Жанр: Драма
Варшавка
...ак обычно. Я позвоню минометчикам.
Он позвонил минометчикам, приказал им ответить, но не зарываться, и все это по
возможности спокойно, буднично, сам удивляясь тому, что ему, как хорошему актеру,
удается роль уравновешенного, многоопытного военачальника, хотя в душе он страшно
боялся обнаружения разведки и потери снайперов. Так боялся, что даже пожалел, что
послал Жилина в тыл. Басин и сам раньше не знал, как ему дорог этот веселый казачина,
который обставил его в таком деликатном деле...
И глядя на комбата, по-новому оценивая его, штабные успокаивались и проникались
уважением к себе, оттого что они так близко стоят к комбату, невольно стараясь перенять
и его тон и манеру поведения. Басин заметил это и принял как должное.
Может быть, потому, что все как-то само по себе, в силу своих внутренних законов
улеглось и определилось, Басин ощутил отчаянную усталость. В иное время он нашел бы в
себе силы преодолеть эту усталость, но теперь он чувствовал, что просто обязан отдохнуть
и, главное, показать всем, что он имеет право отдохнуть, - положение дел отличное и
беспокоиться ему не о чем. И он, лениво потянувшись, сказал:
- Я у себя. Постарайтесь не будить.
И уже шагая к своей землянке, он подумал, что Зобов прав: отдыхать перед боем надо.
Надо не только для себя, а чтобы все подчиненные знали - дела идут так, как
необходимо. И он, отпустив ремень и приспустив голенища, навзничь повалился на
топчан.
Ему казалось, что он уснет сразу, но из этого ничего не вышло. Он слушал минометную
перестрелку, потом рокот пулеметов, казнил себя за то, что ниспал снайперов в тыл
противника, сознательно, ради спасения жизни других, таких, которых он н не знал по
фамилиям, обрек на уничтожение уже близких и уважаемых им ребят.
Передовая затихала, и он, напрягая слух, подстегивая нервы, ждал, что она снова
взорвется разрывами и пулеметными очередями... И тогда станет понятным - он послал
людей на верную и ненужную смерть...
Тишина передовой стала невыносимой. Он поднялся и, как это ни удивительно,
почувствовал себя словно очищенным - легким, сильным, с ясной головой. В штабе ему
доложили, что вернулся раненый снайпер, который притащил на себе разведчика, а
остальные, по-видимому, прошли, и вот теперь ждут возвращения разведчиков. Басин
кивнул и спросил, прибыли ли артиллеристы. Они, оказывается, уже прибыли, но пошли
на свои НП. Связь с ними налажена. Командир полка не звонил.
Все шло правильно. Басин думал об одном: почему не возвращаются разведчики? Если
они попались, напоролись на засаду, роты наверняка бы услышали бой и доложили бы в
штаб. Он связался с полком и узнал, что командир полка еще отдыхает. Потом проверил,
как сработали тылы, - накормлены ли люди, роздан ли сухой паек. Ему ответили, что все
сделано так, как он приказывал, и за всем этим лично проследил замполит батальона
капитан Кривоножко.
В сущности, комбату оставалось немногое - пройти по переднему краю, лично
убедиться, что роты готовы к атаке. Он огляделся, уже привычно разыскивая взглядом
Кислова, и вспомнил, что, когда он шел от своей землянки в штаб, ординарца не было.
Это обидело. И когда он уж стал сердиться, в двери штаба виновато протиснулся Кислов.
- Товарищ капитан... Вам до землянки надо...
- Это еще зачем? - сердито спросил Басин. Кислов снова как бы командует им.
Кислов помялся, оглядел штабных и умоляюще взглянул на капитана.
Басин поднялся и вышел. Кислов пошел сзади - молчаливый и страдающий.
В землянке было светло, на столе, на чистой газетке. стояли котелок, чайник и сковорода.
Пахло таю вкусно, что Басин сразу вспомнил: он ничего не ел с самого вечера.
Усаживаясь, спросил:
- А сам?
- Успеется...
