Жанр: Драма
Варшавка
...ренно устроился за столом, потеснив Жилина
на парах, и сказал, что пришел рассказать о событиях на фронтах и сообщить о
вытекающих из этих событий задачах бойцов и командиров батальона на сегодняшний
день.
После того как снайперы вырыли, а саперы обустроили землянку для Кривоножко, новый
комбат Басин остался в старой, обжитой. Вначале обидевшись на это откровенное
отделение, замполит быстро ощутил все преимущества своего нового положения. В его
просторной землянке теперь могли собираться не только политработники, но и агитаторы
и даже проходить партийные и комсомольские собрания...
Он, конечно, постоянно встречался с комбатом, многое они решали вместе, но у каждого
постепенно обособилась область деятельности. Все еще примеряя свое настоящее,
военное положение к своей гражданской работе, Кривоножке находил, что все, в общемто,
развивается правильно: наверху знают, что делают. Он снова почувствовал себя как бы
заведующим учебной частью школы. Он делает свое дело - организует учебный процесс,
контролирует его, сам проводит уроки, а директор занят общими вопросами, хозяйством,
подтягиванием провинившихся, ведет переговоры с вышестоящим начальством. В те дни
было приятно сознавать, что, если даже и ошибся в чем-нибудь, директор поправит и
даже возьмет ответственность на себя. Ну а если и потребует лишнего, так где бы ни
работал или ни служил человек, над ним всегда есть начальство, которое что-то требует, и
далеко не всегда эти требования совпадают с мнением подчиненного. Словом,
Кривоножко как бы очутился в привычном положении и работал не просто хорошо, а с
увлечением.
И здесь, в землянке снайперов, как в школьном классе, он знал, о чем будет говорить и
почему будет говорить так, а не иначе, и здесь, как в школе на уроке, у него была четкая,
ясная задача - повысить боевую активность бойцов и командиров батальона.
Устраиваясь поудобней на нарах, старший политрук поерзал и почувствовал, что сзади
ему что-то мешает.
- Итак, товарищи, какое на сегодняшний день положение на фронтах? - Весело, но с
нотками таинственности в голосе, как бы приглашая снайперов разделить принесенную
им радость, начал Кривоножко, рукой нащупывая мешающую ему жилинскую каску.
Замполит попытался отодвинуть ее, но она зацепилась за клапан плащ-палатки и не
поддавалась. - Надо сказать прямо, товарищи, положение на Сталинградском фронте не
может не радовать нас с вами и не повергать в уныние наших врагов. - В тот год в моду
входили старинные, торжественные слова, и Кривоножко в душе радовался, что ему
удалось ввернуть это самое "повергает". - Наши доблестные войска взяли город Калач.
Он посмотрел на ребят торжествующе и выжидательно. Снайперы в прошлой своей жизни
как-то не успели заинтересоваться, где же находится этот славный город. Даже донской
казак Жилин на несколько секунд задумался. О Калаче он слышал не раз, но зрительно
представить себе его расположение не мог.
Однако все поняли по настроению замполита, что взятие Калача - это большая победа, и
запоздало улыбнулись. Кривоножко вынул и разложил ученическую карту - сделать это
следовало пораньше - и показал, как складываются дела под Сталинградом,
Складывались они хорошо, и всем очень захотелось рассмотреть карту, и бойцы, оттесняя
Кривоножко, сгрудились над столом. Жилинская каска все сильней мешала замполиту, и
он, все так же весело и радостно рассказывая, достал ее из-за спины и, держа в руках,
перешел к изложению задач батальона. Эти задачи волновали поменьше, внимание ребят
рассеялось и, самый молодой - Засядько - стал смотреть на каску в руках замполита.
По-мальчишески нежное, румяное лицо Засядько с первыми, еще тонкими морщинками
вытянулось, и он перевел испуганный взгляд на Жилина. Помрачнел и Жалсанов, и только
прямолинейный Малков не изменился в лице. Он почему-то сердито спросил:
- Сегодня стукнуло?
