Жанр: Драма
Варшавка
...рбенко даже крикнул:
- Это ж вам Жилин, а не кто другой. Понятно?
И когда кто-то сонно осведомился, чем же знаменит этот Жилин, Глазков уже с печки
прокричал:
- Газеты читать надо, лапотники! Знаменитый снайпер! Тот, что машину взорвал. А это,
как сами понимаете...
Договорить ему не дали. Но, вероятно, с этой минуты утвердилось странное положение
Кости Жилина.
На обеде - не в котелках, а в мисках, только ложки свои, не где попало, а за столами -
ребята из избы, не сговариваясь, отдали Косте лучшее место с краю, обращаясь с ним както
подчеркнуто уважительно, так, что на это обратили внимание с других столов. И тогда
их стол как бы возвысился: как-никак, а именно среди них сидела знаменитость. Уже в
кино Костя почувствовал на себе любопытные взгляды, а потом и услышал вопрос
шепотком:
- Вот это и есть Жилин?
Черт-те что получалось... С одной стороны, было, конечно, приятно, но с другой... С
другой - непривычно, а главное, тревожно: вдруг обнаружится полуправда статьи, ее
несправедливость? Поэтому Костя старался горбиться, сделаться незаметней и от этого
становился еще заметней.
После кино, на танцах, в большом, обмазанном изнутри глиной овине слава прихватила
его всерьез: на него смотрели и посмеивались уже девчонки. Их, как и говорили в ротах,
было на удивление много. В чистеньком, пригнанном обмундировании и даже в чулочках
телесного цвета - медсанбатовки и в гражданском, но тоже чистеньком и
разглаженном - прачки. Были еще вольнонаемные - машинистки, писаря - кто в чем:
и в военном, и в гражданском, все в пригнанных по ноге сапожках или туфельках. Так и
хотелось смотреть на эти ножки - стройные и разные.
Имелась одна общая примета: все были хорошенькие. Такие хорошенькие - красивых
как-то не замечалось, - что у Кости даже захватило дух. и гнет обостренной
справедливости обернулся другой, радостной стороной.
Первый танец под хриплый патефон он не танцевал. И, наверное, правильно сделал -
выиграл в цене. А когда заиграли "Рио-Риту", Жилин не выдержал. Эта иностранная, но
такая близкая на его юге мелодия здесь, в овине, среди густого пара от дыхания, в
мерцающем, вздрагивающем свете электричества (его подавал походный движок), в
смешанном запахе дезинфекция н одеколона, в этом отчужденном, но удивительно
прекрасном, как бы ненастоящем мире, этот мотив показался опьяняюще чужим,
прекрасно-кощунственным.
Костя скинул шинель и пошел пригласить девчонку, которая смотрела на него особенно
часто, удивленно и, как ему казалось, зазывно.
Танцевал он хорошо - он это знал. Но слаженности не получалось: волновался. Как
только положил руку на девичью талию, ощутил ее еще настороженное, но приветливое
тепло, так и разволновался. Пересохло во рту, забилось сердце. Н, может, поэтому, а
может, потому, что девчонка танцевала совсем не так, как танцевали в Таганроге, он даже
путался в фигурах. Но потом случилось то чудо, которое бывает на танцах: партнеры
поняли друг друга. Костя чуть уступил, девушка поняла, что от нее требуется, и они
затанцевали слаженно и четко. И так они были легки, так возвышенно-отчужденны. что
танцующие не могли их не заметить и постепенно стали пропускать их в центр круга,
раздаваясь и освобождая место.
Так они и танцевали посреди овина, под стосвечовой пульсирующей лампой, и мир для
Кости стал ослепительным, парящим и одуряюще пахнущим. Исчезло и то, что вызвало
сухость во рту и сердцебиение. Были только танец и хорошая партнерша. Он не видел, как
шепчутся люди, не знал, что утвердил свою славу, не ведал, что стал первым кавалером
этой смены. Он просто танцевал.
