Жанр: Драма
Варшавка
...опять свело. Не могу
идти дальше. Не могу - н все! Может, в тот час были какие-нибудь особые мысли - не
знаю. Не помню" Наверное, не было. Я еще каменная была...
Ну, когда фронт отошел, шепнул кто-то в сельсовете, что я у немцев работала... И что ты
думаешь? Может, и посадили бы, но только в тот час и пришла похоронка на мужа. Она,
конечно, раньше пришла, но пока мы в оккупации были, почта все сохраняла... И письма
его пришли, и похоронка... Вот и не знали, что со мной делать. А мне все равно было -
что б сделали, то б и сделали. Перенесла б. И даже похоронка ни добавила, ни убавила -
даже не заплакала. Это уж потом, как стала отходить, отмякать - тогда ревела. Крепко
ревела - жалела. Он хоть и выпивал, но не вредный мужик был. Не обижалась: руки не
поднимал, из дому не таскал... - Мария словно спохватилась, приостановила разгон -
об этом говорить даже с Костей не следовало. То - ее. Только ее... И дела до того нет
никому. - Ну а тут как раз пришла благодарность от наших за то, что я просьбу Гельмута
передала. И уж потом, когда я в себя пришла и когда стали набирать в армию, так я и
записалась... первая... Вот так-то... Возле армии я и отошла. И теперь иной раз поплачу, но
ведь я ж тоже не слепая, вижу, что кругом делается, понимаю... Мое горе... Что же... Оно и
есть горе, да мое. А одним горем не проживешь - еще и работать нужно...
Костя медленно шел к своей землянке, потом долго стоял у входа и курил, а когда вошел в
землянку, засветил гильзу-светильник, то увидел, что место его на нарах занято - там
спал артиллерист Рябов. Костя подбросил в гаснущую печь несколько поленьев и взглянул
на Кислова: "И этот к ней подсыпается. А может, она к нему - хозяйственный парень".
И, по-новому приглядываясь к Кислову, вдруг увидел, что мужик он - красивый.
Но это не очень взволновало Костю. Он почему-то вспомнил поразившие его слова
"сестринская могилка" и понял: все кругом мелко, все отступает перед той не известной
ему Зинкой и ее подружками, перед их ясными, может, так и не закрытыми глазами в той
сестринской могиле.
Он понял, зачем пришел Рябов, и, пристроившись на краю нар, уже думал об огневой
позиции их пушчонки, о путях ее отхода и о позициях своих снайперов. Артиллеристов
надо прикрыть как следует - они первый раз.
Глава семнадцатая
Проснулся он все-таки раньше всех, поворошил печь, подбросил дровишек, сбегал на
кухню и притащил теплой воды в котелке - побриться, а потом заорал:
- Ну, вы, добровольцы-москвичи! Кончай ночевать!
И пока длилась утренняя, несколько бестолковая, но стремительная суета, он все время
покрикивал, шутил и подначивал, успел побриться, осмотреть оружие и укорить Кропта за
то, что он не протер затыльник винтовки и тот тронулся легкой ржавчиной.
- Приложишься, а на халате - пятно. Не годится - у него тоже оптика, и, между
прочим, получше нашей.
Ни упрекать, ни подшучивать над ним за его отлучку никто не решался - не потому, что
командир, а потому, что такой уж он есть; на все находит время и ни в чем не меняется.
Но Костя не знал, что уже многое переменилось. На вечере Кривоножке Басин допек
Зобова, и тот решил отыграться и сказал:
- Ты, капитан, тут своих снайперов защищаешь, а они тебя же и обштопывают.
- Лихой народ, - согласно покивал Басин. Он уже понял, что Зобов устыдился и
выведет свои пушки на прямую наводку, сделает их кочующими. А это было главным. Все
остальное можно и перетерпеть. - Что они еще натворили?
- Ничего особенного. - Зобов кивнул на фельдшерицу. - У ее соседки отираются. Пока
ты моргаешь.
- Дурак, - спокойно сказала фельдшерица и придвинулась поближе к черноголовому
Мкрытчану.
