можно. Но есть
потери, которые вознаграждаются. Понял?
Сказав это, он залпом допил сок, подхватил чемоданчик и, покачивая им, направился к
выходу игривой походкой.
- Пидарас! - пробормотал Свирельников.
Он мстительно вообразил, как через Алипанова выйдет на рубоповцев, напишет заявление
о вымогательстве, передаст этому извращенцу меченые доллары и прямо здесь, в "Сушке",
Жолтикова повяжут. Как он будет вопить, что это провокация и деньги ему подбросили! А
потом во всех газетах: "Бывший депутат арестован при получении взятки". Затем Болик,
конечно, сдаст шефа. Эта сволочь будет галереи строить, а ты, как сявка, теперь ищи деньги! И
хотя Михаил Дмитриевич прекрасно сознавал, что никогда ничего такого не сделает, от
воображаемой картины ему полегчало. Он вынул телефон и набрал номер Алипанова.
- Аллеу!
- Это я.
- Ну и что там с "Жигулями"?
- Я же говорил: "жигуль" исчез, зато теперь какая-то "девятка" привязалась!
- Во как! Ну и какого цвета "девятка"?
- Темно-синего.
- А номер? Записал?
- А-281-ММ.
- Молодец! Я бы с тобой в разведку пошел. Что еще заметил?
- Водитель, по-моему, похож на Эльвириного мужа...
- Ну наблюдательный же ты парень! Докладываю. Майор Белый застрелился в девяносто
шестом году...
- Из-за чего? - похолодел Свирельников.
- Вообще-то он страдал депрессиями после Афгана. Но застрелился из-за жены. Застал
ее...
- С кем?
- С соседом.
- С каким еще соседом?
- По лестничной площадке. А чего ты так огорчился? Радуйся, что не из-за тебя.
- Ты меня не понял.
- Все я понял. Ты, Михаил Дмитриевич, конечно, выдающийся мужчина, но если
женщина изменяет мужу, то, поверь, не только с тобой. Проходной двор он и есть проходной...
Я внятен?
- А что же это тогда за "девятка"?
- А это очень даже хорошая "девятка". "Контрнаблюдение" называется.
- Так это твой человек?
- Мой. Он за тобой немного поездит. Ладно? Ты сейчас где?
- На Маяковке.
- Какие планы?
- Хочу заехать к жене - о дочери поговорить.
- А что такое?
- Из института отчислили...
- Худо. Знаешь, что я тебя попрошу? Когда будешь с Тоней разговаривать, понаблюдай.
Может, что-то тебе в ней странным покажется...
- Ты думаешь? Нет, исключено!
- Исключать нельзя ничего. Ты же сказал, что вы еще не развелись и фирма на нее
оформлена.
- Она в этом ничего не понимает.
- Но ты все-таки понаблюдай!
- Хорошо, понаблюдаю. Слушай, я тебя еще хотел спросить...
- Про Эльвиру?
- Ну ты догадливый.
- Это не я догадливый, это мы, мужики, все одинаковые.
- Узнал про нее что-нибудь?
- Узнал.
- Ну и что с ней?
- Ушла в монастырь.
- Хорош издеваться! Я же серьезно.
- И я серьезно. Где-то под Серпуховом есть женский монастырь. Там она. Уже давно...
31
Тоня открыла дверь и несколько мгновений смотрела на Свирельникова как на случайного
мужчину, позвонившего не в ту квартиру. Волосы она остригла и покрасила в золотистый цвет.
Лицо светилось косметической свежестью, глаза лучились. Она вдруг напомнила Михаилу
Дмитриевичу прежнюю юную студентку филфака, которой он страстно добивался когда-то,
мучаясь надеждами и погибая от разочарований.
- Ну что ты стесняешься? Проходи! - пригласила она, словно наконец узнав его.
- Я не стесняюсь! Мне нужно с тобой серьезно поговорить!
- Серьезно?
- Да!
- Поговорим. Поставлю курицу - и поговорим! - спокойно сказала Тоня и,
повернувшись, отправилась на кухню праздничной женской походкой.
На ней был бело-розовый спортивный костюм, загадочно обтягивающий тяжелые бедра.
Эта обширность ниже талии отличала ее смолоду, и она с самокритичным юмором говорила,
что среди других женщин всегда выделяется "ягодиц необщим выраженьем".
