Жанр: Драма
Варшавка
...юда с высших командных курсов "Выстрел". Воевал на юге, ранен, контужен... Садись,
замполит, будем держать совет.
Кривоножко медленно присел, снял каску и хотел было "рассупониться", но не посмел:
вспомнил, как всегда на него косился Лысов. Басни заметил это и засмеялся:
- Привык к амуниции? А я все никак не могу привыкнуть... Гражданка, знаешь ли...
посвободней хочется.
Кривоножко даже встряхнул головой, отводя наваждение. Все противоречило его
представлению о командирах батальонов: и образование, и стиль поведения, и даже
внешний вид. Пришел новый человек, такой, которого он не ждал и ждать не мог.
Кривоножко опять встряхнулся и поерзал - появилось ощущение подвоха: играет
старший лейтенант, ждет, когда Кривоножко попадет впросак.
Басин почувствовал, а может, и понял состояние своего заместителя по политической
части. Лоб наморщился, и шрамик стал виднее.
- Ну что ж, Павел Ефимович, докладывай о политико-моральном состоянии вверенного
нам батальона. Кривоножко отметил: первое обращение на "ты" не обмолвка. Что это
значит? Стремление сразу установить добрые, равные отношения или, наоборот,
подчеркивание их неравенства? Для Кривоножко всегда - и в учительской среде и на
политработе - все эти мелочи, переливы человеческих отношений имели огромное
значение. И он решил сдерживаться.
Говорил он коротко, ясно, и получалось, что батальон в целом крепкий, хорошо
сколоченный, ЧП - чрезвычайных происшествий - не бывало давненько, хотя, конечно,
есть и недоработки: недостаточная идейная закалка молодых, и по возрасту и по боевому
опыту, командиров, трудность ведении партполитработы: неудачные бои на юге... Люди
нервничают. Приходится крутиться - не столько разъяснять, потому как что ж
разъяснять в таком цейтноте? - сколько придерживать и сглаживать.
Басни слушал не перебивая, изредка делая пометки в своей толстой тетради, с интересом
вглядываясь в замполита. И это вглядывание тоже не нравилось Павлу Ефимовичу: в
прежние времена прежние начальники сразу, не таясь, выносили решение - правильно
говоришь или неправильно. Можно было быстро поправиться, уловить, чего хочет
начальник. А этот молчит и пишет.
- Значит, ЧП не было... - Басин навалился грудью на стол и сцепил кисти. - А как вы
рассматриваете случай с пленным?
Вот... Вот и начинается? Вон он когда берет за глотку. Кривоножко выпрямился. В эту
минуту он больше всего ненавидел этого самого пленного - ведь как бы все хорошо
получилось, если бы не этот дурак. Павел Ефимович даже пожалел, что его не убили в
суматохе на ничейке, но не то что осудил или отогнал эту поганую мысль, а заглушил ее.
Ответил с достоинством:
- Наши ведь тоже взяли пленного. И не одного. Правда, раненых, но тем не менее...
- И тем не менее наш тоже оказался в плену. Кстати, кто он?
- Кислов, Иван Андреевич, колхозник. Женат, трое детей. Чудинов говорит, что
дисциплинирован и сознателен. Но... есть сведения, что последнее время вел себя очень
нервно: осуждал наше бездействие на этом участке, возмущался положением под
Сталинградом...
- Откуда он родом?
- Пензенский.
- Совсем неподалеку от Сталинграда... А там - трое детей. Возраст?
- Год рождения четырнадцатый. Беспартийный.
- Быстро он детей наделал... Ну и как же он попал в траншеи? Дежурный?
- В том-то и дело - оживился Кривоножко: в бесстрастно-иронических вопросах и
замечаниях комбата ему почудилось понимание. - Он не должен был быть в траншеях.
Рота отдыхала. А он попросился у командира отделения сходить в траншей - говорит,
что забыл в нише противогаз, а в нем - книги. Басин с интересом посмотрел на
ожившего Кривоножко и едва заметно усмехнулся - шрамик над переносицей побелел.
- За книжками, выходит, побежал... Ну а потом что?