Кривоножко тоже посмотрел на каску. Повыше того места, где на плакатных касках
изображалась алая звезда (на боевых ее не было), на фоне белой краски свежо блистала
выемка и росчерк от пули. И тут только Кривоножко, как, вероятно, и остальные, увидел
на лбу Жилина розовый рубец, какой наминает тесная кепка, и как-то заново увидел
нелюбимого им в прошлом Жилина - смуглого, чуть скуластого, с лукавыми темными
глазами.
Костя не изменил ни позы, ни несколько хмурого выражения лица, даже пальцем не
шевельнул. Он только слегка кивнул и сказал глазковские слова:
- Вот ведь как получается - под Сталинградом дела, обратно, на лад пошли, так он
здесь активность проявляет. - Он вздохнул и с грустью закончил:
- А мы помалкиваем. Головы вешаем.
- Да-да... - торопливо, чтобы рассеять внезапную неловкость, встрепенулся
Кривоножко. - Вот именно - вешаем головы.
Он начисто забыл все слова, с которыми пришел к снайперам. Ему мешала каска.
За время войны Кривоножко навидался и смертей, и ужасов, и пробитых касок. Этим его
не удивишь. Но говорить человеку, который час назад принял на себя смерть и считает это
вполне нормальным - говорить такому человеку то, с чем он пришел, Кривоножко не
смог. Тут требовались какие-то особые слова, особый, до трепета возвышенный настрой
души. Ничего этого замполит не припас и сказал совсем не по-военному:
- Вы уж постарайтесь, ребята. Настроение... понимаете ли, падает. - Он
заторопился. - Жилин точно сказал: головы вешать не нужно.
Он еще раз посмотрел на блестящую отметину, осторожно положил каску на место,
свернул карту с городом Калачом и ушел, испытывая странное успокоение и облегчение,
словно переступив некую внутреннюю черту.
Его не провожали. Ребята молча смотрели на Костю. Он закурил и, усмехаясь, сказал:
- Вот так вот, комсомольцы-добровольцы. Давай за работу.
Из притащенных Малковым ящиков они соорудили две двойных поясных мишени на
палках, потом заново, покрасили зубным порошком каски, перемотали на чистую сторону
бинты, которыми укутывали винтовки, и вышли на занятия.
Жилин заставлял строить снежные амбразуры, ползать в снегу, маскироваться в
кустарнике. Каждый раз, проверяя подчиненных, он недовольно крякал: даже в двухстах
метрах он находил замаскировавшихся снайперов в чистых белых маскировочных халатах.
Что-то их выдавало. Кажется, совсем сольются со снегом, а вот как-то повернешь
оптический прицел, по-новому упадет на них рассеянный свет, и на белом снегу ясно
очертится белая, но какая-то неживая фигура снайпера.
"Что ж за черт? - гадал Костя. - Ведь все по науке и согласно передового опыта, а
вот..."
Глава девятая
Пока ребята спали, северный острый ветер выжал из облаков последнюю влагу, и она
легла на леса и передовую легкой блестящей пудрой. К утру облака растеклись, мороз
заматерел и в небе засветились пронзительно чистые звезды.
Пулеметные очереди над окопами пролетали уже не со свистом, а со стоном.
Снайперы тщательно накрыли капюшонами маскхалатов каски, проверили оружие и
отстегнули третьи сверху крючки на полушубках - за пазухой можно будет погреть
правую, рабочую руку.
В траншеи шли молча. Малков нес двойную поясную мишень. Между передними и
задними ее стенками - пространство сантиметров десять - двенадцать. Если пуля
попадет в мишень, она пробьет обе стенки щита. И если совместить обе пробоины, то
можно определить направление полета этой пули, а оно выведет на место, где засел
стрелявший. Словом, все было продумано и сделано на высшем уровне, но особой веры в
эту теоретическую науку не отмечалось.
