Жанр: Драма
Подземка
...т. Но стоило
встретиться с ее братом, побеседовать с глазу на глаз, и оказалось: хорошо, приходите хоть
завтра. Однако чтобы прийти к такому решению, в душе Тацуо - хоть он и не вымолвил ни
слова - поборол много сомнений.
Насколько это непросто - показывать постороннему человеку страдающую тяжелым
недугом сестру. Можно, конечно, самонадеянно попытаться и представить. Даже помимо
того, что я ее увижу - наш разговор превратится в интервью, станет частью книги, в
конечном итоге - попадет на глаза людей. Уверен, близким непросто пойти на такое. В этом
смысле я как писатель чувствую большую ответственность, когда пишу эту главу.
Ответственность перед родителями Сидзуко и перед самой пострадавшей. Но, прекрасно
понимая все противоречия, перед тем как писать, я хотел непременно встретиться с самой
Сидзуко. Как бы подробно ни поведал обо всех событиях ее брат, пусть даже она сама не
может говорить, писать о живом человеке без непосредственной встречи было бы
некорректно. Иными словами, пусть ответом мне будет молчание - я все равно непременно
хотел взять интервью у Сидзуко.
Однако по пути в больницу я переживал. Смогу ли я взять интервью, при этом не
причинив никому боль?
На следующий день, когда я садился за стол, меня по-прежнему трясло. Остается лишь
как есть записать то, что я чувствовал в тот момент. Надеюсь, я никого не обидел. Думаю,
если я смогу умело передать свои чувства, это никому не повредит.
Уже стоял декабрь, все вокруг окрашивалось в зимние цвета. Будто осень кто-то
подталкивал в забвение. Ветви дерева гингко в саду святилища сбросили листья; их крошили
подошвы сновавших туда-сюда людей, и холодный ветер уносил эту желтую, похожую на
яичный порошок крошку. Год подходил к концу. Делать эту книгу мы начали в декабре
прошлого года. Выходит, уже год трудимся. Сидзуко Акаси была нашим шестидесятым
собеседником. Но, в отличие от всех предыдущих, она не могла выражать свои мысли словами.
По случайности в тот самый день на далеком острове Исигаки был арестован
находившийся в бегах Ясуо Хаяси. Единственный из команды исполнителей газовой атаки в
Токийском метро, кого еще не поймали, человек, которого звали "машина убийств". Это он
проткнул на станции Акихабара линии Хибия три пакета с зарином, взяв на душу грех за смерть
восьми и те или иные увечья двух с половиной тысяч человек. В шестом часу я направлялся в
больницу, читая вечерний выпуск газеты с этой новостью. По словам признавшегося полиции
самого Хаяси, он устал от долгой жизни в бегах.
Новость об аресте Хаяси переполнила меня чувствами. Я уже встретился с большим
количеством людей, которым этот страшный человек, проткнув пакеты с зарином, нанес увечья
или во многом изменил жизнь, и я старался как можно подробней записать их рассказы о
пережитом. Многократно перечитав документы, я как можно реальнее воспроизвел в голове его
действия. Один за другим я объединил и синхронизировал его поступки и действия
пострадавших.
Естественно, от поимки Ясуо Хаяси жизнь этих людей в прежнее русло не вернулась.
Потерянное и отобранное 20 марта 1995 года вернуть уже невозможно. Но ставить точку в этом
деле необходимо, и арест Хаяси стал одним из его финальных аккордов.
Обычно нужно радоваться поимке последнего преступника, но не тут-то было. На самом
деле тело сейчас покинули силы, и я ощутил какой-то вакуум. Может, наоборот, - пронеслась
мучительная мысль - сейчас и начнется новая борьба. Похоже, в ходе долгого процесса взятия
интервью у меня постепенно возникла привычка судить о вещах, видя все глазами
пострадавших. Ничего похожего на радость во мне не бурлило. Лишь мало-помалу, как горькие
желудочные спазмы, подступали горечь и безымянная пустота.
Указать название больницы, в которой лежит Сидзуко, и ее адрес я не могу.