Басин усмехнулся, глаза у него сузились, а Кривоножко отметил, что в зрачках метнулись
недоверие и боль.
- Настоящий боец нигде не теряется, - сказал капитан. - А снайперы - бойцы.
Зобов решил, что проиграл, - Басин не рассердился.
Утром Зобов вызвал Рябова и приказал ему готовиться к действиям на переднем крае.
Артиллеристы за две ночи подготовили огневую, обнесли ее снежным валом и облили его
водой.
Зобов думал, что Басин сам поинтересуется, что делается в полосе его батальона, но
капитан не поинтересовался. Хотел он того или не хотел, а он все время думал о Марии.
Теперь, после зобовского вторичного намека, он уже не сомневался, что Мария имеет
дружка, и его поначалу волновало только одно - кто этот счастливец. Но потом
постепенно он стал злиться на нее, упрощая свое отношение к ней, и оттого распалялся
все сильней. Он старался не проходить мимо кухни н все-таки проходил по нескольку раз
в день. Он пытался не смотреть на Марию, но когда она приносила ему еду, украдкой
следил за каждым ее движением, отыскивая в ней все больше привлекательных черт. И, по
странному закону, эта привлекательность оборачивалась ей же в укор - ведь если этой
милой, неяркой красотой пользовался кто-то другой, его же подчиненный значит, не
такая уж это и красота... Законченная эта красота, нечистая. И он, жалея ее, стал почти
ненавидеть и ее внимательные глаза, и ее статную фигуру с крепкой выпирающей грудью.
Только большие красно-серые рабочие руки неизменно вызывали в нем уважение и как-то
примиряли его с Марией.
В тот день, возвращаясь с передовой, он не выдержал и опять зашел на кухню, услышал
Мариин смех и заглянул в землянку. Там сидел снайпер Кислов и, ловко орудуя ножом,
резал примороженный, скользкий лук. Кислов вскочил, когда увидел комбата, а Басни,
сам того не ожидая, заорал:
- Какого черта здесь околачиваетесь? Почему не на огневых?
- Мы, товарищ капитан... - начал было Кислов, но Басин оборвал его:
- Марш в отделение!
Во рту пересохло, сердце стучало, и он все яснее ощущал всю глупость, всю
унизительность своего поведения. В своей землянке он бросился на топчан и долго лежал
ничком, стараясь загнать свои горячечные думы и желания поглубже и там удушить, но
понимал, что ничего из этого не выйдет.
Кислов примчался в землянку как ошпаренный и сообщил:
- Сержант! Капитан ругается, почему мы не на огневых.
Костя удивился - такого еще не бывало, но ответил спокойно:
- Когда надо - выйдем.
И они вышли как раз тогда, когда было надо, - артиллеристы уже начали выдвижение.
Рябов сам проверил, как видно окружающее через прицел, и, вздохнув, коротко приказал:
- Пошли! Лямки!
Пушкари впряглись в лямки, уперлись в сошники и щит и покатили пушку из кустарников
на огневую. Ствол пушки лег как раз на кромку оледенелого вала. Мягко, влажно лязгнул
затвор.
Небо висело низко, пахло весной - шла оттепель. Снайперы спустились пониже, к
траншеям, а артиллеристы, подрагивая не то от пронизывающего сырого, холода, не то от
страха перед неизведанным, таились в кустарнике. Когда снайперы замаскировались,
небо как будто поднялось - наступал декабрьский рассвет.
Жилин прикинул, сколько времени потребуется расчету, чтобы привести орудие к бою, и
выстрелил трассирующей пулей по дзоту противника, который очень уж надоедал роте
Мкрытчана и его соседу. Зеленый росчерк трассы сник в снегу под темной, почти
незаметной амбразурой.
Рябов спросил у наводчика:
- Понял?
- Так точно?
- Наводить под срез. - Рябов привычно набрал воздуха для длинной команды, но все,
что вмещалось в нее при обычной стрельбе, было уже сделано, и потому, стравливая
лишний воздух, просипел:
- Огонь!