Молчаливые, хмурые, зашли в дзот, дождались, когда пулеметчики ушли на отдых, и
закурили. Из амбразуры тянуло холодом, по телу забегали мурашки. Рассвет креп, и
Жилин сказал:
- Пора. - Он строго посмотрел на Малкова к Засядько. - Напоминаю еще раз: понизу
идите торопко, но не слишком, а как начнется подъемчик к восьмой роте, шаг прибавьте и
высовывайте свою бандуру почаще, но аккуратно. Тут главное - аккуратность,
правдоподобность. Задача тут какая? Показать ему, что по траншее идет молоденький
парнишка и не слишком верит в опасность. Опасается, конечно, но верит, обратно же, не
слишком. Если он сразу не выстрелит, подождите полчасика, а потом обратно, но
высовывайте бандуру посмелее. Дескать, мальчишечка тот...
- Какой мальчишечка? - сердито спросил Малков.
Жилин удивленно посмотрел на него и рассердился:
- Ты что? Слушаешь или гав ловишь? Я ж тебе толкую: твоя мишень должна играть
молоденького бойца. Понял?
- Понял...
- Ну, раз понял... А, черт! Сбил... Словом, обратно, действуйте посмелее. В случае чего
пробоины ориентируйте на месте и направление наносите на стрелковую карточку тоже
сразу. По всем правилам. Как учили. И - немедленно ко мне. Все. Выполняйте.
Жалсанову Жилин отдал другой приказ:
- Ты, Джунус, карточки не жди: заметишь - стреляй сразу. Но только если заметишь. И
на меня не оглядывайся. Понял? - Жалсанов хмуро кивнул, и Костя буркнул:
- Иди...
Пока расходились по местам, небо на востоке из лимонно-желтого стало розовым. И снег
стал розовым, и дымы над немецкими невидимыми землянками тоже зарозовели, и даже
пролетевшая над передовой сорока показалась черно-розовой.
Костя пристроился к амбразуре дзота и положил винтовку так, чтобы ее дульный срез.
лежал как раз на внешней кромке амбразуры: в таком положении вспышка выстрела
станет почти незаметной. И траншеи противника, и кустарник на взлобке, где, как считал
Костя, таился вражеский снайпер, и все, что лежало перед ним, вчера было обезображено
оспинами разрывов и росчерками очередей и потому воспринималось как нечто
тревожное, желтовато-серое на грязно-белом. Сегодня же вся эта тревожность оказалась
необыкновенно красивой, торжественной, розовато-белой, ровно ухоженной, все время
вспыхивающей бесчисленными блестками - изумрудно-синими и ало-розовыми. И эти
крохотные быстрые вспышки мельтешили в глазах, мешали сосредоточиться, как бы
размывали предметы и приметы. Костя загрустил. "Черта лысого его здесь выследишь.
Рай, а не маскировка".
И все-таки, щурясь и приникая правым глазом к оптическому прицелу, через который, как
через бинокль, все виделось увеличение резким, Жилин постепенно начинал замечать
детали, разбираться в них.
В посеченном, перепутанном кустарнике, ровно и красиво припорошенном молодым
снегом, найти замаскировавшегося снайпера, конечно же, было невозможно. Вот почему
Костя, даже заметив в кустарниковом массиве как бы просеку - прямую и темную, -
поначалу не обратил на нее внимания. Но, неторопливо, обследуя бугор, он опять и опять
натыкался взглядом на эту темную полосу-просеку, пока не понял: по ней прополз на
огневую снайпер. Он затронул ветви, и снег - сухой, острый - осыпался.
Еще не веря своему выводу, Жилин внимательно проследил просеку до того места, где она
обрывалась, и сразу же увидел белое и в то же время чуть желтоватое пятно: голова
снайпера. Он тоже был в маскхалате и тоже натянул капюшон на каску. И винтовка у него
тоже была обмотана бинтами. Но выкатывающееся солнце вовсю играло блестками на
кустарнике, буграх и снежных наметах, а на капюшоне вражеского снайпера, на его
винтовке не было ни единой блестки. Белые, отдающие в желтизну, они были чуждыми,
неживыми в этой игре и переливах красок раннего, веселого и морозного утра.
