Жанр: Драма
Варшавка
...ного "непуганых" фрицев. К ним под крылышко и перейдет немецкий стрелок.
Так оно и случилось. Немец действительно перешел поближе к флангу, но выстрелил по
чучелу не из дзота, а из кустарника, возле которого проходила траншея. Костя немедленно
всадил туда две пули, Засядько добавил. Но все три пули явно срикошетировали, обив
иней на кустарнике. Мало того, немец успел сделать выстрел, и пуля прошла как раз
между Костей и Засядько. Оба, смущенные, не стали испытывать судьбу и немедленно
сменили позицию. Костя оставил на новом месте Засядько, а сам помчался к командиру
роты, который еще только собирался ложиться спать.
- Товарищ старший лейтенант, - взмолился Костя, - свяжитесь с минометчиками,
пусть ударят по снайперу!
- Сам уже не справляешься? - спросил сердитый Мкрытчан.
- Поймите, он явно прикрывается бронещитком - пули рикошетируют.
- Какой может быть щиток? Да еще броне? Снайпер как танк?
- Вроде танка, товарищ старший лейтенант. А если минометчики...
- Хватит, - выпучил глаза Мкрытчан. - Мины на лимите. Зачем швыряться?
"Черт упрямый!" - про себя выругался Костя и почтительно попросил:
- Разрешите позвонить минометчикам?
- Звони, - недоверчиво разрешил командир девятой роты.
Прислушивавшийся к их разговору телефонист в душе сразу встал на сторону Кости и
отчаянно закрутил ручку телефона.
- Товарищи! - без предисловий взмолился Костя. - Снайпер за бронещитком прячется.
Помогите выкурить. Это Жилин говорит! Сержант Жилин.
Там, на наблюдательном пункте минометчиков, его поняли сразу и сразу же приняли
решение:
- Укажи цель! Поможем.
Они договорились о целеуказаниях, и Костя помчался к снайперам. Возле Засядько уже
торчал Малков, курил и вяло, назидательно ругался.
Костя быстро объяснил, в чем дело, и приказал:
- Стреляйте и под снег. Пулю поверху, пулю под снег.
Он давно заметил, что когда бежишь по траншее, то заснеженные брустверы кажутся
выше, н невольно сгибаешься, чтобы каска не показывалась над снегом. А пуля пробьет
такой снег запросто...
- Как это - под снег? - недовольно спросил Малков.
Пришлось объяснять, а это сбивало боевой настрой. Малков ушел, а Костя с Засядько
разошлись по траншее и через амбразурки в снегу трассирующими пулями показали цель
минометчикам, а заодно и предупредили немца: держись. Охота не окончена.
Далеко позади раздался слабый хлопок выстрела, и в небе заныла первая мина. Она
разорвалась метрах в двадцати от позиции снайпера, и Костя опять выстрелил
трассирующей пулей. Теперь минометчики дали залп батареей. Четыре мины вспухли в
кустарнике одним дымным облаком, и кустарник сразу потемнел, приобрел
предвесеннюю лиловатость.
Костя рассчитал правильно. Аккуратный, хозяйственный немец не мог позволить себе
оставить бронещиток. Он снял его, но пригнуться как следует не успел - подвела
привычка пригибаться в траншее до линии снега...
Однако минометчики еще не знали, что снайпер был уже обезврежен, и выдали второй
залп, который лег чуть правее. И тут случилось почти чудо. Из пустынных кустарников
выбежали три немца и помчались прямо поверху к ходу сообщения. Снайперы поняли их
маневр и стали стрелять не сразу, а чуть подождали, пока выдохнется их порыв в сугробах.
От шести снайперов трем, бегущим по снежной целине, уйти невозможно...
Минометчики теперь уже работали на себя - в кустарнике оказался НП противника,
который никто и никогда не засекал.
Вечером Жилин доложил об общей удаче снайперов н минометчиков. Басин довольно
кивал головой, а вызванный командир минометчиков, молоденький лейтенант, сиял от
удовольствия и сразу предложил:
- Товарищ капитан, вы прикажите снайперам взаимодействовать с нами. Ведь иной раз
столько фрицев из под наших мин выскакивает! А снайперы бы их добивали.