- Когда начнется - не до еды, а голодный ты мне не нужен... сморишься. Садись.
Кислов, прикрывая рот ладонью, вздохнул, снял каску и ушанку, пригладил отросший
ежик и пристроился напротив. Ели молча, и Кислов не выдержал молчания:
- Повариха наша, Мария, пошла к фельдшерице в помощь. Сама решила.
Басин всмотрелся в Кислова: знает он или не знает о его неудачных ухаживаниях? Нет, не
знает... Ес ли б знал, то, при кисловcкой деликатности, он бы никогда не вспомнил
Марию.
- Ну, что ж... молодец.
- Она всегда молодец, - мечтательно сказал Кислов. - Самостоятельная женщина.
Опять вспомнилось все, что касалось Марии, и капитан заставил себя отогнать эти
воспоминания. Кончится бой, вот тогда...
А что тогда? И тогда и после уже ничего не случится, потому что он уже переболел
сердцем, перегорел, и у него хватит сил сдержать себя.
Помолчали. Басин отхлебнул чаю и опять взялся за ложку.
- Задерживаются... - сказал так, словно речь шла об опаздывающих гостях.
- Да... Что-то у них не в дугу...
Они опять примолкли, думая об ушедших. Прибежал писарь и сказал, что Басина
вызывает командир полка.
- Что у тебя там? - Голос у командира полка звучал свежо и бодро, хотя подполковник
и старался быть ворчливо-придирчивым. Басину представилось, как он хмурится и
сердито сдвигает жидкие брови. - Ты хоть по передовой прошелся?
- Не считал нужным. А вот сейчас пойду проверять.
- Только сейчас?!. Так они у тебя там черт те чего наворочают, а потом...
- У меня не наворочают. Все идет по плану. Замполит партсобрания провел. Порядок
будет.
- Ты еще скажи, что комсомольцам поручил!
- Собрания были партийно-комсомольские. Значит, половина личного состава задачу
знает и поработает в ротах. Гости на местах.
- Ты как маленький! - почти взмолился командир полка - он никак не мог
привыкнуть к стилю комбата, к его манере говорить. - Сам, понимаешь, сам должен все
проверить и пощупать. А то тебе надокладывают. Собрания, понимаешь... Мои хлопцы
вернулись?
Вот что было главным - вернулась ли разведка или нет. Так бы и говорил. А то сколько
слов, сколько нервов. Он, что ли, один волнуется? Все ждут разведчиков...
- Нет, товарищ первый, не вернулись. Тишина.
И говорить стало не о чем. Басин представил себе, о чем думает командир полка: если
попадутся разведчики или снайперы, то противник может узнать о готовящемся
наступлении, и тогда полк, вероятно, не выполнит задачи, - противник подготовится к
встрече.
Наверное, в эту паузу командир полка мысленно ругал Басина за его выдумку - послать
снайперов в тыл противника, ругал себя за решение выслать разведку. Но он-то поступить
иначе не мог, старые, официально не отмененные, но молчаливо отвергнутые уставы
требовали перед началом наступления обязательно высылать разведку. Да и все
довоенные учения проводил именно так: перед наступлением обязательно высылал
разведку и неизменно получал за это свое решение благодарности. Но как себя вести,
какие принимать решения в новой обстановке, он не знал и оттого мучился и тревожился.
Не так все идет, как раньше, не так...
- Слушай, Басин, - разозлился командир полка. Ты мне головой ответишь...
- Мне, товарищ первый, - тоже разозлился Басин, - больше отвечать нечем. У вас все?
Не так, не по правилу и не по обычаю отвечал комбат. Что ж он, в самом деле ничего не
боится? Неужели ж у него сердце не болит перед этим наступлением? Неужели ж никаких
мыслей оно не вызывает, тревог, сомнений? Каменный он какой-то, неармейский... И
подполковник не нашел подхода к строптивому комбату, да и не привык этого делать -
искать подходы. Он служил в суровое время, и всякие там подходы и беседы по душам его
не касались. Для этого раньше были комиссары и политруки. И он резко оборвал:
- Говорить умеешь... Марш на передовую! И - докладывай!