Помимо своей воли Костя сразу же стал прицеливаться, чтобы снять снайпера, но тот
опередил Костю и выстрелил. Внизу и вправо, там, где и договаривались, раздался
истошный, рыдающий крик Засядько. Орал он на совесть, с переливами. Костя не стал
ждать, когда кончится эта комедия, опять выцелил снайпера, но тот дернулся и сник:
слева донесся звук выстрела. Стрелял, видимо, Джунус. Костя только добавил. Для
верности.
Засядько и Малков ввалились в дзот. и Малков возмущенно зашипел:
- Кто стрелял? Ведь вспугнули!
- Не вспугнули. Джунус его снял. Карточка где?
- Теперь уже не в ней дело...
- Давай-ка ориентируй пробоины, черти карточку. Видишь на кустарнике как бы темную
черту? Не видишь? Смотри через пробоины, а потом через прицел. Видишь? Вот там он и
кончился. Верно сориентировались.
- Ты смотри... - удивился Малков. - Верно.
- Вот то-то.
- А теперь домой?
- Погодим... Посмотрим, что дальше будет.
А дальше на передовую обрушился огневой налет - били минометы. Ребята сидели на
полу дзота, у стен и хоть в душе и мечтали, чтобы шальная мина не врезалась в жиденький
накат, все-таки улыбались и даже пересмеивались.
- Все! - решил Малков. - Одного уделали, а фрицы своим налетом расписку выдали:
мертвяка приняли.
И в самом деле, когда налет окончился, линия-просека в кустарнике стала гораздо шире.
Видно, санитары вытащили убитого или раненого снайпера.
Когда они возвращались, из землянок выскакивали бойцы и спрашивали:
- Убрали?
Ребята не отвечали, но по спокойному, умиротворенному их виду все понимали -
снайпера убрали.
Старшего лейтенанта Басина они встретили возле его землянки - он надраивал сапоги.
Выпрямился, улыбнулся и, протягивая руку, поздравил:
- Как говорят, с полем. Быстро. Думал, дольше будете возиться.
- Повезло, товарищ старший лейтенант. Всей придумки так и не использовали.
- А кричал у вас кто? Засядько?
- Он...
- Хороший голос. Прямо хоть в театр. - Снайперы засмеялись, а Басин посерьезнел. -
Слушайте, Жилин, я приказывал подобрать еще людей. Подобрали?
Все время разговора снайперы стояли вольно, а тут мгновенно подобрались и замерли:
разговор пошел серьезный.
- Никак нет, товарищ старший лейтенант. Оружия нет. Если б еще хоть пару
снайперских винтовок, можно было бы и четырех взять. И уж в крайнем случае нужно
хоть пару биноклей. Фриц пошел такой, что простым глазом заметишь не сразу.
Басин задумался и кивнул.
- Командиру полка я о вашей охоте доложил. Сейчас иду в тыл. Поговорю еще, а вы
подбирайте кандидатов.
- Есть подбирать кандидатов, товарищ старший лейтенант! Только если вы в тылы... Так
простите, товарищ старший лейтенант... Может, я что не так... но только... - Костя
вытянулся и выпалил:
- Товарищ старший лейтенант! Зайдите к Колпакову. Я был у них... видел. А? Товарищ
старший лейтенант?
Голос у Кости срывался, смуглое лицо потемнело - кровь прилила к щекам. Басин
посмотрел на него с интересом и поначалу даже недовольно, потом пожал плечами.
- Не знаю... может быть, и зайду.
- Ой, как бы здорово было! Так я сейчас передачку организую. Можно, товарищ старший
лейтенант?
Он был настолько простосердечен, что Басин не мог отказать - сам лежал в госпиталях и
понимал Жилина.
- Ну что ж... Давай.
Костя ринулся к командиру хозвзвода, вымолил у него фляжку водки в счет будущих
пайков отделения и кусок сала потолще, в середине которого еще теплилась живая
розоватость. От себя старшина передал еще и горсть сахара-рафинада. Когда Костя
забежал в землянку комбата, тот уже был готов к путешествию в тылы - в шинели, в
начищенных сапогах, свежевыбритый, пахнущий одеколоном. Он покачал фляжку на руке
и недовольно сказал:
- Разлагаешь своих подчиненных. Ведь не положено...