Познакомились они при обстоятельствах необыкновенных и даже забавных. На четвертом
курсе зимой Свирельников, как всегда, приехал на каникулы к родителям: отсыпался, отъедался
и листал телефонную книжку в рассуждении, какой бы из знакомых девушек позвонить.
Невинности он лишился еще в свой первый ленинградский год во время вылазки в женское
общежитие трикотажной фабрики "Красное знамя".
Из казармы туда можно было перебраться, не выходя на улицу, по крыше и балконам.
Небезопасный этот путь назывался "тропа Хо Ши Мина".
В курсантские годы его личная жизнь имела некий коллективный оттенок.
Индивидуальные ухаживания требовали времени, денежных расходов и при этом вовсе не
гарантировали роскоши постельного общения. Ведь стоит лишь начать всерьез добиваться
благосклонности, и у девушки сразу пробуждаются надежды на законное будущее, а также
возникает твердое убеждение в том, что самый безопасный секс только после свадьбы. Но
странное дело: в шумных бестолковых ночных компаниях та же самая рассудительная девушка,
запьянев, впадала иной раз в такую буйную и разностороннюю доступность, что забывала обо
всем - и лишь жарко шептала в ухо: "Только не в меня!" Таких в шутку называли
"невменяемыми". Правда, наутро, проснувшись, она вела себя, словно вечор всего-навсего
задремала, склонив головку на плечо кавалеру, и от новых встреч чаще всего отказывалась, ибо,
как острили тогда, совместно проведенная ночь еще не повод для знакомства.
Но в тот отпуск личная жизнь как-то сразу не заладилась. Обычно "сейшены" устраивал у
себя в квартире Петька Синякин, которому понимающие родители, уезжая на дачу, разрешали
"похулиганить", считая, что это убережет его от раннего необдуманного брака. Он, кстати, так
до сих пор и не женился. Но в ту зиму Петька был в опале за то, что повез кататься подружек на
отцовской "трешке" и столкнулся с грузовиком. Каникулы получались безысходные. Тогда
курсант Свирельников, одевшись во все лучшее, цивильное, включавшее буклированное
полупальто с шалевым псевдомеховым воротником и серую шапку из китайского кролика,
решил попытать счастья в общественном транспорте и даже начал неловко знакомиться с
хорошенькой пассажиркой в троллейбусе. Но та посмотрела на него с насмешливым
превосходством и как бы невзначай стянула узорную варежку с правой руки, гордо обнаружив
на пальчике новенькое обручальное колечко.
Настроение совсем испортилось, и, когда из своей Обираловки позвонил Веселкин, чтобы
узнать, насколько у однокурсника результативно протекает заслуженный отдых, Свирельников
от тоски пригласил его в гости. Они выпивали, со смехом вспоминали институтских
преподавателей, особенно того, который к месту и не к месту любил говорить про "слона,
живущего в зоопарке". В комнату время от времени заглядывал Федька, в ту пору презиравший
алкоголь, и грозился рассказать матери, когда она вернется из ночной смены, про то, как они
тут пьянствуют. Веселкин же объяснял малолетке, что у них во взводе за стукачество
устраивали темную.
Выслушав жалобы товарища на безласковость жизни, Вовико стал делиться личным
опытом. Он считал, что в молодости не стоит тратить время на капризных и непредсказуемых
ровесниц, гораздо разумнее обратиться за сочувствием к зрелым безмужним женщинам,
умеющим ценить каждую неодинокую ночь. Сам он, например, мудро завел сношения с
кассиршей из магазина "Океан".
- Ты когда-нибудь ел вот такую креветку? - Он показал ладонями размер, более
подходящий для леща или по крайней мере подлещика.
- А разве такие бывают?
- Конечно. Но они до прилавка не доходят! Только - своим. Представляешь, суки, что
делают?!
- Ну, и как она?
- По вкусу похожа на маленькую, но мясистая...
- Да нет... кассирша?
- А-а-а! Как помпа! Без всяких-яких!
За разговорами они уже откупорили третью бутылку крымского хереса, когда в
двенадцатом часу ночи позвонил Синякин и взволнованно спросил:
- Мишка, ты на "Таганку" хочешь?
- Куда? - не понял Свирельников, полагавший, что школьный товарищ объявился для
того, чтобы пригласить его на долгожданный "сейшен".
- В театр!
- Сейчас?
- Да не сейчас. Ночью спектаклей не бывает. Вообще?