Глава четырнадцатая
Старший сержант пропустил мимо себя и разведчиков и снайперов и передал нить
проволочных заграждений саперу. Тот на прощание кивнул и беззвучно, быстро
разогреваясь, пополз назад, к нашим заграждениям. Приказ он выполнил и теперь мечтал
только об одном: поскорее бы очутиться не то что в тепле, а среди своих - натянутые до
предела нервы сдавали...
Старший подполз к лежащим и толкнул одного из разведчиков в каблук. Тот сразу же
двинулся вперед, к брустверу немецкой траншеи: когда готовились к поиску, именно этот
солдат получил задание первым разведать и соскочить в траншею.
Жилин проводил его взглядом и оглянулся по сторонам. В предрассветных стылых
сумерках укутанные в белое фигуры расплывчато бугрились по сторонам, и Костя не смог
определить, где его ребята, снайперы, а, где - разведчики. И, вместо того чтобы
огорчиться, он обрадовался: если он вблизи плохо видит своих, значит, противник их
вовсе не увидит. Ему стало легче дышаться, но выдох он сделал все-таки не полной
грудью: слишком уж тихо было вокруг. Война, противник, в десятке метров, а - тихо.
Противоестественно, как всем казалось, тихо.
Когда посланный вперед разведчик подал условный знак и вся группа тронулась вперед,
Жилин, выработанным на войне инстинктом, уловил настрой вражеской передовой и
обрадовался... Даже не обрадовался. Просто все в нем повеселело н тело стало сильнее и
послушней. А уж потом пришли деловые, нужные мысли. Старший сержант тоже обладал
инстинктом фронтовика. Он не верил, он уже знал, что траншея пуста и что патрулей
пока опасаться нечего: патрули по траншеям ходят не таясь, властно. Сейчас
подморозило, их шаги будут слышны далеко.
Старший сержант вел группу вперед. Перед самыми траншеями его опередил Жилин. Он,
кажется, первым свалился в траншею и в ней встречал своих ребят, Которым показалось
вполне закономерным, что их командир уже на месте, что он думает о них и, значит, все
идет как задумано. Разведчики из групп прикрытия отодвинулись вправо-влево, подали
сигналы, и группа захвата и снайперы по ходу сообщения двинулись в тыл противника.
Жилин шел впереди, не только всматриваясь, но и левой рукой щупая бруствер хода
сообщения. Он нашел то, что искал - вырезанные в стене ступеньки и начинающуюся от
них тропку поверху - ту самую, о которой сказал ему Глазков. Он приостановился -
серая ленточка на снегу вела к бугру НП. Жилин ударил по плечу старшего сержанта. Тот
остановился, и Жилин жестами показал: мы пойдем влево.
Старший группы разведчиков мгновение поколебался - снайперы выходили на
поверхность, их могут обнаружить, и тогда... Но приказ, он и есть приказ. Старший
сержант хмуро кивнул и первым положил автомат на бруствер хода сообщения.
Разведчики сделали то же - приказ требовал прикрыть снайперов огнем... в случае чего.
Снайперы по одному поднялись на поверхность и пошли вслед за Жилиным. Он шел
легко, неторопко и мысленно твердил: "А ни хрена... Вот и ни хрена".
Тропка, как и сказал Глазков, не доходя до НП, сворачивала вправо, к кустарникам, в
которых понизу прорисовывались несколько нитей связи. И вот это незримое присутствие
противника - линия связи - сразу изгнало веселость: тут смотри да смотри. Но особо
смотреть не пришлось - за кустами открылась серая лента шоссе. Варшавского шоссе.
Варшавки.
Всего ожидал Костя и его ребята, но только не Варшавки. Столько времени знать, что она
рядом, столько мечтать о тех днях, когда они наконец перейдут эту самую Варшавку, и
вдруг - вот она. И, оказывается, совсем рядом!
Оторопь пришла именно оттого, что она была так близко и до сих пор так недоступна. И
все, скрывая друг от друга нахлынувшие путаные мысли, затоптались, посматривая по
сторонам.