Пушка подпрыгнула, плюнула желто-голубым языком пламени, и о мерзлую утоптанную
землю звякнула гильза. Рябов вскинул бинокль.
Снаряд попал па редкость удачно - прямо в амбразуру н разорвался внутри дзота -
амбразура выдохнула клубочек бурого, жесткого дыма. Рябов крикнул:
- Осколочным, прицел прежний!
Костя сразу оценил удачу Рябова, отметил умение наводчика и стал стрелять по еле
заметному бугорку в редком кустарнике - там, по расчетам и снайперов и пехотинцев,
находился наблюдательный пункт немецких артиллеристов. Рябов понял Жилина: "Не
трать, Рябов, лишних снарядов. Раз первый разорвался внутри дзота - живого там ничего
не осталось". И артиллеристы перенесли огонь по целеуказанию снайперов. Стрелял
расчет метко, работал быстро и четко, но с предполагаемым НП повозились - первыми
двумя-тремя снарядами разворотили земляную подушку и только одним, четвертым,
попали в амбразуру. Пятый снаряд почему-то дал перелет. Рябов не стал испытывать
судьбу, скомандовал "отбой", н пушка покатилась назад, в лощинку.
Противник ответил огнем не сразу - видно, отвык стрелять по внезапно появляющимся
целям. Мины ложились вразброс: должно быть, стреляющий был с крепкого похмелья и
не сразу вывел их на предполагаемую цель. а настоящая цель - пушка - уже катилась по
лощине. и артиллеристы - как мальчишки, возвращающиеся с ночного набега на
соседский сад, возбужденные, с пылающими щеками и с сумасшедшими, не то все еще
испуганными, не то радостными глазами - катили орудие быстро и дружно.
Басин слышал орудийные выстрелы, потом трескотню автоматов и завывание мин,
запоздалый перестук пулеметов, сразу уловил разнобой в действиях противника и
подумал: "А ведь он надломился... Порядка не чувствуется. - И уже накопленным
опытом, о котором и сам не подозревал, решил:
- Пора наступать. Сейчас его можно сломить".
Вечером Басина пригласил к себе старший лейтенант Зобов - он не хотел ударить лицом
в грязь перед пехотным командиром и потому стол подготовил отменный: повар подал
настоящего, фаршированного чесноком и салом зайца. Батарейные разведчики
специально ходили в ближний тыл на охоту - в тот год рядом с передовой развелось не
только много мышей, но и зайцев.
Сначала сидели мужской компанией, а потом приехала фельдшерица. Все зашумели,
обрадовались, потому что можно было поухаживать, за ней, блеснуть остроумием и даже,
может быть, потанцевать. Но ничего этого не случилось, потому что фельдшерица
привезла невероятную новость.
- Нам сказал надежный человек - из Москвы! - что скоро у нас будет новая форма, с
погонами.
Ей не поверили и даже как будто обиделись на нее - надо же, какие глупости
рассказывает! Может, еще золотые погоны придумает?
Старший лейтенант сразу уловил вспышку недоброго отношения лично к ней и попытался
вступиться, но фельдшерица небрежно оборвала его:
- Перестань! Все равно ничего путного не скажешь, потому что ничего не знаешь! - И
обратилась к командирам с очень милой, красящей ее улыбкой:
- А если я добавлю, что, говорят, мы будем называться теперь не командирами или
политработниками, а офицерами, так вы, наверное, полезете в драку? Впрочем, точно так
же, как и наши эскулапы полезли на этого самого москвича. Но он только улыбался и
говорил: "Не спешите, сами увидите".
Но командиры, похоже, не хотели становиться офицерами. Споря и доказывая каждый
свое, они бросали взгляды на фельдшерицу, которая загадочно улыбалась поглядывала на
них прищуренным, ласково-насмешливым взглядом - худенькая, с конопатинками на
вытянутом и тоже худощавом лице, со светло-каштановыми редкими, да еще коротко
подстриженными волосами, она по всем приметам не могла считаться даже хорошенькой.
Но лицо освещали темно-серые, большие и очень внимательные глаза. Когда мужчины
всматривались в эти глаза, то понимали - она все-таки хорошенькая и в ней что-то есть.