Басин смотрел в возбужденное юношеское лицо, представлял, как хочется лейтенанту
рассказывать об удаче всем и каждому, и потому отрицательно покачал головой:
- Приказывать не буду. Работа у снайперов творческая, они сведены в отдельное
подразделение, так что вам, лейтенант, придется договариваться лично с Жилиным. А
я - не возражаю. Все ясно?
Лейтенанту все было ясно, и он собрался решать какие-то свои вопросы, но Басин резко
повернулся к Жилину:
- Что у тебя с артиллеристами?
Лейтенант понял, что поговорить ему не придется и откозырял. Жилин проводил его
взглядом и доложил, как ранили связного Зобова. Басин вспомнил слова Зобова о святом
месте и недобро усмехнулся: бог война называется... на пехоту свысока поглядываешь,
подначиваешь, а сам о простейших вещах не думаешь.
- Напугали вы его, - сказал он Жилину и вдруг резко спросил:
- Кто, в случае чего, тебя заменит? Ты об этом думал?
Жилин насупился, исподлобья взглянув на комбата. Тот засмеялся:
- Учиться тебе нужно, Жилин, вот в чем дело. Я ж тебе обещал - сделаю из тебя
человека.
- Учиться я погожу, - усмехнулся Костя, поерзав, - Нужно войну сломать.
- Нет, мой дорогой, война эта - надолго. И командиров для нее, особенно
обстрелянных, потребуется много. Так что думай... кого на свое место готовить. - Басин
неожиданно вздохнул. - Пока я живой и на батальоне.
Вечером, после обеда, Жилин долго лежал на нарах, слушая беззлобную перебранку
Кислова н Малкова: очередь идти за дровами была Малкова. а он, до отвращения не
любящий заниматься хозяйственным и делами, возражал:
- Взялся за хозяйство - вот и веди. А то видал, как оборачиваешь: хочу делаю, а хочу -
нет. Порядок должен быть.
- Вот ты по порядку и действуй - твоя очередь, ты и чеши. А я что взял, то и отдать
могу.
- Как же - отдашь... Ты от кухни не отлепишься. Прикипел.
Отделение дружно засмеялось - у него, отделения, появились тайны от командира. Костя
сразу понял это по их хитрым, словно бы ненароком обращенным на него взглядам. Ну и
что? Почему не посмеяться над товарищем, если даже этот товарищ стал командиром? Но
тут взорвался Кислов:
- Ты чего болтаешь? За это знаешь что бывает?
Это был уже не беззлобный треп-перебранка. Это прорезался гнев. И Костя сразу
вспомнил грудной смех Марии в кухонной землянке, тревожный и, как теперь показалось
Косте, виноватый взгляд Кислова.
Он не пошевелился, не двинул рукой. Он просто помял, что - смешон. Измена не так
страшна, как сопутствующий ей смех окружающих. А Костя никогда еще не был смешон.
Он долго не мог совладать с собой, переходя от душащей ярости до безвольного
убеждения, что смеялись не над ним и не из-за Марии. Но все это не помогало, Костя уже
ревновал и ничего с собой поделать не мог. Он встал и молча ушел.
Все вокруг было привычно и домашне - и гул голосов, и всплески смеха у кухни, которая
кончала раздачу обеда-ужина, я чьи-то слаженные тенор и баритон, задушевно поющие
про печурку в землянке, и обыкновенный перестук пулеметов, и словно простуженные,
лающие винтовочные выстрелы. Костя подумал: к оттепели. винтовки вдалеке осипли.
Мороз как будто ослабел, но стал влажным, въедливым, в нем не было крепости,
бодрости. Вздрагивая от этого противного, словно мокрого, холода, Костя походил по
безопасным, скрытым за скатами тропкам и уже почти спокойно подумал:
"А почему я ее ревную? Мы ведь оба свободные. Как каждый решит, так и получится. -
Но эта мысль не успокоила его. Нет, они уже не были свободные, они уже связаны общей
тайной, общей радостью и общим страхом. Причем Мария, вероятно, даже большим, чем
он. - А чего ж делать? Как поступить? - Тут припомнилось недавнее решение как
следует поговорить с Марией и выяснить все до ниточки. - Но что выяснять? Что? Зачем
пришла в батальон? Как жила прежде? Почему смеется с Кисловым? Что случилось?"