Вдобавок к тому, имена Тацуо и Сидзуко - вымышленные. Как я уже говорил, это
жесткое пожелание родственников, которые не хотели огласки. Хорошо, если вы меня
понимаете.
Дело в том, что однажды репортеры прорвались в эту больницу без разрешения,
навязчиво пытались взять у Сидзуко интервью. Ее это привело в шок, и успешная программа
реабилитации оказалась отброшена на несколько шагов назад. Не говоря уже о беспокойстве,
причиненном больнице. Тацуо был озабочен этим происшествием больше всего.
В августе 95-го Сидзуко перевели на реабилитационный этаж. До тех пор, пять месяцев
после инцидента, она лежала в реанимационном центре другой токийской больницы, главной
целью и функцией которого было спасти жизнь пациента. До реабилитации ей было еще
далеко.
В первой больнице врач усомнился, сможет ли она осилить кресло-каталку. Прикованная
к больничной койке, она лежала почти без сознания. Не открывались глаза. Не двигались
мышцы. Однако после перехода в нынешнюю больницу темпы ее восстановление превзошли
все ожидания. Сейчас она, подталкиваемая сзади медсестрой, ездит на прогулку по корпусу
больницы, способна на незамысловатую беседу. Такой прогресс только чудом и можно назвать.
Однако память почти вся утеряна. Вспомнить, что было до происшествия, сейчас она не
может. Лечащий врач считает, что по умственному развитию она соответствует уровню
ученицы начальной школы. Однако что это конкретно за "уровень", если честно, Тацуо не
знает сам. По правде, мне тоже это непонятно. Что это - проблема общего уровня ее
мышления? Или проблема нервных синапсов? Сейчас можно сказать следующее:
- часть функций ее мозга утрачена;
- смогут они восстановиться в будущем или нет, неизвестно.
Иного ответа пока нет.
Что касается событий, произошедших вокруг нее после инцидента, многие она помнит, но
некоторые забыла. Что она помнит, а что забыла, не может предположить даже Тацуо.
Левые нога и рука почти неподвижны. Особенно нога. Когда парализована часть тела,
возникает немало проблем.
Прошлым летом, чтобы распрямить согнутую левую ногу, пришлось делать операцию -
резать сухожилие. Это жесткая операция, сопряженная с сильными болями.
Принимать пищу ртом она до сих пор не может, пить - тоже. Язык и челюсть двигаются
плохо.
Обычно мы даже не замечаем, как сложно и при этом машинально двигаются, выполняя
разные функции, наши язык и челюсти во время еды. И вот только лишившись такой
двигательной способности, мы впервые с болью в душе понимаем всю важность и хрупкость
этих функций. Сидзуко сейчас как раз в такой ситуации.
Она может есть только жидкие продукты, вроде йогурта или мягкого мороженого.
Долгосрочные упорные тренировки сделали это возможным. Кисло-сладкий клубничный
йогурт - ее лакомство. Хотя, к сожалению, почти все питательные вещества она получает
через трубку в носу. На горле остается след воздушного клапана, когда она была подключена к
аппарату искусственного дыхания. Это отверстие сейчас закрыто круглой металлической
крышкой диаметром 1 см. Бесстрастное напоминание о том, как она подошла вплотную к
холодному смертному пределу, и смерть отступила.
Брат медленно выкатил из палаты кресло-каталку с Сидзуко и направился в холл. Щуплая
женщина. Коротко подстриженные волосы. Лицом похожа на брата. Выражение лица смутное,
но на щеках слегка проступает румянец. Цвет лица совсем неплохой. Глаза слегка сонные.
Выглядит так, будто едва проснулась, но и только. И если бы не трубка в носу, в ней с трудом
можно признать человека с аномалиями в организме.
Оба ее глаза и веки открыты не полностью, но если присмотреться, в них сверкает
искорка. Маленькая, но очень яркая. Первое, на что я обратил внимание, - на это отчетливое
свечение. Несмотря на болезнь, само существо Сидзуко не отразилось в моих глазах болью,
пожалуй, из-за силы этого свечения.