- Командир отделения говорит, что когда начался артналет, он видел, как Кислов,
вместо того чтобы пробиваться к своим, к землянкам, повернулся и побежал к передовой.
Зачем, спрашивается? Выходит, в плен побежал? Если так - таких расстреливать и то
мало!
Кривоножко не хотел выговаривать этого слова - "расстреливать". Оно вырвалось само
по себе, потому что приглушенно уже жило в нем. И еще, наверное, потому, что ему очень
хотелось быть железным, бескомпромиссным человеком. Хотелось сразу поставить себя.
а тут подворачивался случай...
Но Басину это, кажется, не понравилось. Его лицо неуловимо изменилось - стало
строгим, даже суровым, а шрамик над переносицей желтовато-белым и мягко блестящим,
как пчелиный воск после липового взятка.
- Подождите с расстрелами, товарищ замполит... Не спешите. Человек побежал не к
землянкам, где можно было спрятаться, если... если пройдешь сквозь огонь, а к
передовой, где огня еще не было, но где, возможно, следовало вступить в бой. Может,
даже одному. Ведь, кроме наблюдателен и дежурных, в траншеях никого не было?
- Вот именно! - ожесточаясь, ощерился Павел Ефимович. - Нормальный человек
прежде всего прибьется к своим. Гуртом легче бить. А этот? Подальше от своих? Не-ет,
товарищ старшин лейтенант, вы не защищайте...
- Я не защищаю. Я выясняю. Ведь решение выносить мне.
Впервые они встретились взглядами, и Кривоножко наконец увидел его глаза. Светлокарие,
небольшие и вострые. Они не понравились Павлу Ефимовичу - в них не было
сомнений и колебаний.
"Сразу подчеркнул: "Я буду решать". А я, выходит, только при нем..."
Но странно, уже привычное это самобичевание не принесло привычной же горькой
радости - вот до чего меня довели. Наоборот, сам того не ожидая, Кривоножко ощутил
облегчение: хоть и не слишком хорошо, а все - ясность. От Лысова он такого бы не
потерпел, а вот от Басина... Что ж... Он не кадровый, отучившийся полгода на курсах
младших лейтенантов. Он - инженер. Высшее образование. Да и с курсов - высших -
только что... Ведь учили же их там кое-чему...
И как только пришла эта успокаивающая мысль, облегчение усилилось, и взгляд Басина
не показался ему неприятным. Обыкновенный волевой командир...
Пет, теперь, кажется, Басни начинал не то что нравиться, но Кривоножко примирялся и с
ним, и со своим новым положением и уже инстинктивно искал оправдания всему, что
произошло и с ним н с другими...
- Так вы считаете?.. - начал было уже осторожней и мягче Кривоножко, но комбат, не
повышая голоса, перебил:
- Пока что я ничего не считаю. Расследуют, не волнуйтесь. А нам с вами нужно иметь
полную и точную картину происшествия. А вот чрезвычайное оно или нет - покажет
дело. - Кривоножко отметил, что комбат твердо перешел на "вы", и принял это за
признание его, замполитовских, качеств. Потому он и согласно покивал,
Да, учили их там, учили... Но почему, почему он не спрашивает о Жилине и обо всех
снайперах? Ведь с них все началось. С них!
Значит, все сам решил, припоминая все, что рассказал ему адъютант старший, понял
Кривоножко.
Понял и, по привычке угадывать и упреждать мысли начальства, протянул, не столько
утверждая, сколько как бы советуясь и заполняя паузу:
- Как вам связной?
- О Жилине пока говорить нечего, - отрезал Басин. - Покажет расследование.
Кажется, Жилин ему не понравился. Это - хорошо... Связной, конечно, нужен иной -
услужливей, заботливей.
Почувствовав неожиданное облегчение, Кривоножко спросил о том, что его мучило
больше всего, не давая возможности окончательно примириться и с новым начальством и
со своим новым положением.
- А вы, простите, большевик?