Выходило, что ничего не случилось, психовать не из-за чего, а вот разобраться в себе и в
ней. а уж потом и решить чин чинарем - это надо.
"Что ж ты решишь? Что? Женишься? Война же идет! Война! А может, тебе семейную
землянку выделят? Или отправят в тыл, чтоб ты. там семью строил, а тут другой пускай
воюет? А может, отправишь молодую жену домой, к матери? Так нет еще у тебя дома, и
матери, может, нет. Дурак ты. дурак,,. Живи, пока живется, а там... Там видно будет.
Останешься живым - разберешься, а нет... так война все спишет. Мертвые сраму не
имут".
Он окончательно но как-то тяжко, мрачно успокоился, побродил еще немного и вернулся
в землянку. Ребята готовились пить чай, обсуждали наступление на среднем Дону.
Молчаливый Костя сидел с края стола, прислушивался, изредка исподлобья
присматриваясь к товарищам.
"А в самом деле, кого оставить за себя? А то так, кто вместо меня заступит? Малков?
Потянет, но... своенравный и слишком уж уважает себя. Хоти... Хотя вот и ребят подобрал
и возится с ними, обучает. Но как-то свысока, что ли... А может, так и нужно? Держать
дистанцию. Все ж таки командир... Засядько? Просто молод. Тихий, скромный,
исполнительный... И рядом и словно нет его... Пожалуй, и потребовать не сумеет. А
может, я его не сумел разглядеть? Может, есть в нем, ведь в каждом есть что-то свое, но
обязательно нужное людям. А я не знаю... Итак - Джунус... Он - воин и... командир.
Скажет - впечатает и назад ни шагу. Но, обратно же, есть в нем... вернее, не в нем... Хотя
нет. Все в нем есть. Нет одного - умения говорить. И не потому, что он слабо знает
русский - он, наверное, и свой казахский теперь подзабыл. У него пет этого... умения
говорить с людьми. Молчун. - Он задумался перебирая в памяти все, что знал о Джунусе,
и внезапно для себя задал себе же вопрос:
- А может, и не нужно ему говорить? Может, достаточно одного примера? Научить оп
научит. На это у него и опыта и, обратно же, умения вполне хватит. И проконтролирует
как никто, - он же все видит, все замечает".
И оттого что Джунус вроде бы по всем статьям подходил ему в заместители и, значит, в
преемники, Костя повеселел и великодушно подумал: "Жаль, конечно, что Колпаков
задерживается... Этот бы тоже подошел", - но сейчас же вспомнив, что Колпаков попрежнему
пишет только Джунусу, хотя и обращается ко всему отделению, решил; "Да, вот
это - командир".
От всех этих успокоительных, а под конец даже и веселых мыслей Костя опять стал самим
собой: "А-а... Живы будем - не помрем. А помрем - воскреснем".
После чаепития ребята устраивались на ночь, а Костя пошел к Марии.
Шла артиллерийская дуэль - две упрямых батареи, спрятанные в лесах, а может, и в
оврагах, садили друг в друга снаряды, и они плыли над головой с гусачьим шепелявым
свистом - дело, по всему, подвигалось к оттепели.
Костя шел по знакомой тропке весело, спокойно и, когда встретился с Кривоножко,
почтительно уступил ему дорогу и отдал честь. Старший политрук недавно стал
капитаном - пришел приказ о присвоении звания - и последнее время часто бывал в
батальонных тылах, "подкручивая ослабевшие гайки". Басин молчаливо согласился с
таким разделением забот: политработа в новых условиях - ведь это, кроме всего прочего
забота о подчиненных. И забота эта исходит и от тыла.
Капитан Кривоножко молча, ко приветливо улыбнулся Жилину, но когда они
разминулись, оглянулся и долго смотрел вслед, гадая, почему командир отделения
снайперов все еще пользуется откровенным благорасположением и нового комбата.