- Ну, чего вы шумите? - широко раскрыла она своп глазищи. - Что хорошего в
нынешней форме? Посмотрите на свои воротнички - смятые, грязные... Подворотничка
толком не пришьешь... А вспомните, как в кино выглядели офицеры с погонами! Приятно
посмотреть! Нет, как хотите, а я за то, чтобы форма была красивее. Она облагораживает.
Она заставляет следить за собой. А это подтягивает, делает мужчин - мужчинами. Вы
посмотрите на себя - сидит одна женщина, и никто даже не попытался поухаживать за
ней. Я не говорю о Зобове - от него ничего хорошего не дождешься: не мужчина, а моя
роковая ошибка, но ведь остальные... вы же молоды... Неужели настоящий офицер мог
позволить себе так относиться к женщине? - Она говорила и делала бутерброды с
тушенкой, угощая ими соседей, они смотрели на нее, краснея и понимая, что смешны, и
протест против возможного нововведения опадал. - Нет, что бы вы там ни говорили, а
я - за красоту. За мужественную красоту. И потом... этот самый москвич возразил нашим
эскулапам еще и так: армия, которая сумела совершить такой подвиг под Сталинградом,
которая заставила немцев драться в окружении, какое только бывало во всех воинах и по
ису времена, просто достойна новой формы. Ведь сама армия поднялась на новую
ступень...
- Насчет Сталинграда все верно, а посмотрите, что у нас здесь? Сидим... - недовольно
пробурчал замполит батареи - моложавый русый лейтенант: он был обижен тем, что
ему. политруку, при переаттестации присвоили звание лейтенанта.
- Смотрите не смотрите, а триста тысяч в колечке, - засмеялся один из командиров
взводов.
- Кстати, - сказала фельдшерица, - у нас там говорили, что радоваться должны прежде
всего политработники. Сейчас они как бы и не строевые, а то... офицеры! - она сделала
неуловимо изящный жест рукой, и глаза у нее блеснули весело и лукаво. - Ну, хоть
выпьем, что ли, товарищи... офицеры.
Замполит батареи хоть и потянулся чокаться, но на всякий случай пробурчал:
- Вы бы не так уж... определенно. Офицеры, знаете ли...
Но выпив, новость обсуждали уже поспокойней. Вон моряки, так и не сменили форму с
дореволюционных времен. И в Финляндии, как только выяснилось, что каски не лезут на
буденовки с острым шишаком на макушке, так и ввели ушанки. Забыли, какие ушанки
привезли на финскую? Прямо из магазинов, разноцветные, не войска, а партизанский
отряд.
Пока спорили, Басин думал о том, что слух об изменении формы и даже, возможно,
введении офицерских званий правдив. Скорее всего так и случится. Главное - это
влияние партии. Но с другой стороны, говоря о влиянии партии, ведь и сам Басин -
большевик. На какую должность его ни поставь, все равно он останется большевиком,
потому что не во внешних приметах суть, хоть они и важны, а в том, что есть в самом
Басине, в самом человеке, в его убеждениях, в его совести, в том, что можно назвать
идеологией, а можно определить и как главную его веру в справедливость и
неотвратимость будущего. Мелькнули слышанные еще в ранней юности в
Политехническом музее и читанные потом много раз сильные слова: "Мы открывали
Маркса каждый том, как в доме собственном мы открываем ставни. Но и без Гегеля мы
знали... - нет, тут что-то не так, какое-то иное слово, но не оно важно, важна мысль, -
знали мы о том, в каком идти, в каком сражаться стане". Вот в этом главная сила и
нерушимая крепость партии. Она в человеке, в его сути.
А внешние ее проявления? Что ж... И они важны и нужны, но ведь если разобраться как
следует, то что изменилось? Кто-то потерял свою личную, персональную, власть - и все.