- Я? - удивился Басни. - Да. Большевик. В институте был комсоргом курса, на
заводе - парторгом цеха. Потом начальником цеха. - И, словно поняв все мучения
своего замполита, чуть-чуть улыбнулся, и от этого напряженное лицо Кривоножко тоже
разгладилось. - И вот вспоминая то время, мне и хочется с вами посоветоваться. Дело в
том, что политикой партия стала война. Значит, нужна военная пропаганда, военная
политика, или, говоря довоенным языком, производственная пропаганда. Так вот я
здесь, - он придвинул к замполиту несколько газетных вырезок, торчащих из
потрепанного журнала, - подобрал нужный материал. Кстати, в будущем делайте это
сами. Это все о кочующих огневых точках. - И, перехватив недоуменный взгляд
замполита, пояснил:
- Есть, представьте себе, и такие. Они больше всего подходят для наших условий и
позволят полнее выполнить приказ об активизации боевой деятельности. Прочтите,
проведите совещание с агитаторами и активом по этому вопросу, а на будущей неделе
проведем батальонное партсобрание с повесткой дня: "Сталинград и наши задачи". Как
вы на это смотрите?
Никогда еще - ни на сборах, ни в резерве, ни, конечно, во время боев - никто из
командиров-строевиков не ставил перед ним таких задач. Что это задача, а не совет,
Кривоножко стало ясно, как только Басин сказал, что ему "хочется посоветоваться". Не
такой, видно, человек, чтобы советоваться. Командир ставит задачу, отдает приказ - вот
что это за совет. Но такую задачу Кривоножко получил впервые, и он растерялся. Это
было его святая святых.
Но ответил он в высшей степени странно для собственного настроя н убеждения. Что-то
уже подавило его, перевернуло. Может быть, та самая воинская дисциплина, которая
причиняет столько мучений отдельно взятым людям и которая как-то незаметно,
въедливо, постепенно становится их сущностью.
- Есть, товарищ старший лейтенант.
- Ну, ладно, - опять доверительно, как в начале беседы, улыбнулся Басин. - Как бы
нам организовать ужин?
- Это можно, - тоже понимающе улыбнулся Кривоножко, но сейчас же вспомнил, что
Жилину разрешено спать, а командир хозвзвода тоже наверняка спит, и послать к нему
некого. Выходило, что следует идти самому.
"Что ж... Пока что я еще хозяин и должен угостить нового командира. А потом, как-никак
командир есть командир", - горько улыбнулся про себя Кривоножко и пошел будить
командира хозвзвода.
Глава одиннадцатая
Ночью пал зазимок. Под ногами тревожно хрустела корочка подмерзшей бурой земли,
ломко падали травы, запахло горьким осенним листом и еще тем необыкновенным -
чистым, арбузным, - чем пахнут первые морозы.
На небе полыхали звезды, и заря вставала торжествующая, желтовато-алая. Иней и ледок
казались опасными, ненастоящими, в них играли алые отсветы.
Басин собирался отдохнуть, но пришел уполномоченный особого отдела старший
лейтенант Трынкии.
Невысокий, худощавый, с близко поставленными остро-серыми, круглыми, птичьими
глазами, он держался скромно снисходительно и обратился к сонному Басину как к
старому, но не слишком любимому знакомому: они встречались в штабе полка. Точнее,
Басин сам заходил к нему, поговорить.
- Рановато укладываешься, старшой, - по-волжски перекатывая "о", пробасил особист.
- Откуда ж знать, что ты с утречка заявишься. Полагал, еще позорюешь... Землянка у тебя
теплая...
- У тебя дела такие, а мне зоревать? - притворно удивился Трынкин.
- Ну, зачем ты уж так сразу - "у тебя". У нас, дорогой ты мой старший лейтенант. У
нас. В полку.
- Отвечать тебе...
- И тебе.
- А я ж при чем? - насторожился Трынкин - он не привык к такому вольному
отношению.
- А как же ты рассчитываешь? Если и в самом деле Кислов полез сдаваться в плен, то
как твое начальство расценит твою оперативную работу? Не знал, что такой гад имеется?
Трынкин сощурился, и его покойное бледное лицо стало решительным и, пожалуй, злым;
широко вырезанные ноздри чуть вздернутого носа раздулись. - Ты, смотрю, петришь...
Откуда?
- Как учили, старшой. Как учили...
Они помолчали, и Басин успел одеться и встать.
- Ты куда собрался?