Жилин явно и нахально шел в самоволку. В тылах ему делать нечего. Но Кривоножко уже
научился не спешить: войны еще хватит, следует действовать рассудительно, но
решительно.
Только в этом случае добьешься успеха.
Это были уже новые, капитанские мысли и чувства Кривоножке. Но Костя, естественно, о
них не знал. Он по простоте думал, что все идет как шло раньше, и, пожалуй, даже
радовался, что Кривоножко нашел себя и стал явно неплохим человеком. Таким, которого
можно и нужно уважать.
Глава шестнадцатая
Мария сумерничала. В теплой землянке смутно белели постели, неживым бельмом иногда
вспыхивало крохотное оконце - позади батальонных тылов рвались снаряды - шла
артдуэль. Пахло лекарствами, травками и сухой землей. На жиденьких накатах возились
мыши... Мария сидела одна - фельдшерицу вызвали на совещание. Последнее время
почему-то развелось много мышей, и они переносили странную, никому не известную
болезнь туляремию. Медицина совещалась перед объявлением войны мышам.
Когда пришел приказ о присвоении нового звания Кривоножко, его, естественно, решили
"обмыть" своим командирско-политработническим коллективом. Командир хозвзвода
лишний раз съездил в тылы полка и даже на ДОП - дивизионный обменный пункт, где
были главные склады дивизии, всякими правдами и неправдами достал половину
мороженого барана - из тех, что привезли монголы в подарок фронту, и, главное, уксусу
и перцу: решили "сварганить" шашлыки. Водка была, картошка, консервы и всякие
мелочи - тем более. Повар, а вместе с ним и Мария, заразились общей приподнятой
суматохой, варили, жарили и парили, сетуя, что нет посуды: им хотелось утвердить
хорошую славу батальона перед приезжими гостями - агитатором и секретарем
партбюро полка и, главное, двумя инструкторами из политотделов дивизии и армии.
Вечер удался. Шашлыки промариновались и жарились так, как и положено было жарить
эту пишу богов и воинов, - не на пошлых шампурах, а самых настоящих шомполах и не в
каких-нибудь шашлычницах или мангалах, на которых мясо скорее парится, чем жарится,
а на открытых углях от костра - пышущих, перемигивающихся, отдающих свой
неповторимый, с пригорелой горчинкой дух маринованному мясу. Ветер дул с запада, и
потому до немцев не доходил запах этакой вкуснотищи. Не волновал он и ребят с
передовой...
Командиры рог, их заместители по политической части, командиры отдельных взводов н
приданных а поддерживающих их средств сидели весь вечер, а командиры строевых
взводов заходили по очереди - им преподносили шашлык, водку и, что пользовалось не
меньшим успехом, селедку с луком. Люди крякали, поздравляли замполита и отмечали:
"Живут же люди..." Вся эта общая веселая и немножко почтительная по отношению к
Кривоножко кутерьма сильно укрепила и его авторитет и авторитет всего батальона, а
прежде всего Басина - он сумел сплотить командиров и полит работников, и, значит,
слава об этом батальоне идет не зря.
Мария часто появлялась в землянке - она работала и за хозяйку - повар жарил
шашлыки - и за официантку. После третьего тоста в землянке комбата стало дымно и
шумно, официальность исчезла, и один из инструкторов политотдела, внимательно
вглядевшись а Марию, позволил себе пошутить:
- Ты где ж, капитан, такую кралю отхватил? Ведь ваш батя женщин не жалует.
Трижды разведенный до войны командир полка н самом деле не любил женщин, и в
полку они не держались - разве что самые необходимые: машинистка, врач и несколько
санинструкторов и санитарок на полковом медпункте да батальонная фельдшерица. Басин
усмехнулся и ответил:
- Батальон такой - сами прибиваются.