Но под конец танца, на крутом повороте С легким выпадом на себя - приятно же
поприжать хорошенькую девчонку - он увидел в тусклом углу двух... пожалуй, не
слишком молодых... а может, и молодых, но только полных... и опять-таки не полных, а
крепких. Словом, двух прачек, сидящих наособицу. Потом он еще раз взглянул на них
попристальней и заметил не хорошенькое, не красивое, а очень милое, светлоглазое лицо,
большие красные, устало лежащие на полных коленях руки. И так это было
удивительно - увидеть среди оживленных и хорошеньких девичьих лиц просто милое
лицо и усталые руки, что Костя повернул партнершу так, чтобы подольше видеть это
лицо. И чем дольше смотрел, тем больше оно ему нравилось. Только глаза не слишком
понравились - они были строги и настороженны. Но когда эта незнакомка уловила его
взгляд, ответила на него строго и неприступно, а потом вдруг улыбнулась, прикрыла
красивые полные губы красной большой рукой и потупилась, Костя уже знал: следующий
танец он будет танцевать с ней.
Потом, стоя в сторонке, в накинутой шинели, посасывая услужливо подсунутую цигарку,
он все время глядел в дальний угол овина, но его закрывали отдыхающие. На Костю
косились многие девчонки, а пристальней всего та, с которой он танцевал, но он смотрел
в угол. И когда началось танго, он решительно пошагал в этот угол, но та, миловидная,
строптиво вскинула голову и отвела взгляд. Костя слегка нагнулся, протягивая руку, а ему
ответили:
- Мы - деревенские, такое не танцуем.
Впервые за все последние годы, и в армии и в гражданке, ему отказывали в танце. Он
должен был растеряться, обидеться, но все то незримое, что окружало его весь этот день,
не позволило сделать этого. Он улыбнулся:
- Жаль... А посидеть рядом можно? На него посмотрели свысока, но с интересом.
- Сиди... Место не купленное.
Что ж... Кажется, и в самом деле - деревенская...
Не Костя не любил отступать, устроился поудобней и, закинув ногу на ногу, осведомился:
- А что же вы танцуете?
Соседки переглянулись, и; миловидная отчужденно ответила:
- Здесь такое не играют.
Она явно набивала себе цену, и Костя начинал сердиться. Но чтоб не потерять формы, все
еще улыбался, рассматривая ее. В общем-то, ничего особенного... Даже конопатки па
переносье, а весной наверняка все щеки усеются. И возраст какой-то неопределенный.
Сбоку посмотришь - девчонка, а чуть повернется - женщина. Да еще усталая -
морщинки у полных сомкнутых губ, морщинки под глазами, а сами глаза с прозеленью,
очень уж неулыбчивы... но, кажется, не злые.
Он жадно курил, что-то болтал, но она гордо не отвечала. Когда он выдохся, она чуть
брезгливо посоветовала:
- Шли бы вы, молодой человек, танцевать. Вон на вас как зыркают.
Если б она не сказала такого, он бы и сам ушел - унижаться не привык. А тут его заело.
Как назло, кончилось танго, и стали крутить вальс.
- Ну а вальс в вашей деревне танцевали?
Она обернулась, и ноздри ее чуть вздернутого носа раздулись.
- Шел бы ты, парень... - Она повернулась и посучнла ногами. Потупившийся от этой
несправедливой неприязни Костя увидел ее ноги. Они были обуты в огромные
растоптанные сапоги-кирзачи. Прачка, вероятно, поняла, что он увидел эти
потрескавшиеся, но начищенные ворванью кирзачи, и поспешно засунула их под лавку.
Подруги пошептались, он боковым зрением увидел, как они стали отодвигаться от него, и
понял: сейчас уйдут. Он разгадал их тайну, и они ему этого не простят. И Костя, все так
же не поднимая головы и не разгибаясь, вслепую нашел ее руку, сжал ее и потянул на
себя.
- Не уходи. Я понял.
Ее сильная, напружинившаяся рука обмякла, но слегка осипший голос прозвучал
неожиданно громко:
- Чего ты понял? Чего ты понял? Шел бы ты...
На них оглянулись ближние пары - похоже, назревал скандал.
- Сиди. И не прыгай, обратно...