- Поговорим с Кисловым вместе... Для начала... Басин смотрел твердо, по в глазах
мелькала настороженная усмешка. Трынкин подумал, что комбат знает, как
проворачиваются подобные дела, и все-таки собирается присутствовать на допросе.
Это - не положено. А он...
"Напрасно пришел к нему, - подумал Трынкин. - Нужно было сразу к комиссару... Как
всегда".
И вдруг вспомнил, что "как всегда" уже не будет. "Как всегда" стало "как раньше".
Может, и прав Басин?
- Не задумывайся, старшой. Надо выполнять постановления партии и правительства, а
также приказы Верховного Главнокомандующего и укреплять единоначалие. А поскольку
я здесь командир, то отвечаю и за Кислова, и, между прочим, за тебя тоже... Пока ты в
батальоне.
К подобному повороту дел Трынкин не готовился. Он внутренне заколебался. Чтобы
потом ни говорили, а ЧП с пленным действительно не только у Басина, но и в полку. И
как бы то ни было, а он, Трынкин, должен был знать о Кислове раньше. Должен... А не
знал.
Басин не дал ему додумать.
- Пошли. Дел еще немало... как я понимаю...
Он усмехнулся и вышел за дверь. Трынкин, еще нехотя, пошел следом.
Кислов спал в землянке фельдшерицы. За ночь он отошел. Страшное его багровосинюшное
лицо стало бледно-серым, обыкновенным окопным лицом. Он выглядел бодро
и когда угадал в сумерках и нового комбата и Трынки на, сразу понял, что к чему. Он
подобрался и напружинился. Серые глаза его расширились, и слегка курносый нос словно
заострился. Он облизал полные потрескавшиеся губы и отчаянно спросил:
- Как понимаю, допрашивать будете? Отвечаю - делал настил в стрелковой ячейке,
чтоб ноги не промокали, не стыли, а работать было неудобно, тесно, противогаз мешал...
- Кстати, - лениво перебил его Трынкин, - большинство бойцов противогазы не носят.
А вы - носили. Почему?
- Отвечаю - одно: что положено носить, я и носил. Второе. В нем на месте накидки -
там в сумке карман такой - у меня книги были.
- Что за книги? - опять перебил Трынкин.
- Отвечаю. Учебник шофера. Отвоюемся - сдавать на шофера буду. Вот я и выложил
противогаз в нишу.
А тут командир отделения заторопил - я противогаз и забыл. Пришел в расположение,
вспомнил и отпросился у младшего сержанта.
- Читать собирались? - почему-то язвительно спросил Трынкин.
- Читать.
- Все - работать, а вы - читать.
Кислов понял подвох и ожесточился. После всего, что с ним произошло, он не боялся уже
ничего и потому вел себя смело, почти вызывающе.
- Ребята перекуривают, а я - читаю.
- Вы что ж - не курите?
- Не курю.
- Старовер? Баптист?
- Физкультурник, товарищ старший лейтенант. Г ТО первой степени, соревнования.
Встреча допрашиваемого и следователя всегда в чем-то схватка, борьба. Басин понимал
Трынкина: он сбивал внутренний накал Кислова, расшатывал в нем ту линию поведения,
которую мог наметить себе Кислов. И в то же время щупал его, искал ниточку, которая
могла привести к истине. И то, что он так попался, почему-то обрадовало Басина, но он
все так же хмуро, уставившись в пол и сцепив кисти рук, сидел на топчане и слушал.
- Понятно... - протянул Трынкин. - Комсомолец? Беспартийный?
- Внесоюзный и беспартийный. Из комсомола выбыл по возрасту.
- А почему в партию не вступал?
- Подал, а тут война. А на войне то окружение, то госпиталь... Никак на одном месте не
усидишь, чтоб опять получить рекомендации.
Что-то напряженное, злое, что жило до сих пор в Трынки не, словно стушевалось. Он не
изменил ни позы, ни тона, ни выражения сумрачного лица, но и Кислов и Басин
почувствовали - в нем что-то сменилось.
- Так... Пришли в траншею, взяли противогаз и... что было дальше?