- Пусть уж лучше тут будет не положено... А там... Там пусть положат. Я видел... Знаю...
Пусть хоть по маленькой.
Басин припомнил свое лежание в госпиталях, глаза у него сузились, лицо посуровело.
- Ладно. Попробую. - Он сердито посмотрел на Жилина. - Балую я тебя, газосварщик.
Ох, балую.
Он развязал свой вещмешок и небрежно бросил туда сверток с гостинцем и фляжку.
Легли спать пораньше. Ребята быстро захрапели, а Костя опять думал о Марии, о том, что
не так они простились, как следовало. Он ясно представил ее милое округлое лицо с чуть
вздернутым носом, серьезные серые глаза н яркий полный рот. представил ее статную
темную фигуру на фоне белых сугробов и стылого и потому сероватого белья и вдруг
вспомнил то, что его подспудно волновало каждый раз, когда он вспоминал о Марии.
Белье! Белье, которое она бросила на слабо поблескивающий снег, когда пошла ему
навстречу! Это стылое сероватое белье начисто сливалось с сугробами, потому что
поблескивало точно так же, как и снег. Вот в чем дело: белье было в льдинках-блестках. А
их маскировочные халаты, их каски - гладкие. Они не блестят, на них нет снежинокблесток.
Потому и фриц попался - он казался неживым, чуждым на искрящемся, розовосвежем
снегу. Костя разбудил Жалсанова и спросил:
- Ты как фрица заметил?
- Хорошо, понимаешь, виден был. Сам удивился - снег молодой, все белое, он тоже
белый, а - видно.
- Все правильно. Все... Ладненько. Спи, с утра проведешь опыт.
Джунус заснул сразу, а Костя еще долго ворочался - думал.
Проснулся Жилин все равно раньше всех и побежал к комбату. Басин только что вернулся
с обязательной предутренней проверки передовой.
А-а, знаменитость, - сказал он весело я протянул руку.
Костя шагнул навстречу протянутой руке, настороженно поглядывая на Басина. Он был в
новом светлом свитере, воротник которого выпустил на гимнастерку.
И тут Костя увидел алый прямоугольник - "шпалу". "Шпала" торчала непривычно, в
окружении пятен от вынутых квадратов. Выходило, что старшему лейтенанту присвоили
новое звание - он стал капитаном.
Глаза у Кости вспыхнули - он всегда умел радоваться чужим радостям, - и он подумал:
вот и догнал Басин покойного Лысова. Наверное, какая-то тень проскользнула по его лицу
и капитан понял Жилина, потому что, принимая поздравления, сказал вроде бы небрежно,
но расчетливо:
- Это еще с курсов... за мной идет.. Вот и пришло. - Он засмеялся. - А приятно!
Костя тоже засмеялся, кивнул и подумал: капитан помнит неточности статьи и
подчеркивает, что не она повлияла на его повышение. Да так оно и есть, должно быть,
миролюбиво решил Жилин и опять улыбнулся, разделяя радость комбата.
- Так вот, Жилин, снайперку, пока одну, нам дадут. Бинокль тоже пока один я для тебя
выклянчил. У Колпакова был, ему много легче. Передачу отдал. - Комбат усмехнулся. -
Там, говорят, за ним ухаживает одна. Так что все в порядке. А вот насчет водки...
Если бы Басин сказал, что водку он выпил с другими, поздравлявшими его с новым
званием, Жилин не только бы не обиделся, а скорее пожалел бы, что передал не совсем
полную фляжку. За такое дело сам бог велел опрокинуть, и не по единой. Но Басин сказал
иное:
- А насчет водки все получилось не так. Оказывается, в медсанбате задержали всех
раненых из нашего батальона. Ну и сам понимаешь - не могу же я у одного побывать, а к
другим не зайти. Вот так и разошлось. Извиняешь?
Жилин не то что извинял. Он радовался. Радовался, что ему повезло на настоящего
командира, - ведь капитан Басин по всем самым жестким довоенным приметам
настоящий кадровый командир: умный, строгий, подтянутый и дело и людей знающий и
любящий. Но есть в нем еще и нечто от той удивительной гражданки, на которой многое
не так, как в армии (Жилин по молодости не знал армии тридцатых годов, когда жилось
именно так, как ему теперь нравилось).