Наверное, ее поразило это его невозможное "обратно", и когда он поднял голову, она
сидела рядом. Неприступно гордая и оскорбленная, порозовевшая, со страдающими,
невидящими глазами. Но руку так и не вырвала.
Костя подвинулся ближе и тут только заметил, что подруга ушла. Он поудобнее
перехватил ее руку, переплел пальцы и уложил свою тыльной стороной на ее круглое
колено.
В Костю медленно проникала женская теплота, и он думал о своих - младшей сестренке
и матери... Как они обходятся? Он перебирал в памяти домашние запасы и постепенно
успокаивался: "Если не разграбили или не сожгли немцы, должны в тряпках и обувке не
нуждаться. Отец умер недавно, от него осталось, да и от меня с братом все барахло на
месте. Тяжело, ну да авось перебьются, пока мы тут..."
Потом он стал думать о знакомых девчонках, прикидывая, как кто, повел себя при немцах,
и мысли у него не всегда были добрыми... Под эти мысли рука у него непроизвольно
сжималась, и он уже твердо знал (странно, что совсем не думал об этом, а уже знал...), как
он поступит. И это внутреннее твердое решение как бы отдаляло от него соседку, гасило
все мужское, оставляя нечто более высокое и чистое.
- Тебя как зовут?
- Мария...
- Ну а меня... Константин. Вот так вот... обратно. Они долго сидели молча, странно
близкие и еще чужие. Ей первой захотелось ясности.
- У тебя что ж... Жена в оккупации?
- Я не женатый.
Мария поерзала, но рука ее, та, что начинала потеть в руке Жилина, не шелохнулась.
- А кто ж остался? - она спрашивала настороженно, словно замирая, но Костя не
замечал этого. Его не удивляло даже то, что она сумела определить, что его родные под
немцем. Ему уже начинало казаться, что она давно все знает о нем и вот только
уточняет...
- Мать. Сестренка. Ну и так... вообще...
Они опять долго молчали, а потом, почему-то застенчиво и настороженно улыбаясь, она
сообщила:
- А у меня... муж был. - Поколебалась и, словно бросаясь в зимнюю протоку, добавила:
- И дочка была.
Она ждала вопросов, замирала и в то же время набиралась сил для того, чтобы, сразу,
наотмашь, подрубить нахлынувшее на нее наваждение, если только Костя сделает чтонибудь
не так. Что именно он может сделать не так, она не знала. Но была уверена, что
сразу почувствует это "не так". А он ничего не сделал. Он долго молчал и спросил:
- А мать? Отец?
- Отец умер, а мать... в отгоне.
- Чего-чего?
- Ну это у нас так... по-деревенски... Отправили в тыл. С младшим братом.
Они опять долго молчали, думая каждый о своем, примеряя свою судьбу к соседней, -
два человека, обделенных войной и объединенных ею.
- Знаешь... пойдем погуляем, - сказал Костя, когда наконец заметил, что смотрят на
них слишком уж с большим интересом. Она молча приподнялась, и они бочком, по стенке
пробрались к выходу.
Было морозно, скрипучий снег слабо искрился - в небе висел тоненький серпик
молодого месяца. Звезды лучились молодо, ясно. Оказалось, что Мария была чуть выше
Костиного плеча, и ему удобно было держать ее под руку.
Стучал движок, на не такой уж далекой передовой взлетали ракеты - желтые,
нестрашные, иногда доносился даже перестук пулеметов, но орудийных выстрелов не
слышалось.
- Вас тут... не обстреливают?
- Бывает... Только снаряды ложатся на выгоне. А в деревню не залетают. - Она
уточнила это ленивенько, как само собой разумеющееся.
Они прошли полдеревни, когда Мария остановилась перед старой, чуть покосившейся
избой, повернулась к нему лицом и сообщила:
- Вот здесь я и живу.
- Пойдем зайдем, - строго сказал Костя.
У нее удивленно и обиженно расширились глаза, мгновение она колебалась, потом,
словно махнув в душе рукой на все на свете, наклонила голову, точно заранее виноватая,
медленно взошла на крыльцо. Он шел сзади и, когда она приостановилась, как бы еще
раздумывая. еще колеблясь, легонько, но настойчиво подтолкнул ее, и они переступили
порог сеней.