Посмеялись, заговорили о боях на юге, и Мария, ловко убирая со стола, вдруг впервые за
долгое время застыдилась своих больших красных рук, о теперь еще, от возни с
картошкой, и черных на концах пальцев, своей неуклюжей, в ватных брюках, фигуры,
заалелась и опустила взгляд. Сердце будто провалилось. Но когда она, убирая посуду,
нечаянно взглянула на Басина, то уловила его встревоженный взгляд, который сейчас же
сменился на ободряющий н в то же время чем-то болезненный.
Потом уж пришла фельдшерица со старшим лейтенантом Зобовым, и Мария отпросилась
у повара домой. Она бежала по тропке, у землянки остановилась и долго разбиралась в
себе, но ничего толком не поняла и молила только об одном: чтобы не пришёл Костя. И
он не пришел. Ни в тот вечер, ни на следующий. На передовой секреты долго не держатся,
н Мария знала, что у него были неприятности и что артиллеристы, а потом и другие стали
поговаривать, что снайперы только болтать умеют, а как настоящее дело - так у них и не
получается...
Мария ждала Костю. Ждала и впервые не знала, как себя вести с ним. Что-то легло между
ними, а сама она как бы раздвоилась...
Когда Костя вошел в землянку, у нее замерло сердце так, словно она ждала чего-то
плохого, страшного. Но это быстро прошло, однако подняться ему навстречу, сказать
ласково-грубоватые слова она не могла.
Костя сразу почувствовал нечто тревожное, непонятное, хотя еще не видел Марии. Он
только ощущал, что она сидит на своем топчане, что она ждет, но ждет не так, как всегда.
Он медленно подошел, коленом нащупал ее колени и сел рядом. Молчали долго, и Костя
спросил:
- Ты чего такая? Устала? - И легко, ласково положил руку на плечо.
И столько нежности и тревоги почудилось ей и в тоне и в этом прикосновении, что она со
стоном обернулась, упала ему в колени и заплакала - горько-приятно, освобождающе.
Костя молча гладил ее вздрагивающие плечи, изредка вытирал ее глаза, и она постепенно
успокаивалась. Любил он ее в тот вечер успокаивающе заботливо, но в душе у него тоже
копилась горчинка - что-то пошло у них не так. Что-то стали они скрывать друг от друга,
и он, как истинный мужчина, думал в тихие, чуть отчужденные минуты отдыха не о себе,
а о том, что ей здесь трудно, одной, среди мужиков, что он не может ни защитить ее, ни
помочь - им положения, ни тех условий. А он хотел помочь ей и защитить... И горчинка
растекалась в нем, отравляла, и он вспомнил, что хотел докопаться до ее прошлого.
Он дождался, когда она - радостно-усталая, обмякшая и добрая, благодарно думавшая о
том, что все-таки нет лучше на свете человека, чем ее Костя, и грустная от понимания, что
никто не знает, как обернется их жизнь через час, н все-таки благодарная Косте и судьбе
за то, что припасла она радость для нее, - в эту минуту Костя осторожно попросил:
- Рассказала б, как у вас немцы... жили. Вот, кажется, и пришло то, чего она боялась,
когда входил Костя... Она ждала этого разговора много раз, мысленно репетировала его,
но сама не рассказывала ему о месяцах оккупации не потому, что боялась в чем-то
признаться - она давно ничего не боялась, - а потому, что была уверена: Костя ее не
поймет. Врать она не умела, а правда была трудной прежде всего для нее самой. Но
сейчас она поняла, что между ними идут какие-то очень важные, а может быть,
решающие свершения. но ответила не сразу - собралась с давно притертыми друг к другу
мыслями и внутренне укрепилась. И уж не умом, а сердцем, женским инстинктом,
незаметно для себя заставила перевернуться на бок, прижаться к нему и заговорить мягко,
почти ласково:
- Если честно, Костя, так я почти и не помню... Понимаешь, как получилось-то... Нас
угнали на окопы, к Москве. Поначалу рыли спокойно, даже, можно сказать, весело.