- Что было дальше? Отвечаю. Пошел в отделение, а тут артналет. Я в горячке бросился
было к ребятам, но меня, видно, маленько контузило - в ушах зазвенело, и все поплыло.
Думаю - такого налета давно не бывало. Не иначе артподготовка, а в траншеях почти
никого. Я и повернул назад.
- Выходит, чтобы защищать позиции? Слова эти - защищать позиции - прозвучали
фальшиво, и Кислов недоуменно взглянул на Трынкина: как это старший лейтенант
может употреблять такие гражданские слова?
- Отвечаю. А зачем же еще? - почти с вызовом ответил Кислов.
- Желание благородное, а все-таки в плен попался. Как же это произошло?
- Кислов на мгновение замялся, и напряженное, уже розовеющее его лицо неуловимо
изменилось. На нем мелькнуло горькое раздумье и вера, что его поймут правильно, -
может быть, потому, что Кислов почувствовал смену настроения Трынкина.
- Понимаете, товарищ старший лейтенант, тут я, наверное, промашку дал. Я ж как
бежал? Согнувшись. За бруствер не выглядывал, боялся, что осколки срежут. Да н,
наверное, рассчитывал, что фрицы под свой огонь не полезут - дождутся окончания
артподготовки. Всегда ж так бывало...
Сколько раз вы ранены? - быстро, резко спросил Трынкин, опять сбивая настрой и
Кислова и, может быть, свой.
- Два раза.
Кислов настроился на теплый покаянный лад, и этот быстрый, злой вопрос смутил его. Он
впервые почувствовал себя виноватым и растерялся.
Молчание получилось излишне долгим - Трынкин почувствовал это, поерзал и
торопливо потребовал:
- Продолжайте.
- Так это... Я еще до своей ячейки не добежал... Все думал, что у соседа в нише надо бы
гранат прихватить. а фрицы - вот они. Не скажу - испугался... Не успел, наверное...
Удивился скорее - откуда они? Артподготовка все ж таки... А винтовка ж у меня хоть и с
патронами, а патрон не дослан. Вот и об этом тоже сокрушался... Не ожидал. Я одного,
того, что как раз передо мной выпрыгнул, по-бабьи, тычком винтовкой сбил, и тут у меня
огонь из глаз - сзади оглушили. Видно, прикладом.
Кислов осторожно притронулся рукой к макушке и поморщился от запоздалой боли.
- Очнулся уж на ничейке, возле воронки - задыхаться стал. Они, черти, кляп далеко
вбили. Вот... так...
Трынкин привстал, ощупал стриженую кисловскую макушку н покачал головой. Басин
теперь, и не трогая, увидел и шишку и багровый рубец запекшейся крови.
- Каску оставил, чтоб налегке? Не пригодится вроде...
- Так я ж только за противогазом... Думал...
- Думал, думал! Противогаз забыл и каску забыл. Почему ж винтовку не забыл? - И
глядя, как безропотно переживает Кислов этот набор улик, решил:
- Давай дальше. Рассказывай.
- А что ж... Справа-с лева мертвяки... чужие. Через них переваливаться? Начал
шебуршиться - дыхания не хватает. Ладно, думаю, полежу, кляп вытолкну. Языком
много не наработаешь - аж резь под корнем пошла, А главное... Главное... может, и
смешно вам это покажется... Как начну напрягаться, так и,,, того... мочусь. Подпирает... А
второе, как напрягаюсь, воздуха не хватает. Так не хватает, что сознание уходит.
- Для этого нос есть, - сурово, но так, что Басин понял, что Трынкину уже все ясно,
отрезал особист.
- Так у меня ж насморк. Я ж зачем и подстилку делал: чтоб не простужаться. Продую
нос - глотну воздуха, а потом опять заливает... Пробовал в себя... черт его знает, чего там
у меня внутри завернулось - не пропускает. Задыхаюсь. Даже ужас брал, не хватает
воздуха, и все тут.
Басин поднялся. Если что-то и не прояснялось для него раньше, то теперь он знал -
Кислов не врет.
- Товарищ старший лейтенант, зайдите ко мне. - А Кислову сказал с еле заметной н
потому особенно доброй подначкой:
- Штаны высохнут, а наркомовскими ужас выбьешь.