Мария приоткрыла дверь в избу, и в лица ударило теплом, чистотой и парфюмерией. И
еще чем-то...
Света не было, но милое сияние месяца мягко и зыбко высеребрило окна, от них
струились отблески, и Костя рассмотрел ряды висящих простыней. Мария прошла за свою
простыню, впустила Костю и остановилась возле кровати. Лицо ее показалось Косте
насмешливым.
Он спокойно, как дома, уселся на кровать, и она, поколебавшись, тоже села рядом. Тепло
пробиралось сквозь шинель, в горле стало першить, и Жилин понял, что может не
совладать с собой, - такой немыслимой, неизвестной - и на войне и до нее - жизнью
пахнуло на него со всех сторон. Поэтому он грубовато, сипло не то что попросил, а почти
приказал:
- Ну... сымай-ка сапоги.
Она выпрямилась и повернулась к нему.
- Это еще зачем?
- Зачем-зачем... Дело говорю - сымай.
Она повременила и по-особенному, строптиво и в то же время беспомощно, повела
плечами. Он наклонился и стянул - быстро и ловко - свои сапоги, потом перехватил
сапог с ноги Марии и потянул на себя. Ее взгляд показался бы Жилину возмущенным и,
может, даже брезгливым, но Костя не видел этого взгляда. Он перемотал портянки и
всунул ногу в ее огромный кирзач. Нога вошла свободно, как в колодец. Костя
нетерпеливо похлопал ладонью по второму сапогу и поторопил:
- Давай-давай. Сымай...
Тут только она поняла, что Костя задумал, и она отшатнулась, а потом зашептала
испуганно:
- Не надо, слышишь, не надо...
А он, посмеиваясь, сам взялся за ее полную вздрагивающую ногу и снял второй сапог.
- Ну вот, - сказал Костя довольно. - Теперь порядок. - Встал, притопнул, ощутил, как
ерзают ноги в ее растоптанных кирзачах, наклонился и шепнул на ухо:
- А то ведь и завтра танцевать не пришлось бы. - Ощутив ее дрожь и разглядев слезы,
немножко растерялся, Хотел было приласкать, но сдержался. Опять забилось сердце, язык
пошершавел. Костя отшатнулся. Силы оказались на пределе.
- Завтра приходи... Потанцуем.
Он ушел, громко стуча и шаркая кирзачами, безошибочно находя дорогу в простынном
коридоре.
Пока шел до своей избы, в сапоги набился снег и ноги застыли. Но он давно привык к
подобным неприятностям.
Ребята еще не вернулись с танцев, на нарах спал какой-то боец. Костя выставил кирзачи
на загнеток, втянул постель на печь и попытался уснуть. Но это получилось не сразу. Нм
неожиданно овладело смешливое настроение. Он радостно ругал себя, великодушно
издевался над собой.
"Пижон! Идиот собачеевский! Такое дело упустил..."
Но в душе он знал, что поступить по-иному не мог.
Не мог остаться, не мог потребовать, потому что согласился с тем, что такая милая
женщина из-за каких-то паршивых сапог не может чувствовать себя той, кто она есть на
самом деле. Если бы он остался, потребовал, он оскорбил бы что-то очень глубинное,
святое, что было в нем и в ней.
Глава третья
Его разбудили, и. вскинувшись, Костя больно ударился о потолок, с трудом понимая, что
началась вечерняя поверка.
Ее проводили пожилой, с тонким, приятно-оживленным лицом старший политрук и
хмурый старшина. С ними был красноармеец в бушлате - молоденький я явно
восторженный.
Старший политрук записывал фамилии опоздавших, но вдруг смешно махнул рукой:
- А-а... Сегодня - пусть гуляют. - Голос его зазвенел:
- Товарищи! Началось успешное наступление наших войск. Оборона противника
прорвана севернее и южнее Сталинграда! Свершаются затаенные чаяния нашего народа.
Отдыхающие сразу сломали строй, окружили старшего политрука, и он, счастливо и
потому застенчиво посмеиваясь, объяснил:
- Передали из политотдела... Ну, подробности, вероятно, завтра... Надо, товарищи, и
здесь думать... Каждому...