В той гражданке начальник цеха, не говоря уж о мастере, мог и потребовать и поручиться,
но - на работе. А как только вышли за ворота цеха - там извините. Там иные обычаи и
понятия. Там ты можешь десять раз быть начальником, а в товарищи тебя не возьмут. Но
если ты человек, то и в цеху тебе и уважение и прощение твоих промашек - у кого их не
бывает, и за цехом ты человек свой, хоть в трамвае, хоть в застолье. Вот таким казался
Басин Косте Жилину. И он радовался этому.
И комбату нравился Жилин - насмешливый, независимый, ловкий и, кажется,
бесстрашный. Расчетливо бесстрашный.
"Настоящий рабочий парень, мастеровщина. Не знает - выучится, не умеет -
придумает. Даже на вид и то приятный".
- Ну вот, товарищ сержант, я тебе все и доложил. А ты мне что доложишь?
Костя рассказал о своих наблюдениях, и комбат посерьезнел.
- А что ты думаешь... вполне вероятно. - Прикинул что-то свое и решил:
- На охоту не выходить, опробуем маскировку вместе.
Когда Жилин ушел, Басин прилег и стал вспоминать вчерашний приятный день:
поздравления, беседы с командиром полка, в отделе кадров дивизии и медсанбат. Правда,
случилась и некоторая непредвиденная неувязка. Прощаясь с командиром медсанбата и
его замполитом, он встретился с молодой и, кажется, красивой женщиной, которая
приходила к Колпакову. Поглядывая на него весело и, пожалуй, кокетливо, женщина эта
попросила Басина взять ее на передовую.
Комбат не слишком удивился этой просьбе - и раньше, особенно минувшей тяжкой
зимой, женщины во множестве просились в строй. Призывали по санитарным,
связистским и иным не вполне строевым специальностям. Эта сразу попросилась в
повара.
- Готовить умею, а ваш наряд на кухню будет поменьше.
И это ее объяснение, да еще, конечно, белозубая (милая, но не робкая) улыбка
расположили Басина. Когда из рот посылали наряд на кухню, намерзшиеся на передовой
бойцы норовили прежде всего отоспаться и потому работали не слишком уж напряженно:
и мерзлую картошку половинили, и дрова рубили кое-как, только-только на подтопку, и
вообще... Не чувствовали себя хозяевами. И она знала это, а значит, знала и армию. Иметь
же на кухне лишнего человека, болеющего за дело, с которого можно спросить за это
дело, - очень и очень важно. Находясь в приподнятом и несколько расслабленном
состоянии, Басин сразу пошел с женщиной в четвертый отдел штаба. Там пообещали
провернуть ее призыв: люди понимали, что кухня - дело великое. Они знали, что там,
где рядом с армейскими поварами орудовали и женщины, кормежка бывала и наваристей
и, главное, вкусней.
Когда они расстались, Басин, как истый мужчина, поглядел ей вслед. Он не мог не
отметить, что этот его возможный боец, кроме всего прочего, обладает еще и отличной
фигурой. Припомнив ее веселый взгляд, сдержанную, чуть загадочную, даже, пожалуй,
хитроватую улыбку, усмехнулся: а чем черт не шутит, когда начальство спит... Ведь
хороша!
Басин не предполагал, что этот день на многие месяцы вперед в чем-то определял его
судьбу...
То, что он, получив звание, пришел в медсанбат к бойцам своего батальона, принес
фляжку и даже чуть пригубил с ними, стало для него лучшей характеристикой. И
медсанбатовцы и раненые много и долго рассказывали об этом дне, вырисовывая для себя
образ настоящего командира-единоначальника.
- Ведь что у нас получается, - убежденно говорил замполит медсанбата, - забота,
внимание к подчиненным стали как бы обязанностью политработников, а командиры
остались в стороне. - Замполит, видимо, тоже искал оправданий реформе - отмене
института комиссаров. - И если бы все поступали так, как этот комбат, дело пошло бы
много лучше.