- Вообще - конечно! - с готовностью подтвердил он, ибо в те годы попасть в Театр на
Таганке было очень трудно, а на "Мастера и Маргариту" просто невозможно.
- Тогда срочно приезжай! - сквозь телефонный треск призвал Петька.
- Куда?
- К театру. Какой же ты тупой! Скорей! А то они скоро вернутся!
- Кто вернется?
- Приезжай - узнаешь. И если сможешь, возьми кого-нибудь поздоровей!
Свирельников позвал с собой Веселкина, и тот согласился за компанию, хотя
снисходительно сообщил, что кассирша его уже водила на "Антимиры", так как у нее
постоянно отоваривается завлит этого театра. Соратники мгновенно оделись и бросились из
дому. В те годы после одиннадцати вечера улицы пустели, даже вымирали: погасшие витрины,
запоздалые автобусы, редкие прохожие и случайные салатного цвета такси, которые почему-то
никогда не останавливались, несмотря на горевший зеленый огонек. Все-таки социализм -
дневной общественный строй, в отличие от капитализма - строя ночного.
В метро почти никого уже не было. Уборщицы широкими щетками, похожими на
телевизионные антенны, мели мозаичные полы. Суровые перронные надсмотрщицы в красных
фуражках, после того как раздавалось заунывное объявление: "Поезд дальше не пойдет -
просьба освободить вагоны!" - с удовольствием вытаскивали наружу покорных спросонья
пьяниц. За пятнадцать минут друзья доехали с "Бауманской" до "Таганки" и долго, задыхаясь,
бежали вверх по бесконечному, наверное, самому длинному в Москве эскалатору. Выскочив на
улицу, Свирельников сразу увидел возле темного входа в театр Петьку и двух незнакомых
девушек, а рядом с ними парней в одинаковых стеганых куртках-пуховиках и дутых
сапогах-луноходах. Один из "стеганых", тот, что поздоровей, угрожающе наступал на
Синякина, а второй, помельче, приседая, заходил со спины: самый дешевый и подлый прием
дворовой драки.
- Петька! - крикнул Свирельников как можно громче и басовитее.
"Стеганые" оглянулись, заметили приближающуюся подмогу и поспешно, но
организованно отступили за угол, туда, где Садовое кольцо ныряет в тоннель и высится теперь
новое краснокирпичное здание театра, похожее на современный крематорий.
Подошли и стали знакомиться. Девушка по имени Нина была в длинной нескладной
афганской дубленке с патлатым воротником из ламы и вытершейся пыжиковой ушанке, что по
нынешним временам соответствовало бы недорогой норковой шубке. Другая, назвавшаяся
Тоней, выглядела гораздо скромней: в сером пальто с каракулевым воротником и в черной
вязаной шапочке. От мороза лица девушек раскраснелись и сделались почти неотличимы друг
от друга. Кого из них как зовут, Свирельников, конечно, тут же забыл, да и не пытался
запомнить: никакого особенного впечатления с первого взгляда подружки на него не
произвели. Разве только одна из них (не то Нина, не то Тоня) была похожа на давнюю
школьную любовь - Надю Изгубину.
Узнав, что на помощь к ним прибыли военные курсанты, девушки повеселели.
- А приемам рукопашного боя у вас учат? - спросила та, что напоминала Надю
Изгубину и впоследствии оказалась Тоней.
При этом она посмотрела на Свирельникова с ироническим интересом.
- Без всяких-яких! - успокоил Веселкин, закрылся левой и нанес правой короткий удар
невидимому противнику.
- Хорошо! - кивнула девушка, не похожая на Надю Изгубину и впоследствии
оказавшаяся Ниной. - Они обязательно вернутся...
- Кто - они?
- А ты еще не понял? - нервно засмеялся Синякин.
- Нет. А что такое?
И тут, перебивая друг друга, подруги рассказали о том, что с ними произошло.
Нина и Тоня, студентки филфака, чтобы попасть на "Мастера и Маргариту", уже
несколько раз записывались в тетрадки (их вели какие-то люди под дверями "Таганки"), потом
ходили в течение месяца на переклички. Но каждый раз, когда наступал долгожданный день
продажи, билеты в кассе заканчивались примерно на тридцатом номере, а подружки
оказывались в лучшем случае в начале пятого десятка. Наконец кто-то объяснил этим наивным
дурочкам, что в театр им не попасть никогда, потому что тут работает мафия: организованные
ребята, руководимые каким-то загадочным Млечниковым, держат список, выкупают билеты по
госцене, а потом перепродают. На "Мастера", например, вдесятеро дороже.