Выйдешь утром на работу, посмотришь вправо-влево - ой, сколько народу! Где уж там
фрицам! И кормили нас хорошо - мяса невпроворот. А потом как пошли беженцы... Нет,
они все время шли, но какие-то организованные. Скот угоняли, технику, а вот уж когда
народ хлынул, тут веселье пропало. Бабы с детями... Старики... Господи... Как начнут
рассказывать, - Мария вес заметней волновалась, голос ее звучал звонче и страстней. -
Те того-то зарыли, та кого-то потеряла... А тут еще "мессера". Летят, свистят, как
звонари, и ну - строчить. Крови... Бросим окопы, давай закапывать побитых. Особенно
детей жалко... Глаза открытые, глазенки ясные. Веришь, может, я в первый раз поняла
обычай - глаза мертвецам закрывать. Нельзя в те глаза было смотреть... нельзя. - Она
передохнула и, видно, облизала пошершавившиеся губы - Косте показалось, что он
услышал шершавый звук. - И я спою Зинку на дню десять раз хоронила, а ночью
молилась. Никогда не молилась. А тут скажи; на коленях к господнему престолу
доползти - поползла бы Покатом бы докатилась. И вот вечером, вернее, к вечеру,
глядим - танки прут. Подумали - наши. А они, паразиты, остановились и давай из
пулеметов садить. Хорошо поверху...
- Будут они тебе поверху стрелять, - неожиданно обозлился Костя. Она поняла его и
миролюбиво уточнила:
- Может, и не только поверху. Там, где я была пули поверху свистели. Ну, правда, крику
было, визгу - бабы же! - и кто куда. А я, веришь, даже на постой за вещичками не
забежала. Прямо домой. Ночь бегу, под утро уж вкруговую, лесом пошла. Еще одна
бабенка со мной из нашей деревни, тоже детная... Бежим, на наших натыкаемся - тоже,
видать, бродят, или обошли их, а может, окружили. И такое зло на них, мужиков, брало,
что глаза б не смотрели. А они, паразиты, нас же и ругают - чего, дескать, к немцам
спешите. Ну да мы не отвечали, как полоумные бежали. Не добежали...
Она примолкла, и Костя осторожно шевельнулся, устраиваясь так, чтобы половчее, поотцовски
- в ту, минуту она не жена ему была, не любовница, а дочка - обнять ее и
уберечь. Запоздало уберечь. А заодно выгородить тех, кто упрекал Марию в ту страшную
пору. Он и себя тем же выгораживал, потому что в окружении тоже возмущался
беженцами, которые возвращались "под немца". И Мария поняла его...
- Это уж я потом поняла - верно упрекали. Работали мы на них... Работали, чтобы
самим уцелеть, но работали. - Она опять вздохнула поглубже, набирая воздуха для
самого главного, убрала прядку волос и устроилась поудобней. - Прибежали и узнали. И
мою дочку, и ее дочку, и еще троих пацанят - и, скажи, всех девчонок - расстреляли
фрицы. - После короткой паузы она каким-то странно отчужденным, словно
удивленным тоном повторила:
- Ага, расстреляли.
Жилин видел и слышал многое, но такое - расстрелять пятерых девчонок - он не
слыхал и вскинулся:
- За что? Как так - расстреляли?
- Видишь, оно как получилось. Дело осеннее Подружки пошли в лесок по грибы, а
может, по ягоды. А тут стрельба началась - не рядом, дальше. Они испугались и
побежали домой. Тут - "мессера". Один снизился и стал .строчить из пулеметов. Что
ему сблазнилось - не знаю, может, решил, что бойцы из лесу выбежали... но они ж в
платьицах, кацавейках, маленькие... может, оно сверху не видно... не знаю. Ничего не
знаю... Так их и похоронили в одной могилке. В сестринской могилке.
Она замолкла, не двигаясь, кажется, не дыша, только но напрягшемуся сильному телу
иногда проходила крупная судорога - дрожь. Костя прижимал ее, но ни гладить, ни
успокаивать не мог. Он думал... даже не думал, а повторял про себя - "сестринская
могилка". Все верно. Когда в одну могилу кладут бойцов, мужчин, так то - братская
могила, а вот когда одних женщин или вот так - девчоночек, с ясными, может, так и не
закрытыми глазами - тогда сестринская.
Сестринская могилка.