Раненые рассуждали по-иному: поджал Верховный, вот и зашевелились. Может, и другие
вспомнят, как должны жить настоящие командиры, и вспоминали Чапаева.
- Тот ведь как говорил? "Я тебе в бою командир, а после боя приходи, я обедаю - и ты
садись, я чай пью - и ты со мной чай пей". И правильно! Потому что одно дело делаем.
О басинском поступке спорили, гадали, не подрывает ли такое поведение авторитет
командира-единоначальника, нет ли в поступках комбата опасного панибратства,
заигрывания с подчиненными. Но так или иначе, а дивизионная молва признала Басина
самобытным и перспективным командиром.
Сам Басин ничего не знал об этой молве, о своей славе. Он думал только о своих
батальонных делах. Поспав до восхода солнца, он вместе со снайперами вышел на занятия
и проверил жилинское предложение: маскировочные халаты и каски спрыснули водой
так, как спрыскивают хозяйки белье перед глажением, и вываляли в снегу. Снежинки
быстро примерзли к мокрому и поблескивали весело и затаенно. Басин откровенно
радовался.
- Ну молодцы, ну рабочий класс! И на войне рационализацию не забыли. - Он улыбался
широко и торжествующе - умел радоваться чужим удачам, но вдруг посерьезнел и
задумался. - А что ты думаешь, Жилин... Об этом стоит доложить - пусть и другие
пользуются.
Жилин так и не узнал, докладывал ли Басин по команде или нет, на следующий день его
неожиданно вызвали к замполиту.
В просторной, отрытой снайперами и обихоженной саперами землянке, пахло хвоей и
красками - на длинном столе лежали полосы бумаги (в батальон часто наведывались
журналисты из дивизионной и армейской редакций, и Кривоножко выклянчил у них
типографской бумаги-срыва). Замполит смело, даже чуть небрежно работал кистью:
"Каждому взводу - кочующую точку".
- Садись, Жилин. Нужен твой совет. - Он отложил лозунг и взялся за второй. - Вот
затеваем новое дело - кочующие огневые точки. Разумеешь?
- Смотря как понимать... - уклончиво ответил Костя, с легкой насмешливостью и
недоумением поглядывая на Кривоножко, - таким он его не видел.
Ни былой обиды, ни тем более прежней суровой озабоченности, сочетавшейся с
некоторой величественностью. Были деловитость и некоторая приподнятость духа:
человек делал интересное дело.
- Система, Жилин, получилась такая: загнал нас противник в норки, мы и сидим,
радуемся - не дует. А нужно сделать так, чтобы противник все время жил накаленным,
чтобы он лишился своей спеси. Для этого нужно думать и думать. Мыслить! Где взять
силы, чтобы прижать фрица? А разве у нас ее мало? Одних пулеметов сколько, но все
сидят и молчат. Так вот эту политическую и психологическую задачу можно решить
тактически: на каждый пулемет подготовить две, три, а то и четыре временных огневых
позиции. Вышел, пострелял или ответил на вражеский огонь и - в укрытие. В дзот!
Понимаешь? Каждый пулемет должен кочевать с одной огневой на другую, чтобы
противник не мог его засечь... как, например, во время разведки боем. Придавил он нас
тогда. А почему? Да потому, что по норкам сидели. А снайперы кочевали! Верно ведь? Вы
ведь каждый раз стреляете с новой позиции?
- Н-ну... почти всегда. Но дело - стоящее.
- Вот! На собраниях и так... в личных беседах все -то же говорят - стоящее дело, однако
сами вылезать из-под накатов не спешат. Побаиваются. Просят, чтобы днем их
прикрывали снайперы. Можно организовать взаимодействие? Как ты мыслишь? -
Жилин не спешил с ответом, и Кривоножко выпрямился и многозначительно сказал:
- Подчеркиваю - дело политическое. А ты кандидат партии и должен уметь думать.
- Это я понимаю... Прикрыть - прикроем.., Только в таком кочевье нужно бы порядок
навести. А то если кажд
...Закладка в соц.сетях