Костя, как все, топтался возле старшего политрука и так же радовался и так же ждал
подробностей. А их не было. И как все, наученные горьким опытом нежданных военных
радостей тех трудных дней, осторожно, незаметно для себя делал поправки на возможные
неудачи, и потому ощущение первой взлетающей, бездумной радости, почти восторга
медленно сменялось внутренней прикидкой того, что теперь ожидает каждого, - что бы
там ни говорили, а любой, самый низший чин в армии всегда хоть немного, а стратег...
Но Костя думал еще и о другом. То, что пришло к нему на танцах, - тревога о своих
близких, какая-то щемящая, отторгающая самого себя боль и обида за тех, кто сейчас по
ту сторону фронта, породили внутреннюю, скрытую от постороннего взгляда, усиленную
работу мысли и чувств.
Костя слушал старшего политрука, смотрел в его тонкое умное лицо и улыбался, когда
улыбался - торжествующе и устало - старший политрук. Слова его - правильные,
умные и, возможно, очень важные в тот момент - доходили до Кости с большим
запозданием.
...Или взять, например, почин снайпера младшего сержанта Жилина из нашей же дивизии.
Возможно, кто из присутствующих и служил с ним. Чем знаменит сейчас товарищ
Жилин? Тем, что в самые трудные дни он по собственному почину организовал
снайперское отделение и вместе со своим помощником Жалсановым подготовил целый
ряд сверхметких стрелков. Этот пример, товарищи, показывает, что каждый из нас, если
он захочет, может найти пути и способы всемерной личной поддержки доблестных
защитников Сталинграда.
Для артиллеристов, думаю, небезынтересно будет знать...
Где-то в середине правильной политруковской речи до Кости дошло, что говорят о нем.
Но говорят как-то странно - словно он уже не существует, что он весь в прошлом,
далеко-прекрасном и потому легком.
Он заметил недоуменно-уважительные взгляды отдыхающих и растерялся...
Старший политрук почувствовал, что пример доблестных артиллеристов почему-то не
волнует отдыхающих, подтянулся, заметил, что все смотрят на Костю, и строго спросил:
- В чем дело, товарищи? Вас не интересует мое сообщение?
- Да нет, товарищ старший политрук, - поспешно ответил молодой красноармеец. -
Но чудно уж очень...
- Что же вам... чудно?
Он решительно не понимал этих странных людей. Даже победа под Сталинградом, даже
личные задачи их не волнуют. Или, точнее, волнуют, но чрезвычайно странно,
замедленно. Это смущало ясное сердце и чистые помыслы старшего политрука.
- Так вот вы насчет Жилина говорили...
- Ну и что? Что в этом чудного?
- Так нет... чудно не в этом... Чудно, что он сам - вот он! - Красноармеец ткнул
пальцем в Костю, и Жилин, потупив взгляд, скромно потоптался в своих кирзачах. И
потому что он смотрел на них и думал, как все нехорошо, неловко получается, то
ужаснулся латкам и отставшим рантам.
- Что-то я вас не понимаю, товарищ. Я говорю о снайпере Жилине. О его почине, а вам
это "чудно".
Старший политрук проговорил это в запале, как бы по инерции, потом только до него
дошел смысл слов красноармейца. Он круто повернулся, с ног до головы осмотрел
Жилина, который успел поднять голову, встретился с его твердым, слегка насмешливым
взглядом и недоверчиво спросил:
- Так это вы младший сержант Жилин? Снайпер?
- Я. Только пока я инициативу проявлял, мне сержанта дали. Так что в данный момент я
уже сержант Жилин. - И, конечно, не сумел сдержаться, блеснул своими темно-карими,
лукавыми глазами, чуть-чуть улыбнулся и добавил:
- А поскольку за починами дело не станет, то поглядим...