Но Жилин не стал ждать, пока ребята разберутся сами в себе. Он уже видел продолжение
тропки, мысленно сверил смутное, белесое полукружье редколесья с картой и мысленно
определил расположение огневых позиций своих ребят.
Когда они на цыпочках перебежали шоссе и спустились по тропке за насыпь, Костя с
пронзительной остротой почувствовал: вот и кончается их фронтовое братство. Вот и
расстаются они - уходят, чтобы каждому в одиночку встать против всех тех сотен и
тысяч врагов, которые окружали их со всех сторон и которые будут к ним такими же
безжалостными, какими будут они сами по отношению к этим врагам.
Мгновение, может, секунду, они смотрели друг на друга, мгновение, а может, секунду, им
всем захотелось обняться, чтобы опять, как на нарах, почувствовать тепло товарища, но
все сдержались, тревожно и выжидающе посматривая на Костю.
Жилин облизал обветренные, сейчас чуть посиневшие губы:
- Ну вот, ребята... Дошли. Теперь - как совесть подскажет... Засядько - вдоль шоссе, до
опушки, а там - выбирай. Малков - пойдешь с ним, оставишь и пойдешь дальше. Но
дистанция - не меньше трехсот метров. Джунус - со мной.
Они расстались, н когда через минуту Костя оглянулся - ребята словно растаяли, и это
больно ударило по сердцу...
У первых по пути кустов Жилин остановился и жестом показал Джунусу, куда ему следует
двигаться, Джунус кивнул, вошел в кустарник и тоже растаял. Костя пошел вперед,
выбирать себе огневую, в напряжении расставаний не услышав начавшуюся сзади
перестрелку.
На противоположной опушке перелеска рос хилый осинник и березняк, но чуть отступя от
кромки, высилось несколько матереющих елей. Видно, здесь когда-то стоял хороший
ельник, но немцы повалили его на накаты для блиндажей. Ветви лежали огромными,
заваленными истоптанным снегом кучами. Костя огляделся, осторожно поворошил
еловые побуревшие лапы н решил: одна огневая есть. Потом влез на ель, приладился и
понял - и вторая огневая тоже имеется.
- Развиднеется - найдем запасные...
Отсюда, с ели, были видны поля или луговины, опушки перелесков и кустарники. Где-то
здесь, на опушках, раскинулись и огневые немецких пушечных и минометных батарей.
Все сходилось с картой, и Жилин оглядел свой тыл: как ни говори, а может статься, и
драпать придется...
И уж только после этой невеселой мысли он, как бы вторым сознанием, понял, что
перестрелка в его теперешнем тылу, а значит, на немецких позициях, все разгоралась и
разгоралась. Слышались крики, команды, а потом стали рваться гранаты. Он слушал эту
огневую кутерьму, примечая ее постепенное затухание.
- Накрылись разведчики... - вслух сказал, но подумал о своих ребятах: они тоже
слышали бой и тоже поняли, что к чему...
К утру на НП комбата Басина стало тесно - как-то сами по себе собрались командирыартиллеристы.
Приближалось время артиллерийской подготовки, наступления, и
офицеры пришли уточнить цели, пути выдвижения батарей в случае удачной атаки. Все
это, в сущности, было давно рассчитано и определено, но хотелось еще раз уточнить не в
официальной, штабной обстановке, а вот так, как бы своей офицерской компанией,
собираться которой приходилось очень нечасто. И пока спорили, уточняли и просто
смеялись, как-то просмотрели и прослушали начало боя в немецкой обороне, а когда он
разгорелся - притихли. Выходило, что разведчики - о снайперах артиллеристы не
знали - практически выдали предстоящее наступление. И кто-то горячий предложил:
- Надо дать огонька, прикрыть.
Капитан Басин раньше других услышал эту перестрелку, раньше других понял все ее
возможные последствия для наступления, но быстрее других справился с предчувствиями.