- Двадцать пять рублей! - сообщил Петька, уже погруженный в ситуацию.
- Четвертак! - ахнул Веселкин. - Не слабо!
И действительно: в любое время суток, в мороз и в дождь у кассы всегда дежурили
два-три крепких парня и каждому интересующемуся репертуаром вежливо советовали
записаться к ним в тетрадку, а потом не пропускать ни одной переклички. Надо заметить,
доверчивых хватало. Но людей можно понять: другого способа попасть на модные спектакли не
было, ведь вне очереди билеты могли получить только Герои со звездами, инвалиды войны и
некоторые ответственные работники, обладавшие специальными красными книжечками с
отрезными купонами, предназначенными для приобретения зрелищных дефицитов. У
Валентина Петровича, кстати, такая книжечка имелась, однако в ту пору Полина Эвалдовна
пребывала в ссоре с сестрой и строго-настрого запретила дочери обращаться к дяде за любой
помощью.
В общем, девушки махнули на эту театральную неприступность рукой, а Тоня даже
пообещала подружке тайком от матери попросить у "святого человека" билеты на "Мастера".
Но жизнь полна случайных совпадений, из которых, как из кирпичиков, складывается судьба. В
тот день они после "Иностранки" зашли в "Иллюзион", чтобы послушать по абонементу
лекцию об итальянском неореализме и посмотреть "Ночи Кабирии". По окончании сеанса
подруги медленно направились к метро, восхищаясь гениальной Джульеттой Мазиной и
недоумевая, почему ее киногероиня, честная и духовно чистая женщина, занимается позорной
проституцией. Нина все валила на обнищание народных масс в послевоенной Италии, а Тоня
возражала в том смысле, что даже в самых сложных экономических условиях женщина может
заработать себе на хлеб, не торгуя телом. "Ага! А если дети голодают?" - заспорила Нина.
"Но ведь у нее нет детей!" - парировала Тоня и стала доказывать, что писатели и режиссеры
вообще любят для обострения художественного конфликта заставить своих героинь делать то,
чем реальная женщина заниматься не станет ни за какие деньги! Нина частично с этим
соглашалась, но предостерегала подругу от категорических выводов, так как они сами при
капитализме (слава КПСС!) никогда не жили и, бог даст, жить не будут.32
Появившись с кухни, Тоня глянулась мимоходом в зеркало, поправила неживую
золотистую прядь и с грациозным усилием опустилась в кресло:
- Ну, я тебя слушаю, друг мой... бывший!
- Ждешь кого-нибудь? - беззаботно улыбнувшись, спросил Михаил Дмитриевич.
- А какое это имеет значение? - Она загадочно повела плечом, давая понять, что с
уходом Свирельникова ее женская жизнь не только не увяла, а, напротив, расцвела неведомыми
прежде "экзотными" цветами.
"Все- таки у нее кто-то появился. Давно пора! Не в монастырь же идти!" - подумал он
и даже на минуту ощутил к Тоне некоторое влечение, но потом вспомнил, как вот здесь, в
гостиной, она волочилась, уцепившись за его брючину, и истошным, кошачьим голосом орала:
"Не пущу-у-у!" Влечение сразу исчезло. Осталось только неприятное любопытство: ради кого
же она так подреставрировалась?
- А почему ты без звонка?
- Да вот мимо ехал...
- А если бы у меня... были гости?
- Ничего страшного. Я бы за тебя порадовался. И познакомился бы заодно...
- Познакомишься.
- А где Алена?
- Не знаю. Звонила, что сегодня заедет... Вообще-то он собирался сразу, с порога
наорать на Тоню и предупредить: если не будет следить за дочерью, никаких денег больше не
получит. Но, судя по тому, что в гостиной появились большой плоский телевизор и дорогущий
серебряный семисвечник, а в прихожей на вешалке - новый плащ с шанелевой пряжкой,
финансовой блокадой ее теперь не испугаешь. Но даже не это главное. Раньше, приходя сюда,
Михаил Дмитриевич чувствовал: вопреки всему, он остается еще неотъемлемой частью
Тониной жизни, и, если ему влетит в голову сумасшедшая мысль - вернуться, она его примет
и простит, хотя бы потому, что хорошего у них было все-таки больше, чем плохого. А сегодня,
впервые за время, прошедшее после разрыва, перед ним сидела женщина, которая уже никогда
не примет и не простит. Нет, не из-за жестокости обиды, а просто из-за того, что он перестал
быть неотъемлемой частью ее жизни. Этой частью стал теперь кто-то другой.