- Здравствуйте, - говорю я.
- Здравствуйте, - отвечает Сидзуко.
- Ауйее, - доносится до меня ее голос.
Я кратко представляюсь. Брат добавляет недостающее. Сидзуко кивает. Ее заранее
известили о моем визите.
- Спросите что хотите.
Я колеблюсь. Что у нее спросить?
- Кто вас постригает? - спрашиваю я.
- Медсестра, - возвращается в ответ.
- Ейеа, - если быть точным.
Но с учетом контекста можно сразу догадаться, о ком речь. Отвечает быстро. Без
колебаний. Видно, что мозг ее работает в полную силу. Просто язык и челюсть не поспевают за
ним.
Первое время Сидзуко держалась напряженно, кажется, стеснялась меня. Точнее, я сам
этого не ощущал, но, по словам брата, она на себя не походила.
- Ты чего сегодня стесняешься? - подтрунивает брат. Но если подумать, разве не
естественны напряжение и стеснение молодой женщины перед посторонним незнакомым
мужчиной, бросающим взгляд на ее ущербное тело. Если честно, я и сам переживал.
Перед тем как решиться на интервью сестры, Тацуо спросил ее:
- Писатель Мураками хочет написать о Сидзуко в книге. Что ты думаешь на этот счет?
Ничего, если я ему о тебе расскажу? Не будешь против, если он приедет сюда?
- Хорошо, - ясно ответила она.
Первое, что я почувствовал, беседуя с ней, - четкое разделение между "да" и "нет".
Скорость ответов - моментальная. Думаю, такое школьникам не под силу. Она верно судила о
многих вещах. Отвечала почти без заминки. Но при этом стеснялась. И это естественно.
Я поставил в прихваченную с собой желтую вазу желтый же букетик цветов - подарок
Сидзуко. Яркий такой желтый цвет. Почему желтый? Не хотел дарить то, что обычно дарят,
навещая больных. Думал подарить цвет, хоть немного придающий жизненных сил. Но, к
сожалению, она не разбирает цветов. Днем она видит только ярко освещенные предметы. Ее
зрение сильно пострадало.
- Еоиайу (не понимаю), - сказала она, покачав головой. Но после того как букет
оказался на столе, как минимум для меня комната стала немного теплее. Хорошо, если эта
теплота передастся воздухом телу Сидзуко.
Поверх пижамы на ней был розовый хлопковый халат, застегнутый до горла на все
пуговицы. На коленях лежало тонкое одеяло. На плечи накинут платок. Окрепшая правая рука
согнута. Тацуо все время был рядом, время от времени он пожимал и гладил эту руку. Похоже,
так они поддерживают не передаваемое словами близкое общение.
Волосы Сидзуко по бокам торчали - такое бывает, когда долю лежишь в постели.
Медсестры расчесывают ее, но такова проблема коротких волос после сна - чеши их, не чеши,
на место не лягут.
- До сих пор она говорила отдельными словами, - улыбаясь, сказал Тацуо. - Мы
понимали ее речь сравнительно легко. Но в последнее время она пытается говорить длинными
фразами, и вот тут будет сложнее. Сознание восстанавливается, но рот за ним не поспевает.
Я же не могу разобрать и половины ее речи. Лучше всего это удается брату, которого в
этом умении превосходят только медсестры, проводящие подле нее целые дни.
- Все медсестры в этой больнице молодые, активные и вежливые. Склоняю перед ними
голову, - говорит брат. - Они же хорошие люди, правда?
- Ооийе йуи.
Брат говорит мне, что Сидзуко злится, когда он ее не понимает.
- Причем не отпускает домой, пока не пойму. Так же, Сидзуко?
Молчание... Видимо, стесняется.
- Эй-эй, чего стесняться? Сама же говорила. "Не отпущу, пока не поймешь", - смеясь,
подтрунивает Тацуо.
Вот уже смеется и Сидзуко. На лице такая широкая улыбка, что, кажется, шире не бывает.