А влияние партии все равно нерушимо. Кривоножко, конечно, теперь подчиненный, но
вровень с комбатом, но ведь сам-то комбат подчиняется замполиту полка точно так же,
как командиры рот подчиняются Кривоножко. Люди специализируются, расставляются
по своим местам, чтобы каждый делал свое дело как можно лучше. Ответственность
повышается, вот в чем Дело. Ответственность! Потому что армия действительно
становится кадровой. И каждый ее представитель - специалист.
Он еще подумал о том, что ведь поставь его, прошедшего школу парторгства, замполитом,
он бы тоже справился, а подучи Кривоножко, заставь его думать о всех строевых
премудростях ежедневно, ежечасно, и станет Кривоножко комбатом. Главное в том, на
каком месте человек больше всего даст. Даст, а не возьмет. У кого к чему способности, к
чему какая душа лежит.
А форма, офицерство, а может, и еще что-нибудь придумают - это все только
способствует делу, только помогает ему. Главное же вот в этом - учиться. Армия и в
самом деле стала не та, что год назад. Год назад, и даже в кадровой армии, такие, как
Жилин, скорее всего мешали бы - выбиваются из общего строя, нарушают порядок. А
война сама по себе самый страшный беспорядок, какой можно только придумать, и в пей,
в этой напасти, нужен не просто боец, а вот такой. как Жилин, - думающий,
чувствующий по-партийному.
Можно и не открывать каждый том Маркса, но нужно точно знать, в каком сражаться
стане. Но и этого мало - нужно хотеть сражаться, нужно уметь сражаться... Как же это
там дальше?.. Ах, вот в чем дело - перепутал. перепутал. Подзабыл. В первом случае про
Гегеля ничего не сказано. Там так: "Но и без чтения мы разбирались в том, в каком идти,
в каком сражаться стане". А дальше так просто великолепно: "Мы диалектику учили не
по Гегелю... (Вот где Гегель!) С бряцанием боев она врывалась в стих, когда под пулями
от нас буржуи бегали, как мы когда-то бегали от них". Сталинград показал - теперь мы
можем сказать: "как мы когда-то бегали от них". Теперь они бегают. И еще побегут!
Погоним.
Только вот учиться надо. А разве мы учимся? Сидим как кроты в земле, хорошо, что
Кривоножко правильно понял задачу - поднял людей и снайперы и кочующие огневые
точки, а теперь нот и орудия Но этого мало. Мало... Больше нужно, глубже, всесторонней.
Словом, как ни крути, а начинается новое время повой армии, которую подготовила
война, и она, эта армия, теперь, конечно же, не укладывается в старые рамки. Так что
офицеры будут... Будут, как символ ответственности за порученное дело. а все
остальное - так, рядом, потому что партийную сущность отменить нельзя - она в душах.
Теперь он уже рассеянно слушал задиристые рассуждения, не чувствуя вкуса, жевал
тушенку с сухарями - заяц и хлеб кончились, а посылать за хлебом некого. Фельдшерица
поднялась, поколдовала у печи, поставила чайник и, проходя мимо Зобова, мимоходом
провела по его волосам, скользнула рукой по шее и плечам. У Басина заныло сердце -
давно, очень давно он не знал такой ласки. С тех пор как родился первый ребенок, жене
стало не до ласки, а потом война.
Комбат огляделся. Вкопанная в землю амбарушка отдавала благородной патиной, висели
какие-то картинки, полочки с занавесками, и пахло не землей, а выстоянным деревом. И
стол был не сколоченный из ящиков, а настоящий, на хороших ножках, сделанных умелым
столяром. Да и сидел Басин не на нарах или скамье, а на табуретке На всем лежала та
особая, вроде бы и чуть небрежная, по милая, веселая женская забота - там марлечка,
здесь - расписная плошка... Басин остро позавидовал Зобову и сейчас же вспомнил
Марию.
Ну, почему, почему одним везет, а другим - ни капельки? Почему Зобова любит в
общем-то неплохая женщина, почему именно его, а не кого-нибудь другого - и
помоложе, и покрасивее, и поумнее, наконец, просто посмелее - Зобов, ин все-таки...
осторожный. Слишком осторожный.