М- да... Как любил говорить замполит Агариков: "Женщина - человек
бессознательный: за оргазм родину продаст!"
Свирельников вздохнул.
- У тебя неприятности? - с чуть насмешливой участливостью спросила Тоня.
- Есть немного. Зато у тебя, вижу, все хорошо. Зарплату повысили? - Он кивнул на
телевизор.
- А-а, это! Нет. Наоборот. По-моему, издательство скоро совсем прогорит. Такую чепуху
выпускаем - стыдно редактировать.
- Что редактируешь?
- Детектив. Что же еще?
- Кто написал?
- Некто Копнофф... - фыркнула Тоня. - С двумя "ф" на конце.
- Это фамилия такая?
- Нет, псевдоним, - с отвращением объяснила она.
- Не слышал.
- И не услышишь. Жуть! Читать невозможно. Боже, куда девались старые добрые
графоманы?! Им подчеркнешь в одном предложении два "которых" - они краснеют,
извиняются. Интеллигентные, деликатные... Ты не представляешь, с кем приходится работать!
Троглодиты! Даже твой Синякин по сравнению с ними гений. Он, кстати, недавно "Золотой уд"
получил. Слышал?
- Нет. А за что?
- Да все за то же. Мы ему собрание сочинений выпускаем.
- Сочувствую... - Свирельников с облегчением сообразил, что его преемник явно не из
литераторов. - А правда, что теперь под одной фамилией сразу несколько человек пишут?
- Или! Эту "групповуху" редактировать вообще кошмар! В сюжете концы с концами не
сходятся. Персонажи все время куда-то деваются. А главный герой на одной странице Вася, на
другой Петя, а на третьей вообще Никифор...
- Да ладно! - засмеялся он, подумав с веселым сожалением о том, что вот этой
Тонькиной ехидности ему будет не хватать в новой счастливой жизни. - А про что детектив?
- Как обычно: муж заказал неверную жену, а киллер в нее влюбился...
- Подожди, про это даже кино есть. С этим... как его... Ну, американец с желваками и с
проседью... Сейчас вспомню!
- Не надо! Они все с желваками и все с проседью. Нечего из-за них напрягаться. Они нас
вообще не знают и знать не хотят. Я тут с одним познакомилась. Филолог, Принстон окончил, а
про Гончарова даже не слышал.
- Нет, серьезно? А про Достоевского?
- Ну, Достоевский у них, как Питер Пэн. Положено знать.
- Дикари, - кивнул Свирельников, отметая и кандидатуру американца.
- Кстати, ты не знаешь какой-нибудь синоним к слову "десерт"? Лучше сленговый.
- Зачем?
- Да у этого Копноффа главарь по кличке Отмороженный говорит: "Я, пацаны, в натуре
щас десерт дохаваю и поканаем на мочилово!" Хотела стилистику подправить. Нашла два.
Один у Даля - "заедка". А другой, восхитительно идиотский, у Солженицына: "верхосытка"!
- Как?
- Верхосытка. В смысле - поверх сытости.
- Почему идиотский? В этом что-то есть: верхосытка... У тебя что сегодня на
верхосытку после курицы?
- Дорогой мой, я же тебя о твоих верхосытках не спрашиваю!
Все это Тоня сказала с таким оттенком, будто в деталях знала нынешнюю
свирельниковскую личную жизнь, включая и то сокровенное обстоятельство, что Светка
предпочитает оседлую любовь.
Возникшую неловкую паузу прервал телефонный звонок. Бывшая жена взяла трубку,
поколебавшись, из чего Свирельников заключил, что она, видимо, как раз и ждет звонка от
своего "десерта". Но это оказался не он, а легкий на помине писатель Копнофф, и Тоня, явно
обрадовавшись, заговорила с ним нарочито громко и агрессивно:
- Да! Да, это я поправила. А с чем вы не согласны?... Нет, не вмешивалась я в ваш
художественный замысел! (В этот момент она специально для Михаила Дмитриевича закатила
глаза: мол, вот с такими дебилами работаю.) Ну, подождите!... Как это зачем? Посудите сами,
если ваш герой - профессор, он же не может разговаривать как пэтэушник!... Извините, про
то, что он купил докторскую диссертацию, нигде в тексте нет... Ах, вы пишете только для
умного читателя!... Я, наверное, глуповата для вас?... Но если ваш читатель настолько умен, он
должен знать, что профессорское звание присваивается не за диссертацию, а за
преподавательскую работу... Да-да! И где же преподает ваш неандерталец, а главное -
кому?... Как это он у вас нигде не называется профессором?... Несколько раз!... Погодите, я
сейчас возьму ваш манускрипт! У меня, кстати, есть к вам еще несколько вопросов...