Работая начальником цеха, он знал, что редкое задание выполняется сразу, с первого
захода. Всегда возникают какие-нибудь совершенно непредвиденные препятствия,
которые, на первый взгляд, начисто отметают саму надежду выполнить задание. Но
постепенно разбираясь в происшедшем, прикидывая свои возможности, он всегда находил
выход, и чаще всего совсем не тот, который приходил на ум в первые минуты
неприятности. Потому, прислушиваясь к перестрелке и понимая, что происходит, он
быстрее других пережил ощущение провала, обдумал один, другой вариант и, наконец,
убедился, что еще не все потеряно. И вот, когда артиллерист предложил дать огонька,
сразу мелькнули новые мысли.
- По своим или по немцам ударим? - спокойно спросил Басин.
- Ну, так ты ж, наверное, знаешь, где твои ребята ползают, - сказал артиллерист.
- Ребята-то не мои - полковые. Я б, может, и не посылал... И где они там, я не знаю и
отсюда не вижу... Как и ты.
Скоро яз глубины ударили наши минометчики, стараясь помочь разведчикам. Басня
приказал телефонисту вызвать восьмую роту и как можно спокойней не то что приказал, а
попросил:
- Дайте немного огоньку и побегайте по траншеям.
Командир восьмой роты не понял комбата:
- Зачем же... бегать? Скоро ж...
- Вот потому, что скоро, и побегайте, разомнитесь. Пошумите. Понял?
Он растолкал артиллеристов и застыл у амбразуры.
В восьмой роте ударило два пулемета и несколько автоматов. Они били лениво, но трассы
ложились верно, на немецкой передовой. Потом донесся сдержанный шумок бегущих ног,
звяканье металла. С немецкой стороны тоже открыли огонь.
Сдвинув на затылок каску, подставляя горячий лоб острому влажно-морозному ветру,
Басин только секунду-две думал о снайперах и о своем, кажется, неверном решении
послать их в тыл врага, но усилием воли отогнали эти мысли. Снайперов - четверо, а у
него - четыре сотни людей, и думать нужно было прежде всего о них. Обеспечивать им
выполнение задачи.
Он опять вызвал восьмую роту и приказал:
- Как только зашевелится Мкрытчан, огонь свертывай и людей в укрытия. Все понял? -
Командир восьмой роты ничего не понял, но сказал "так точно". Тогда Басин вызвал
Мкрытчана:
- Слушай, дорогой, введи в дело кочующие и пошуми в окопах. Ты меня понял?
- Конечно! Надо выманивать из укрытий? Так, капитан?
- Правильно мыслишь. Десять - пятнадцать минут, и затихай. Уразумел?
- Красиво может получиться...
Когда Басин передал трубку телефонисту, майор, туго стянутый крест-накрест и поперек
блестящими ремнями, командир дивизиона резервного гаубичного полка, не скрывал
легкой насмешки, спросил:
- Зачем эти представления, капитан? Ведь гибнут ваши люди.
Артиллеристам, люди которых сидели сейчас на огневых позициях далеко в тылу, а
впереди, но все-таки несколько позади пехоты, расположились только разведчики и
связисты, наверное, была непонятна эта жестокость комбата, который не только ничего
не предпринимал для спасения полковых разведчиков, но, наоборот, подставлял под удар
тех самых солдат и офицеров, которые через час-полтора должны будут идти в
наступление.
Капитан Басин, не отрываясь от амбразуры, по наступившей напряженной тишине понял,
что думают артиллеристы, развернулся боком и ответил спокойно, может, даже излишне
спокойно:
- Как я понимаю, все вы, как и я, придумать что-нибудь такое, что могло бы выручить
разведчиков, не в силах. Не так ли? - Он сделал паузу. - Следовательно, всем нам
остается только сожалеть о случившемся. Можно даже снять головные уборы. Но мне
важно поставить внезапно сложившуюся обстановку себе на службу. Я заставляю
противника вывести свою живую силу в траншеи, под удар артиллерии. Именно поэтому
и занимаюсь, как вы совершенно правильно отметили, представлениями. - Он опять
помолчал, давая офицерам осмыслить сказанное и представить, что получится, если его.