А может, это потому, что лицом своим она владеет не до конца. В конечном итоге получается
только так. Но я представляю, что и раньше она улыбалась похоже. Почему? Эта улыбка ей
идет. И я подумал: очень давно, когда они были детьми, брат подтрунивал над сестрой, а она и
тогда смеялась так же.
- И как, вы поняли? То, что она тогда говорила? - спрашиваю я у брата.
- Нет, так все и закончилось, - отвечает он, и смеется. Она тоже смеется. Но тихо. - Но
это ладно, в последнее время она научилась контролировать чувства. Еще недавно собираюсь
домой, а она требует, чтобы не уходил, плачет и злится. Приходилось тут же на месте
устраивать внушения - постепенно перестала канючить. Говорю ей: представь, не вернусь я
домой, что станет с детьми? Тогда не только ты, но и они будут грустить. Со временем она
прониклась, и это - прекрасный прогресс. При том, что когда она остается в одиночестве, ей
очень грустно.
Молчание.
- Поэтому я старался почаще ходить в больницу, побольше проводить времени с
сестрой.
Однако для Тацуо поездки в больницу даже через день - дело нелегкое. Он ездит на
машине, и на дорогу в одну сторону уходит около пятидесяти минут. Фирма разрешила
пользоваться машиной после окончания рабочего дня. Начальство знает о его постоянных
поездках в больницу к сестре. Тацуо за это признателен.
Вечером, когда работа окончена, Тацуо едет в больницу. Около часа проводит с сестрой:
разговаривает, берет за руку, кормит йогуртом, тренирует речь. Затем понемногу
восстанавливает утерянную память о прошлом: "Помнишь, как ездили туда-то... делали то-то".
- Потерять память о семье - это как часть тела отрезать. Горше некуда. Рассказываю ей
старые истории, а у самого временами невольно дрожит голос. Сестра спрашивает: "С тобой
все в порядке? "
Свидания в больнице разрешены до восьми, но для Тацуо делают исключение.
Напоследок он собирает грязные вещи для стирки и опять возвращается в фирму. Там оставляет
машину, пять минут идет пешком до метро и с тремя пересадками возвращается домой. В
электричках проводит чуть больше часа. Когда приходит домой, дети уже спят. Для такого
семьянина, как Тацуо, очень печально, что времени на детей просто нет. Подобная жизнь
длится уже год и восемь месяцев. Будет неправдой сказать, что он от нее не устал. Сколько она
еще продлится, не скажет никто.
На обратном пути из больницы, сжимая руль машины, Тацуо сказал:
- Травма в результате аварии - еще куда ни шло. У каждой аварии есть свои резоны,
свои причины. Но как подумаешь, что виной всему такое бессмысленное, такое дурацкое
преступление... Руки опускаются.
Он слегка кивнул и на время замолчал.
- Подвигайте правой рукой, - прошу я Сидзуко.
Та шевелит пальцами. Видимо, через силу - пальцы двигаются медленно. Они то
сжимаются в кулак, то распрямляются в ладошку.
- А можете пожать мне руку?
- Хорошо, - отвечает она.
Я кладу четыре пальца своей руки на ее маленькую - совсем как у ребенка - ладонь.
Пальцы тихонько смыкаются - совсем как лепестки засыпающего цветка. Теплые, пухловатые
пальцы молодой женщины. Они куда сильнее, чем я предполагал. Сидзуко некоторое время
сжимает мою руку. Сжимает, словно ребенок держит важную вещь, доверенную ему
родителями. В ее руке чувствуется отчетливая мысль. Ей явно что-то нужно. Но, скорее всего
- не от меня. От "того другого", кто за мной. Но "этот другой" должен пройти долгий путь,
чтобы непременно в меня вернуться. Извините за непонятную фразу. Просто мне так
показалось.
Наверняка нечто из ее головы рвется наружу. Я почувствовал. Нечто очень важное. Но
выпустить его толком не удается. Способы и силы, которые могут выразить это, пусть на время,
но утеряны. И это нечто существует внутри нее, в некоем месте - живо-живехонько. А ей
лишь остается, сжимая чью-нибудь руку, тихонько взывать: "Оно там! "
Она долго-долго не отпускала мою руку.