Обреченно пожав плечами и сочувственной гримаской предложив Свирельникову
чувствовать себя как дома, она ушла на кухню, где обычно и редактировала рукописи, заодно
при этом стряпая или выглаживая стопки белья.
"Я как Цветаева!" - объясняла она.
Михаил Дмитриевич встал, пошел по квартире и глянул в окно. Внизу виднелся его джип,
отсюда, сверху, казавшийся почти квадратным. Леша, старательно изогнувшись, протирал
стекла. В сторонке, возле деревьев, притаилась, как щучка в тине, узенькая темно-синяя
"девятка". "Контрнаблюдение"!
Сюда, в цековский дом на Плющихе, они переехали после смерти Валентина Петровича, а
свою двухкомнатную продали, чтобы поддержать "Сантехуют", переживавший тогда первый
кризис роста. "Святой человек", наверное, уже истлел в своей одинокой холостяцкой могиле, а
погубившие его зайчики (те, что уцелели) все еще стояли на новых, сделанных на заказ после
взрыва стеллажах. Кардинально отремонтировав и даже перепланировав доставшуюся им
запущенную жилплощадь, мемориальный "ушатник" они сохранили.
Свирельников взял с полки своего любимого заячьего Гамлета и, поглаживая
полированный череп, двинулся дальше, заглянул в Аленину комнату, которая служила сначала
детской, а теперь вот стала девичьей. Там, как и прежде, был беспорядок, словно в панике
искали какую-то пропавшую вещь. На стене сияла большая глянцевая фотография Бритни
Спирс и мрачнела афиша дебильных отечественных рокеров. Хуже нынешних рокеров, по
мнению Михаила Дмитриевича, был только философически блеющий Гребенщиков. От БГ его
просто выворачивало, как от протухшей устрицы. В углу стоял новенький тренажер,
смахивающий на компьютеризированную средневековую пыточную машину. Свирельников
прикинул, сколько может стоить эта дорогая, но совершенно бесполезная игрушка, и понял:
куплена она явно не на те деньги, что он каждый месяц присылал с водителем в двух конвертах
- для Тони и для дочери.
Но самым интересным в Алениной комнате оказалось другое: в постели под одеялом
лежали рядышком, по-супружески, пышноволосая кукла Барби, которую он давным-давно
привез дочери из Америки, и отечественный пластмассовый крокодил Гена. С ним лет пять
назад приперся на день рожденья к племяннице временно завязавший Федька и с удивлением
обнаружил, что, пока он пил, Алена выросла - ив куклы больше не играет.
Оказывается, играет! В "куклограммы"...
"Куклограммы", как и почти все в их бывшей семье, придумала Тоня. Это была довольно
оригинальная воспитательная мера. Допустим, если Аленка перепачкалась во время гулянья,
Тоня могла вообще ничего по этому поводу не сказать, но, войдя в свою комнату, дочь
обнаруживала на тумбочке пластмассового поросенка с чернильными пятнами на пятачке. А
Михаил Дмитриевич, к примеру, пробудившись утром в состоянии тяжелой похмельной
самоутраченности, находил возле своих тапочек пьяного зайца с бутылкой виски под мышкой,
позаимствованного из коллекции Валентина Петровича. Однажды, кстати во время романа с
Эльвирой, жена подложила ему под подушку голую куклу...
Но смысл этой "куклограммы", адресованной Аленкой матери, стал окончательно
понятен, когда он вошел в бывшую их семейную спальню: югославский диван приглашающе
разложен и застелен свежайшим, пахнущим лавандой бельем. Настроение у Свирельникова
окончательно испортилось. Дело в том, что полноценной супружеской кровати, как это ни
смешно, у них, кстати, никогда не было - брачным ложем служил вот этот диван, который
жена каждый вечер раскладывала и застилала, а по утрам складывала, убирая белье в тумбочку.
Когда в последний раз, полгода назад, Михаил
...Закладка в соц.сетях