Басина, замысел удастся. - Через десять-пятнадцать минут после начала артподготовки,
а может быть, и раньше, это будет зависеть от обстановки, я начну выводить батальон из
траншеи на ничейку. Если я этого не сделаю. противник накроет батальон в наших
траншеях. Тут все пристреляно. По ничейке, полагаю, противник бить не станет. Но на
всякий случай убедительно прошу дать дымовых снарядов... у кого они есть. Надо спутать
карты.
- А если отрыв снарядов? спросил кто-то.
- От этого никто не гарантирован. Но, как я полагаю, вы, кадровые офицеры, помните
довоенную учебу, и, в частности, постановку огневого вала. До сих пор, насколько мне
известно, огневого вала вы не организовывали. Вспомните, пожалуйста. - Он резко
повернулся к ним лицом. - Понимаете, если вы не поможете, я оборону не прорву, а
батальон положу.
Артиллеристы молча переглядывались - все понимали, что огневой вал требует
предельной слаженности не только расчетов, но и батарей и дивизионов, словом, всех,
кто будет участвовать в его постановке. Но даже при идеальной слаженности
подразделений нужен еще и единый центр, который организовывал бы и руководил
переносами огня. Все это понимали и надеялись. что комбат сейчас же позвонит
начальнику артиллерии полка, согласует с ним эти сложные вопросы, а уж оттуда
последуют распоряжения, новый план артподготовки, сигналы и так далее. Но все, хоть и
ждали этого. понимали, что до начала боя осталось слишком мало времени, чтобы успеть
проделать всю эту огромную штабную работу, результаты которой, конечно же, должен
утвердить если не командир дивизии, то хотя бы ее начальник артиллерии.
Басин все решал по-своему. Он обратился к командиру дивизиона, майору:
- Как вы понимаете, времени у нас нет. Вот почему я не приказываю, а прошу вас лично,
товарищ майор, - вы старший по званию и по... калибру, примите на себя руководство и
ответственность. Имейте в виду - у меня иного выхода нет и власти нет. Я могу только
просить.
Артиллеристы молчали. Майор откашлялся:
- Время...
- Вот именно? Потому и прошу - пусть даже не огневой вал. Пусть просто скачок огня.
От первых ко вторым траншеям. Но согласованный по времени. Понимаете - ваш скачок,
а мои в атаку. Это можно?
- Полагаю, можно, товарищ капитан... - Майор оглядел артиллеристов. - Есть
возражения? Нет? Тогда давайте согласуем сигналы.
Когда артиллеристы разошлись по своим НП, Басин попросил соединить его с
командиром полка и, не дав тому опомниться, доложил:
- Задуманное нами не получилось.
Подполковник крякнул, хотел было спросить: "А ты куда смотрел?", но вовремя понял и
всю ненужность вопроса и всю сложность положения. Басин уже осторожней сообщил:
- Я приказал создать видимость, что активность имеется только у Мкрытчана и соседа
слева. Пусть считают, что все это задумка местного дурака. Вроде той, что была у них
перед Новым годом. Если это не удастся, то вас это не коснется - все приму на себя.
Подполковник опять промолчал, оценивая и слова комбата и обстановку. Его резанули
басинские слова: "все приму на себя", но, взглянув на карту, подполковник понял мысль
комбата, его истинно офицерское благородство - он отводил неприятности от
вышестоящего командира...
- Что ж... Спасибо и на этом. Придется докладывать... А в остальном?
- Мелкие коррективы, ничего существенного. С "богами" договорился.
Подполковник уже достаточно хорошо знал Басина, и эти его слова насторожили и в то
же время успокоили. Басин попусту рисковать не будет и, уж конечно, не подведет
командование.
На всем этом маленьком участке фронта Басин был самым главным, таким, в которого
верили или хотели верить больше, чем в бога. Но, оказывается, в первой же передряге он
не сделал того, что, по логике, должен был сделать, - спасти разведчиков и снайперов.