Фельдшерица разлила остатки спирта и, затаенно посмеиваясь, словно подзадоривая,
сказала:
- Ну, раз вы будете офицерами, так нужен и офицерский тост. Может быть, припомнит
хоть кто-нибудь?
Она улыбалась, поглядывая вокруг своими веселыми и хитрыми глазищами, и, пожалуй,
чаще всего на Басина. Она словно намекала на нечто ему известной, такое, отчего он
может выглядеть смешным. И он вспомнил нужный тост:
- Что ж... Принимаю вызов и провозглашаю - за милых женщин!
- Отлично, товарищ капитан. Я всегда говорила моему недотепе Зобову, что в вас есть
нечто... такое... - она повертела пальцами у оживленного лица. - Впрочем, это же
говорили и другие женщины. Но ведь вы ничего не замечаете.
Серьезные разговоры угасли, стало весело и бездумно. Болтали, рассказывали старые
анекдоты. Басин отрывочно думал: к чему эти ее намеки? Она, кажется, словно
упрекала - ничего, дескать, ты не видишь. Фельдшерица живет с Марией, н не может
быть, чтобы они не говорили о нас, мужиках. Не может быть... Женщины - все это
говорят - о чем бы ни разговаривали, а на мужчин свернут...
Все темно-прекрасное и в то же время теперь прескверное, что долго копилось в нем,
поднималось, легко завладевало им, и он, еще не понимая зачем, встал со словами: "Я на
минутку...", пошел к избе Марии. Он шел все быстрее и дышал все загнанной, вошел
решительно, но остановился на пороге.
Мария не спала. Она гадала - придет Костя или нет. К ней на кухню забегал Кислов и.
сообщив, что к ним пришли артиллеристы, попросил чего-нибудь к ужину. Мария выдала
несколько хороших луковиц, кусок сала и хлеба - все остальные припасы хранились у
командира взвода. Она понимала Жилина: когда пришли гости, да еще после такого
дела - при раздаче обеда об этой вылазке противотанкистов говорил весь батальон - он
не может прийти к ней сразу. И тем не менее ей было необычайно грустно. После того
горячечного вечера, ее исповеди и Костиного сочувствия, он стал ей еще дороже и ближе,
хотелось постоянно быть возле него, возможно, даже помочь в чем-то, а она не может
даже прийти к нему, потому что они должны скрываться. Хотя зачем скрываться, если и
снайперы и артиллеристы знают о пей, да и прозорливые ребята из батальона тоже ведь
видят? Даже Кривоножко, когда она приносила ему обед, осведомился с улыбочкой:
- Как полагаю, вы у нас уже не скучаете? Привыкли?
Когда в избе стукнула дверь, она решила, что пришел Костя, подалась было ему навстречу,
но сразу уловила, что это не Костя, и, подняв глаза, увидела Басина.
Комбат закрыл дверь, прошел и сел рядом. Она не шевельнулась, потому что с ней
произошло то, что было уже однажды, - она спорно окаменела.
- Послушай, ведь нельзя же так... Ты не подумай... Я, знаешь...
Она наизусть знала такие горячечные слова - ведь все время среди мужиков - и не
слушала их. Но слова неожиданно иссякли. В мирной жизни Басин не отличался умением
ухаживать. А загрубев на войне, он растерял а нужные слова и оправдание поступкам. Он
примолк, не зная, куда девать набухшие руки, потом Басин ощутил ее каменность и
отодвинулся и, как ему казалось, долго сидел так, ощущая всю нелепость и стыдность
своего поведения. Стыд жег все сильней, он ощущал ее отторженность и безразличие. Он
не выдержал и, сказав: "Извините", ушел.
Как всегда, он обошел передовую, потом долго сидел в землянке, отвечал на звонки
дежурного по полку, а когда под утро позвонил командир полка и осведомился о
положении на передовой, Басин сказал то, о чем он думал последнее время, но не решался
сказать, - в эти тяжелые для него предутренние часы даже отказ, даже ругань командира
были ему нужны, он мстил и самому себе.
- Товарищ подполковник, у меня все в порядке за исключением одного: надоело сидеть
и ждать, когда фрицы начнут оттаивать.