Первый раз старший политрук вот так, глаза в глаза, встретился с тем, чей боевой опыт и,
как тогда говорили, ратный подвиг он прославлял и на кого призывал равняться. В этот
вечер в других избах он уже не раз упоминал имя Жилина, "обкатал" свою речьполитинформацию
и хорошо представлял себе младшего сержанта Жилина - красивого,
русоволосого, с острыми стальными глазами, широкоплечего, отечески строгого к
восхищавшимся им подчиненным и почтительного к начальству. А перед ним стоял
смуглый, словно копченый, чернявый, кареглазый посмеивающийся сержант в старых
латаных кирзачах.
Костя перехватил взгляд старшего политрука и вдруг понял всю нечистоплотность того,
что он сотворил с сапогами: рядом и вокруг стояли пехотинцы в тяжелых ботинках и
обмотках. Эти парии мечтали о таких сапогах, какие Костя вот так, за здорово живешь,
отдал незнакомой женщине. Кровь прилила к покрытому стойким загаром лицу, оно
побурело, Костя потупился, а старший политрук мучительно покраснел: чего стоят его
беседы о мужестве и достойном почине младшего сержанта Жилина, если сам герой
стоит перед ним в такой обуви? Что подумают красноармейцы и младшие командиры?
"Жилин собой рисковал, проявлял инициативу, а ему даже сапог не выдали. Так стоит ли
после этого ииициативничать и рисковать?"
Впрочем, настоящий герой должен быть скромным. А стоящий перед ним сержант
Жилин - безусловно скромен. И потупился, как будто в чем-то виноват. И, по-видимому,
иначе быть не может: сержант, он и есть сержант. Получилось у него так - вот и
выдвинули, и он это отлично понимает.
- Что ж это вы... в таких сапогах? - спросил старшин политрук сочувственно и слегка
подозрительно, как и должен был спросить большой, умный начальник исправного, но
несколько мужиковатого маленького подчиненного. - Не выдавали, что ли?
- Да... нет. Получилось так... нескладно, - просипел Жилин: горло у него перехватило,
потому что он заметил, как ребята уставились на его сапоги.
- А вы докладывали? - И, уловив в собственном голосе чересчур уж строгие,
несвойственные ему начальнические нотки, старший политрук поспешил исправиться:
- Впрочем, сапоги - это в наших скромных силах.
Он доверительно, словно извиняясь за промашку жилинских командиров, улыбнулся и
обратился к старшине:
- Мы что-нибудь сумеем сделать, а, старшина?
- Та сообразим, - весело кивнул старшина. Он сразу, по бойцовскому оживлению,
понял, что Костя пришел в дом отдыха в хороших сапогах и уже здесь провернул менку.
"Скорей всего на самогон", - подумал старшина, но не осудил Жилина, с передовой
вырываются не часто.
Старший политрук оценил всеобщее оживление как свою маленькую победу и
закруглился:
- Ну, я думаю, товарищи, об опыте и подвиге товарища Жилина он вам расскажет лучше,
чем я. Вы комсомолец? - спросил он у Кости.
- Кандидат партии, - вздохнул Жилин.
- Тем более. Вот вам мое партийное задание - рассказать как следует о своих боевых
делах. Все, товарищи! Я у вас и так задержался.
Старший политрук ушел, а ребята обступили Жилина.
Они смотрели на него по-разному. Одни с веселым, но нерешительным одобрением,
другие почти с завистью.
- Махнул, значит? - недобро спросил Иван Рябов.
Вмешался Глазков. Торопясь, опасаясь, что его не дослушают, он выдвинулся вперед и,
заслоняя Жилина, обратился к Рябову:
- Нет, Ванюха, нет. Ты сам видал, как он с одной сидел. И это ее сапоги. Вспомните,
ребята, вместе ж были... Ее это сапоги. - И все смотрели на Костю, на сапоги, и Жилин
начинал мысленно ругать Глазкова: на кой черт выскакивать с такой защитой: вон у ребят
аж глазки загорелись. Но Глазков понял ребят и. захлебываясь, прижимая руку к сердцу,
бросился на помощь:
- Нет, ребята, он же раньше всех вернулся... Не было ничего, это уж точно. Да я, слышь,
Ваня, ты вспомни, как они сидели. Вспомни...
Видно, Рябов и те, кто был на танцах и следил за Костей, что-то вспомнили, потому что
жесткое лицо Рябова смягчилось и он спросил:
- Землячка?