Оно толклось, это понятие, в его мозгу, и он не знал. сколько времени молчала Мария. Он
только понимал, что она переживает все заново, и клял себя за то, что завел этот в общемто
подлый разговор - узнать ему, видишь ли, захотелось, как она жила. А нужно ли тебе
ее прошлое? Ведь какое б оно ни было, а сегодняшнее - оно твое, к чистое.
Молчали они долго. Успокоились батареи - может, перебили друг друга, а скорее так и
не нащупали противников. За дверью иногда слышались шаги часового: тыл, он тыл, да
ведь от него до передовой метров семьсот, а до противника меньше километра.
Мария опять заговорила, но уже ровнее, спокойней, чем прежде:
- Я, знаешь, не плакала, Я ее раньше там, на окопах, столько раз хоронила, что когда
узнала, так уж самое страшное прошло. Я как окаменела. Бой возле нас был - наши из
окружения выходили, - все по погребам прячутся, а я в избе так и просидела. Немцы
пришли, ходят, чего-то требуют, другие даже вроде шутят. Если пойму, чего хотят, -
подам, а нет - сижу, смотрю. Потом одни немцы ушли - другие пришли, потом вроде
те, первые, вернулись - наши как будто их потеснили. И все это, знаешь, как сквозь сои,
как будто не со мной. Я им не больно и нужна была - померзшие они, усталые и злые. И
на наших злые, что не сдаются, и на своих злые - не так воюют, н на себя злые. Потом их
подвалило побольше - сытых и веселых, и все пошли дальше, а к нам стали связисты.
Линии тянули. Больше пожилые. Эти всё гадали - заберут на передовую или нет. Я,
Костя, уж потом догадалась, какие они были, боялись очень. Когда ходом шли -
радовались, верили и себя, а вот уж под Москвой стали бояться. От страха, что пошлют
под огонь, от страха, что опять них ничего не удалось, они стали злыми - и на себя, и на
вас, и на нас: вот ведь - не сбежали от них, живут, своих ждут. а эти свои - их колотит.
Вот от этой злости они и к нам стали нахальней, только тоже со страхом, чсрт-те что от
нас можно ждать... Ну а то, что тебя интересует... Так было. Мужики - все мужики:
лезли.
Но я же тебе сказала - я как каменная была. Подсыпаются, лопочут, улыбаются -
смолчу, не улыбнусь, глаз не отведу. Отстают и, должно быть, думают - блажная.
Был у связистов тех повар - пожилой уже человек, лет за сорок, а может, даже более. Он
маленько по-русски говорил. Вот и узнал про Зинку. Пришел и забрал меня и соседку на
кухню. И как-то так все решили, что я уж у него в любовницах хожу. Но и этого не было.
Он чудной был... Повар, а худой, но румяный, чистенький - каждый день брился, а
духами по три раза на день прыскался... Может, даже интересный... как мужчина. Но
неприступный, словно он один какую-то особую правду знал, а другие к ней близко не
подходили - так он свысока на всех поглядывал. Вот под его командованием я и узнала
все секреты солдатской кухни.
А зима пришла. Они уж в Москву готовились. Веселые ходили, а повар - Гельмут его
звали - еще заносчивей стал: на всех покрикивает, вроде даже злится. Уж в декабре они
как раз по радио услыхали, что на Москву в бинокль смотрят, он и сказал... Может быть, в
тот день я впервые кое-что вокруг увидела, кое-что поняла... Но поздно уж было - наши
погнали немца.
Гельмут нас с кухни не выпускал - там и спали. А когда ихняя очередь пришла драпать,
этот самый Гельмут мне и шепнул: "Придут ваши - скажи, мы не большой дорогой идем.
Мы лесом идем". Они ушли, а через полчаса - наши, я еще и до дому не дошла. Я сразу и
передала. Не знаю, уж как там было, но только по лесу и наши пушки били, и самолеты
наши летали, а потом, говорят, и пленных вели. Я сама не видела. Когда наши бомбили ту
лесную дорогу, я хотела пойти, может, думаю, помогу Гельмуту, может, заступлюсь - он
человеком был. Но как дошла до сестринской могилки, так меня
...Закладка в соц.сетях