- Спасибо, - поблагодарил я, и пальцы медленно и тихо распустились.
- Если проводить день за днем у постели, прогресс выздоровления почти незаметен -
все протекает крайне медленно. Но если посмотреть в перспективе, она поправляется
однозначно. Не будь этих изменений, каждый день превращался бы в пытку. Кто как, а я бы не
вынес. Хотя уверенности в том, что не вынесу, у меня нет. Однако в Сидзуко есть сильное
стремление скорее поправиться. Я это чувствую. Это стремление поддерживало меня до сих
пор.
Врачи реабилитационного центра не могут не оценить ее отчетливую волю и
выносливость.
- Она никогда не говорит "тяжело", "устала", - продолжает, сжимая руль, Тацуо. -
После перехода в эту больницу ежедневные занятия велись все год и три месяца. Она
тренировалась двигать руками и ногами, говорить, помимо этого выполняла под контролем
врача другие упражнения для восстановления разных функций. Даже посторонним взглядом
заметно, что это непросто. Требуются неимоверные усилия и терпение. Наверняка давят всякие
мысли. Но на вопрос врачей и медсестер "устала? " она ответила согласием всего три раза.
Всего три!
Именно это позволило ей восстановиться до такой степени, утверждает весь персонал.
Пока она первые несколько месяцев лежала без сознания, подключенная к аппарату
искусственного дыхания, врачи считали, что восстановление невозможно, хотя вслух этого не
говорили. О том, что она сможет говорить, даже не мечтали.
- Что вы хотите сделать, когда поправитесь?
- Уееий.
Этого мне не понять.
- Путешествовать... да? - подумав, спрашивает брат.
- Да, - отвечает она и кивает.
- А куда хочешь поехать?
- И-нии-ан.
Это было сверх понимания. Но, попробовав несколько неудачных вариантов, пришли к
выводу, что речь идет о Диснейлэнде.
- В смысле - Диснейлэнд? - задает вопрос брат.
- Да, - отвечает она и уверенно кивает.
Если честно, связать между собой "путешествие" и "Диснейлэнд" непросто. Мы -
живущие на территории Большого Токио мы - поездку в Диснейлэнд путешествием не
считаем. Но если предположить, что у нее в голове отсутствует осознание расстояния между
"здесь" и "Диснейлэнд" (причем так оно, по-видимому, и есть), то "поездка в Диснейлэнд"
представляется "путешествием в неизвестность". Соберись мы сейчас в Гренландию - что мы,
в принципе, о ней знаем? Но если по существу, ей добраться до Диснейлэнда труднее, чем нам
поехать в самую дальнюю точку мира.
Дети Тацуо (восемь лет и четыре года) прекрасно помнили прежние поездки в Диснейлэнд
с Сидзуко, и каждый раз, приходя в больницу, рассказывали ей о тех поездках: как им был
весело. Так Диснейлэнд стал для нее символом "свободы и выздоровления". Но помнит ли она
сама о тех поездках, не знает никто. Это может быть воспоминание, уже внесенное извне. Ведь
она не помнит даже свою комнату в доме родителей.
Однако пусть это реальность или фантазия, в ее сознании существует однозначный образ
Диснейлэнда. Я могу ощутить его совсем рядом, но что конкретно представляет собой этот
образ, неизвестно. Моя бы воля - хотел бы я его увидеть ее глазами. Но это, естественно,
невозможно. Увидеть его может лишь одна Сидзуко.
- Хотите съездить в Диснейлэнд всей семьей? - спрашиваю я.
- Да, - ясно отвечает она.
- С братом, его женой и детьми? Она кивает.
Тацуо говорит, обращаясь ко мне:
- Только нужно прежде хоть немного научиться кушать и пить ртом, чтобы удалить из
носа трубку. Тогда и съездим всей семьей на машине.
Затем берет Сидзуко за руку.
- Хорошо бы поскорее, - говорю я Сидзуко.