Костя промолчал, кровь опять прилила, и от выступившего пота лицо заблестело.
- Да что вы пристали к парию?! Пропил он те сапоги, что-ли? А хоть бы и пропил -
однова живем! - решил круглолицый Горбенко. - Я б, что ли, так не сделал? Если бы
подвернулось...
- Он не так сделал, - почему-то сурово ответил Глазков и поспешно отошел в сторону.
Его ясные, голубые глаза подернулись влагой.
- Ладно. Замнем для ясности, - решил за всех Рябов и обратился к отдыхающим; - Так
как там, под Сталинградом, и какие наши задачи?
Все затаенно усмехнулись, н Костя понял, что смешным, если что случится, он может
быть. Может. Мужики ради шутки свое возьмут, посмеются в усладу. И он сдавленно
произнес:
- Дочку у нее убили... Здесь... Маленькую... И мужа тоже...
Он медленно повернулся, тряхнул поочередно ногами, отчего кирзачи вместе с
портянками шмякнулись о беленую печь, и полез спать.
Отдыхающие проснулись от того, что в окнах дребезжали стекла, изба вздрагивала, а
сквозь щели в потолке сочился мелкий пересохший сор-засыпка.
Где-то хрястко, со звоном лопались тяжелые снаряды. и промерзшие за ночь окна
расцвечивались алыми и зелеными огнями, растекающимися на морозных разводах.
Случись такое на передовой, каждый понезаметней, стыдясь соседей, постарался бы
подобраться поближе к блиндажу, под его накаты, а если б сидел уже в нем или в
землянке - перебраться к стене. Но здесь, в тылу, на отдыхе, поступить так было почемуто
невозможно, может быть, потому, что никто не представлял, где ж нужно прятаться от
артиллерийского обстрела в обыкновенной, приспособленной для мирной жизни избе.
Костя, как и все, после каждого разрыва ощущал привычную, но от того не становившуюся
приятней, стылую пустоту в груди и под вздохом, он, как все, лихорадочно думал, как и
куда смотаться от обстрела, но вдруг вспомнил, что ему говорила Мария: "...Только
снаряды ложатся на выгоне. В деревню не залетают". Он сразу успокоился и, перекрывая
нервный шепоток, сказал:
- Надо спать, братва. Снаряды ложатся на выгоне и сюда не залетают.
- Он уже все знает! - в сердцах сказал молодой губастый красноармеец. - Профессор!
И по тому, как зашумели другие, Костя понял, что уважения к его нарочито ленивенько
сказанным словам он не вызвал. Скорее наоборот. Его, явно проштрафившегося не
столько перед начальством, сколько перед ними, своими, они уже всерьез не принимали.
Они в этот момент думали о нем так же, как под конец подумал н старший политрук:
сержант, он и есть сержант.
Можно было обидеться, но чего ж на них обижаться - Костя и сам такой же. Потому он
засмеялся и крикнул:
- Ну, кому невтерпеж, валяй на улицу ж... морозить. А я спать буду.
Снаряды рвались все там же - не приближаясь и не удаляясь - размеренно и хрястко.
Противник, видимо, вел беспокоящий огонь. Приказали батарее, а скорее даже не
приказали, а заранее запланировали - выпустить столько-то снарядов по такой-то цели в
такое-то время. Вот фрицы и выполняют план. Старательно и серьезно, как они это
делают всегда и везде. И чем дольше рвались эти плановые снаряды, чем привычней
становилось полыхание ало-зеленых морозных разводов на стеклах, тем было понятней,
что деревне ничто не угрожает.
- По площади бьют. - сказал наконец артиллерист Рябов.
- Чего ж они даром снаряды разбрасывают?
- Так видишь... Они ж по карте бьют. Не по видимой цели. А в карте, может, при
напечатанье на какой-то миллиметр деревню сдвинули. Вот точности н нету.
Объяснение это показалось несерьезным, и потому, после молчания, кто-то крикнул:
Эй, Жилин! А ты как думаешь?
В голосе звучала насмешка, пожалуй, даже неуважение, и Костя промо
...Закладка в соц.сетях