Разведчики еще так-сяк... У них судьба такая. А вот снайперы... Где ж это видано -
посылать снайперов в тыл противника, на верную смерть. До этого ж додуматься нужно!
Видно, у нас в батальоне все не так, как у людей. Умней всех стараются быть. При Лысове
такого не бывало - он людей зря на смерть не посылал. А этот послал.
Смутные эти мысли расползались не столько оформленные в слова, сколько в намеках,
взглядах, вздохах, медленно создавая настрой батальона, уверенно ссаживая Басина с тех
высот, на которые он был возведен тем же батальонным настроем. И если несколько
часов тому назад Басина уважали, даже любили, а главное, верили ему, то теперь его
только боялись: сами возносили и сами боялись громов и молний с тех подоблачных
высот...
Алеша затравленно огляделся, увидел откровенно смеющиеся, тщательно выбритые перед
боем лица санитаров и санинструкторов, заглянул в огромные гневные глазищи
фельдшерицы и уже набрал воздуха, чтобы выругаться, но вдруг покорился: выругаться
при женщине, а тем более при враче, он не мог. От этого боевой запал исчез, и он, сцепив
зубы от боли, стянул противно липкие изнутри ватные шаровары, кальсоны и лег на стол.
Пожилой усатый санитар ловко, как многодетная мать своего последнего малыша, счал
обмывать Алешин зад. Кроит уткнулся в локоть и чуть не плакал от боли, от стыда, от
обиды, но ничего уже поделать не мог: он уже не принадлежал себе.
Фельдшерица сделала укол, потом помазала рану какой-то остро пахнущей дрянью и
стала ловко перевязывать Алешу широким шершавым бинтом, ворочая его не по-женски
сильными руками, одновременно командуя:
- Приготовьте белье! Дайте запасные шаровары. Степанов! Передайте, чтоб приготовили
сани. Поедет в медсанбат.
Когда Алеша слез со стола, бочком протиснулся к нарам, в землянку влетела
раскрасневшаяся, весело-деятельная Мария.
Она мельком взглянула на отвернувшегося Алешу и уже иным, почти испуганным голосом
спросила:
- Началось?
- Куда ж денешься... - улыбнулась фельдшерица, хотела сказать еще что-то, но санитар
притащил второго раненого - разведчика.
Этот был плох - осколки вспороли бок, и в груди у него при каждом судорожном вздохе
что-то клокотало и перекатывалось. Мария с ужасом уставилась на фельдшерицу, а та,
подобравшись, действовала стремительно н на первый взгляд бессердечно. Грубобессердечно.
Бритвой располосовала одежду, сдернула ее и сразу же всадила переданный
санинструктором шприц. Раненый попытался охнуть, по закашлялся - мучительно и
беспомощно. По подсохшей крови прокатилось несколько новых, дымящихся на холоде
алых струек.
- Потерпи, миленький. Потерпи, родненький! - необыкновенно нежным, воркующим
шепотом шелестела фельдшерица, бинтуя и бинтуя это ослабевшее и потому начинающее
синеть от холода пробитое тело. Пеленала быстро, как свивальником, иногда покрикивая:
- Сани! Быстро! Потерпи, мок хороший. Потерпи... Сейчас мы тебя хирургу доставим.
Бинт! Он тебя залатает, будешь как новенький. Домой поедешь. Одежду! Приготовить
одеяла! Еще на свадьбу пригласишь. и мы с тобой выпьем. Носилки! Степанов, заполняй
карточку! Быстро! Тебя как зовут-то, миленький? Николай? А по батюшке?.. - И, не
оборачиваясь, прикрикнула:
- Кропт! Собирайся! Сейчас поедете.
Мария, которая впервые видела фельдшерицу вот такой, прекрасно раздвоенной, не сразу
поняла, чью фамилию она назвала, а когда поняла, то дернулась и подошла к Алеше,
который уже застегивал шаровары - узкие, стиранные и перестиранные, противно
пахнущие дезинфекцией.
- Ал
...Закладка в соц.сетях