Трынкин, после его ухода, поспрашивал еще немного - голос у него стал противно
требовательным (Кислов решил, что теперь ему, после ухода комбата, совсем хана) - и
стал составлять бумаги. Он писал долго, старательно, прикидывая что-то свое, и Кислов,
как на ничейке, впадая в забытье и вырываясь из него, ждал смерти, чтобы избавиться от
мучений, так и сейчас, неотрывно наблюдая за трынкинской сильной, с черными
глянцевитыми волосами на пальцах, сноровистой рукой, мучительно переживал каждое
слово, после которого рука делала остановку. Писался его приговор, и, как полагал
Кислов, оправдательным он быть не может: в плен он все-таки попал, и как ни объясняй,
а улик против него много. Так много, что, будь он на месте судьи, он бы не мог не
принять их во внимание...
Но когда пришел черед подписывать бумаги, Кислов с удивлением отметил, что улики эти
отсутствуют и вся его история изложена чересчур уж спокойно и как бы обыденно. Так
обыденно, что он даже обиделся - пережить такое, и на тебе: ничего особенного. Попал
в плен и выкарабкался. Пока Кислов читал, Трынкин вызвал фельдшерицу - молодую и
не очень красивую - и приказал выдать справку о состоянии Кислова, а уходя, буркнул
своим противно требовательным тоном:
- Не разлеживайся. Вину надо искупать.
Впервые Кислов не выдержал и с великой надеждой спросил:
- Что теперь будет?
В иное время Трынкин, может быть, ответил по-иному, а скорее всего совсем бы не
ответил. Но сейчас он сказал непривычные, но нужные слова:
- Командир решит, что будет.
Что ж поделаешь - единоначалие. Конечно, и Трынкин многое решает, но и командир.
Такие времена...
И от вошедшего в него сознания, что единоначалие все-таки существует и обойти его
теперь можно далеко не всегда, легонько вздохнул, но сейчас же поборол себя и пошел
допрашивать Жилина. Во всем должна быть ясность. В том числе и в смерти комбата.
Однако Жилина Трынкин не нашел - отделение ушло на охоту. Особист опросил писаря,
командира взвода, связи, артиллеристов, а под конец адъютанта старшего. Этот отвечал
сдержанно, упирая на то, что комбат каждый день отпускал снайперов на охоту, и в этот
день тоже. Такой порядок был заведен в батальоне, и комбат порядок поддерживал.
Трынкин пообедал в землянке командира хозвзвода, но от водки отказался - он не
позволял себе пить на людях; такая должность. Когда вернулись снайперы. сам пошел к
ним, отозвал Жилина в сторону, на высверкнувший яркой озимой зеленью пригорок.
После заморозка день выдался теплым, солнечным, дали просветлели, и дышалось легко,
весело.
Жилин добросовестно рассказал все как было, и оно, рассказанное, сходилось с тем, что
узнал Трынкин от других. Заходящее, греющее спину солнце, дальний вороний грай,
редкие выстрелы - все настраивало на мирный лад, но Трынкин чувствовал себя не в
своей тарелке. Что-то мешало ему, и только в конце беседы-допроса, когда он понял и
принял в сердце происшедшее, он заметил, что и кустарниках, как в скрадке. сидят
снайперы и наблюдают за ними. И Трынкин сразу понял, чей взгляд его все время
беспокоил - немигающий, острый взгляд Жалсанова. Глаза степняка из рода воинов,
казалось, никогда не мигали и не метались. Он смотрел цепко и ровно. Чуть скуластое
лицо было покойно-бесстрастным и потому загадочным.
Освобождаясь от внутреннего беспокойства - стало известно, откуда оно идет, -
Трынкин уже миролюбиво спросил:
- Слушай, Жилин, а если по - честному - ты сам уверен, что бьешь фрицев наверняка?
Или, может?
Жилин оскорбление вскинул взгляд на старшем лейтенанта, потом хитро улыбнулся и
стал шарить взглядом по округе. Над тем перелеском, со старым ,еще золотящимися
листвой березами, что отделяли кладбище от позиций, кружились вороны, то
присаживаясь и покачиваясь на ветках, то взлетая н размеренно, с ладно покрикивая.