- Постой, постой... На дворе оттепель - им мерзнуть вроде не сезон.
- Нет, серьезно! Сколько можно корпеть в земле? Пора и готовиться.
- Вот что, капитан, когда и К чему готовиться - нам укажут. А пока делай свое дело.
- Вот я и собираюсь делать свое дело - начну готовить людей к наступлению.
Командир полка помолчал и резко ответил:
- Разговор не телефонный. Завтра в полдень явись, и я с тобой поговорю. У меня все.
Басин усмехнулся - вот и нарвался на неприятность. Добился. Но, как ни странно, ему
стало легко - болью вышибал боль. Хотелось пить, а в котелке не осталось холодного
чая. Постоянного связного он так и не подобрал, а посылать на кухню телефониста не
хотелось: Басин не любил отрывать людей от их прямого дела. И он поднялся и пошел на
кухню, зная, что если встретит Марию, то извинится перед ней...
Из кухонной землянки слышался звон металла. Толкнув дверь, Басин увидел Кислова. а уж
потом повара. Мгновенно вспомнились зобовские слова о нетеряющихся снайперах,
вспомнилось, что однажды он уже гонял Кислова из этой землянки, и сразу решил, что в
его ночном позоре виноват и этот странный парень, па защиту которого он встал в первый
день своего пребывания в батальоне. Ведь вот как иногда мстит жизнь - Басин спасал
Кислова, а -.Кислов перешел ему дорогу.
Боль, внезапная ревность перехватили дыхание, и он готов был натворить что-нибудь
очень плохое, но великий дипломат повар увидел раздувающиеся ноздри комбата и
залепетал:
- Вот, товарищ капитан, противень делаем. Для пассировки. А то сковородка одна -
Мария не управляется.
Тут только комбат увидел, что на краю стола лежал лист железа, а Кислов держит в руках
деревянный молоток - киянку. Басин кивнул и спросил у повара:
- Холодный чай разыщешь?
- А может, подогреть?
Басин кивнул, присел и уставился на Кислова. Тот крутил киянку, не зная, можно ли
продолжить работу. Он показался Басину достойным соперником - с правильными
чертами лица, темно-русый, с мягкими серыми глазами. Впрочем, в свете чадящей лампыгильзы
цвета не разглядишь - может, глаза и голубые.
"Что ж, - вздохнул про себя Басин, - свято место и в самом деле пусто не бывает. Пока
я собирался, он и... протиснулся".
От этой мысли стало поспокойней, но неприязнь к Кислову не ушла, и он недобро
спросил:
- Значит, помогаете... поварихе? - назвать Марию по имени он не смог. И мысли о ней
и имя ее стали для него тайными.
- Надо, товарищ капитан... - вздохнул Кислов, и лицо его стало строгим,
озабоченным. - Трудно ей здесь. Ведь с утра до ночи на ногах, от плиты жаром, от двери
холодом. - Он доверительно, как на сообщника, посмотрел на капитана. - Вообще,
женщине на передовой... делать нечего.
- Это ж почему?
- Одно, что ей трудно, - ни постираться, ни себя обиходить: мужик, он и есть мужик: в
случае чего и перебьется. Второе, организм у них не тот, он мягче, податливей.
Застудится, надорвется, особенно если нервы сорвет - на всю жизнь калека. А не калека,
так потом дети расплатятся. И третье - себя соблюдать ей тяжело. Ведь нет прохода,
кругом же наш. брат. и все - голодный.
- И вы тоже? - говорить Кислову "ты" капитан не мог - он всегда уважал противников
и соперников.
- Я - другое дело... - потупился Кислов.
- Это ж почему? - насторожился Басин. Особой откровенности от Кислова он, конечно,
не ждал, но как и чем будет оправдываться этот пройдоха, ему было интересно.
Никому другому Кислов не сказал бы то, что сказал, но перед Басиным он не мог ни
скрытничать, ни тем более лгать. Басин для Кислова был первым и главным человеком
среди всех остальных - он помнил поведение комбата, помнил, как он поддержал и тем
спас Кислова, он
...Закладка в соц.сетях