Она опять отчетливо кивает. Ее глаза обращены ко мне, но видят "того другого", что на
той стороне.
- На чем ты хочешь покататься в Диснейлэнде? - спрашивает Тацуо.
- Оуэ-оуэ.
- Роллер-костер? - перевожу я.
- "Космическая гора"! - восклицает Тацуо. - Точно! Ты у нас такие аттракционы
любишь.
Напоследок я еще раз пожал Сидзуко руку.
- Можно еще раз пожать вам руку? - спрашиваю я.
- Да, - четко отвечает она.
Подойдя к креслу-каталке, протягиваю руку, которую она жмет сильнее, чем в первый раз.
Долгое рукопожатие - будто она пытается передать мне что-то еще более важное. Мне давно
не жали руку с такой силой.
Еще долго оставалось у меня ощущение этого рукопожатия: и по дороге из больницы
домой, и уже дома. Словно память о тепле на солнцепеке в зимний полдень. Если честно, оно со
мной и по сей день. Может, сохранится и дольше. Сидя сейчас за письменным столом, я
чувствую, как это тепло помогает мне. И кажется, будто все, что я должен написать, собрано в
этом тепле. "Того другого", на которого смотрела она, я воспринимаю как своего. Я
машинально слежу за ее взглядом. Но вижу лишь голые стены.
В тот вечер, перед посещением больницы, я думал, что должен ее воодушевить. Затем
размышлял над тем, как я смогу это сделать. Считал, что просто обязан. Но это оказалось
лишним. Даже не стоило задумываться. В конечном итоге наоборот - воодушевила меня она.
Работая над черновиком, я серьезно задумываюсь: что же это такое - "жить"? Спустя
время и передо мной встал этот "фундаментальный вопрос". Если бы я оказался на месте
Сидзуко, смог бы сохранить так же крепко, как и она, волю к жизни? Есть ли у меня
соответствующее мужество? Есть ли у меня терпение? Смогу ли я так же крепко и пылко
пожимать чью-либо руку? Спасет ли меня любовь людей? Не знаю. Нет, честно - уверенности
у меня нет.
Многие люди в мире ищут спасения в религии. Однако если религия доставит им боль и
лишения, куда тогда обращаться за помощью? Беседуя с Сидзуко, я несколько раз пристально
всматривался ей в глаза. Что сейчас видят ее зрачки? Что сейчас освещает их луч? Когда она
поправится и сможет говорить, я хочу непременно спросить ее об этом: "Что вы тогда видели?
"
Нет, это будет позже. Первым делом - Диснейлэнд. Путешествие в Диснейлэнд. Что ни
говори, это и станет отправной точкой.
Полиция так ничего и не усмотрела за комизмом
"Аум Синрикё".
Юдзи Накамура (адвокат, 1956 г. р.)
Адвокат Накамура называет себя "адвокатом вроде земского врача". Его офис
расположен рядом со станцией Матида линии Одакю. Очень светлое и аккуратное помещение,
несколько адвокатов работают в своих кабинетах, им помогают молодые секретарши. В
атмосфере офиса ничего надуманного и броского. Такая атмосфера как нельзя лучше
подходит г-ну Накамуре. Ему сорок лет, но благодаря очень живым глазам он выглядит
моложе.
"Я берусь за разные дела. Начиная с разводов, вплоть до проблем с зарплатами
служащих. Определенной специализации у меня нет, - улыбается он. - Не тот тип
адвоката, что стремится к идеалу, простой обычный человек. Не поймите превратно", - с
первых минут встречи пытается сказать мне Накамура-сан.
Я сдавал экзамены на адвокатскую степень вместе с Сакамото . 39-й выпуск . Из
десяти групп я был в восьмой, Сакамото - в девятой. Токийцы составляли 4 звена (всего 27
человек), и в этой группе я оказался вместе с Сакамото. Это была наша первая встреча.
Сакамото стал адвокатом, желая быть похожим на Ральфа Нэдера . У меня таких высоких
стимулов не было. Я просто не хотел становиться "частью коллектива", а мечтал делать то, что
хочу. Эта шальная мысль и привела меня в адвокаты.