Жилин медленно дослал патрон, поднял винтовку и, как только одна из ворон уселась на
верхушку подсыхающей от старости березы, выстрелил. Ворону словно подбросило, и она
полетела вниз, роняя перья и вспугивая подруг.
- Вот так вот, товарищ старший лейтенант, - сказал Жилин и откинул стреляную
гильзу.
Трынкин улыбнулся.
- Здорово! Верю!
Но сейчас же опять почувствовал беспокойство и оглянулся на Жалсанова. Солнце
освещало его темное, словно высеченное из песчаника лицо, глаза были чуть прикрыты и
казались совсем узкими. Но не лицо Жалсанова поразило Трынкина, а его руки -
большие, раздавшиеся в кисти, крепко, так что явственно белели суставы, сжимающие
винтовку с оптическим прицелом. Потом старший лейтенант посмотрел на других
снайперов. Все были покойны, бесстрастно покойны, и у всех руки - большие, крепкие.
Было в их позах нечто такое, на что раньше Трынкин не обращал внимания, -
уверенность в своих силах, в своей правоте, неукротимая внутренняя решимость, перед
которой, вероятно, спасовала бы и своя и чужая смерть. Так отдыхают рабочие люди,
мастера своего дела, перед новой, трудной работой, которую, как они твердо знают,
никто, кроме них, не сделает. А они сделают. И даже если им будут мешать, они
отодвинут молча, небрежно -решительно мешающее и все равно сделают. Потому что,
кроме них, этого не сделает никто.
"Да... - подумал Трынкин. - Вот тебе и Сталинград..."
Но какая связь между увиденным и далеким, горящим в тот час Сталинградом, он бы
объяснить не смог. Но она была, эта связь, она жила и делала свое дело.
- Жилин! - закричал вышедший на близкий выстрел Басин. - Ты стрелял?
- Я, товарищ старший лейтенант! - Жилин вскочил. - Товарищу старшему лейтенанту
показывал.
- А-а! - спокойно, даже лениво протянул Басин и спросил, подходя:
- Товарищ старший лейтенант, окончили
- Да... Закруглился, - поднимаясь на ноги. ответил Трынкин.
- Ну, давай ко мне. а я тут команду дам.
Трынкин не спеша пошел к комбатовской землянке, а Басин, насмешливо поглядывая на
Жилина, сказал:
- Вот что, Жилин. Как связной ты мне и на страшном суде не требуешься. Разгильдяй,
каких мало. В землянке и то порядка навести не умеешь. - Глядя, как темнеет Костино
лицо, Басин усмехался все откровенней. - Так что я тебя от этой важной должности
отрешаю. Не достоин. - Он сделал крохотную паузу. - Назначаю командиром
снайперского отделения. Разрешаю взять еще пару человек. Помолчи! Два дня на
обустройство. Вырыть землянку неподалеку, а то разбалуетесь - это раз. Как сам
понимаешь, для этого двух дней много. Главное, вырыть большую землянку для
замполита. Два-три топчана. И так, чтобы он мог людей собрать. Заметь - вырыть. А
когда саперы освободятся, они остальное доделают. Это - два. Все понятно?!
- Конечно, Жилин уловил комбатовское настроение, принял его тон и, благодаря его
глазами и улыбкой, все-таки съерничал:
- Расстаетесь, выходит, с замполитом... А я ж надеялся вас вдвоем еще понежить...
Обратно же, и водочкой попоить...
- Не болтай, Жилин. Водочки ты и без нас ухватишь. Но с другой стороны - какой из
тебя связной...
- Комбат задумался. - Тебе, дураку, учиться нужно. И я тобой займусь. Учти! Я из тебя
человека сделаю. Потом весь этот... ну, завод-то ваш...
- "Красный котельщик"?
- Во-во! Весь "Красный котельщик" будет удивляться - из такого разгильдяя, как
Жилин, и то человека сделали. Басин подмигнул, и они разошлись: Басин пошел к себе, а
Жилин подался к снайперам, не выдержал и заорал совсем не по-командирски:
...Закладка в соц.сетях