Но даже при этом путь к лицензии адвоката тернист. Пришлось попотеть. Несколько лет
не мог поступить, затем учился... Я одного возраста с Сакамото. Поэтому до экзамена на
адвоката нам обоим пришлось несладко (смеется).
И вот все полтора года стажерского срока буквально ел с ним из одного котла. Но и после
получения адвокатского статуса мы проводили вместе всякие совещания. Нас было десять
человек. Каждый рассказывал о выполняемой работе, исследуемой теме. Сакамото был очень
занят и часто пропускал совещания - ему тогда как раз доверили работу по Закону о
религиозных корпорациях . Мы все поехали в Йокогаму, в Китайский квартал, где, сидя
вокруг одного стола, устроили свой "мозговой штурм". У Сакамото были давние связи в этой
области.
Характер у него, можно сказать, открытый и веселый. Но при этом он был очень ироничен,
ничего не принимал как данное. Всегда обладал собственным мнением. С одной стороны, судил
о вещах критически, с другой - умел придираться к словам. Вот что можно о нем сказать.
Будь то объединенная церковь или "Аум Синрикё", вы взялись за трудную и невыгодную
работу?
Пока я общался с ним, за ним такого не замечал. Наоборот, всплывали какие-то алчные
мотивы. Уговаривал всех пойти в караоке-бар с девочками - ну и тому подобное. Вроде как:
пойдешь к пяти вечера, уложишься в две тысячи иен (смеется).
Если честно, у Сакамото нет имиджа рьяного адвоката, реформатора человеческих прав.
Ни к какой из партий он не принадлежал. Обычный человек. Как и я, был не против вполне
естественных человеческих желаний, может, даже хотел чуточку больше других. Но понимал
предел собственных возможностей, и куда серьезнее и реалистичнее задумывался о своих
поступках и миссии.
Адвокатская контора "Йокогама", в которой он работал, считалась реформаторской, и с
давних пор занималась трудовыми конфликтами. Сейчас все иначе, и они ведут не только
производственные дела. Если судить с высоты прошлого опыта разбора трудовых конфликтов
или ложных обвинений, приходилось остро противостоять полиции, с точки зрения которой
контору можно было причислить к разряду "особых". Вот такое мнение сложилось о ней.
Особенно жестко пришлось столкнуться с полицией префектуры Канагава после
инцидента с прослушиванием главного штаба Компартии Японии, расположенного здесь же, в
Матиде. Едва унялись отголоски этого дела, произошел инцидент с Сакамото. В Ассоциацию
адвокатов входил лишь один служащий этой конторы, наоборот, ядром Ассоциации были
адвокаты из других офисов, но, несмотря на это, адвокатская контора "Йокогама" обладала
немалой силой, и привлекала к себе внимание полиции.
То есть, когда адвокаты этой конторы заявили в полицию о том, что Сакамото
похитили люди из "Аум Синрикё", те вполне могли их проигнорировать и сделать вид, будто
ничего не произошло?
Вполне возможно. Могло присутствовать искажение смысла. Жаль, что нельзя
подтвердить это непосредственно, но некоторым тертым журналистам по-свойски информацию
слили. В Управлении полиции говорят: такая вот это контора, - и поднимают левую руку. В
смысле, они - левые. А о причастности "Аум Синрикё" - ни слова.
Квартал Ёкодай - в ведомстве районного управления Исого и местные следователи на
первых порах действовали очень успешно. Быстро приехали и остальные спецслужбы. Но
доклад об этом до руководства полиции так, видимо, и не добрался. Связь между полицейским
управлением и следователями отлаженной назвать было нельзя.
Складывалось впечатление, что полиция "Аум Синрикё" опасной организацией не
считает. Это они признали позже сами. У них не было даже схемы структуры организации.
Если в Управлении безопасности нет структурной схемы, то, иными словами, на эту
организацию у полиции ничего нет. Поэтому когда мы в резуль
...Закладка в соц.сетях
