Жанр: Драма
Третьего не дано
...лицы - дом генерал-губернатора графа Ростопчина. Стоит он и
поныне, напоминая о наполеоновском нашествии.
Юнне было десять лет, нет, одиннадцать, когда отец рассказывал ей об
этом. Они медленно шли тогда по Большой Лубянке, и на всем пути от
Сретенки к Никольской Юнна, всегда любившая историю, набрасывалась на него
с вопросами. Они останавливались почти возле каждого дома. "А это? А что
было здесь?" - то и дело слышался ее взволнованный голосок. Его радовала
любознательность дочери. Потом, позже, они вот так же ходили и по многим
другим улицам Москвы, и история - трагичная и веселая, кровавая и добрая -
представала перед ними.
Давно это было, давно...
А чем еще знаменита Большая Лубянка? Ну, хотя бы тем, что везут сейчас
по ней тебя, Ружич, и очень хорошо знаешь ты, куда везут. Провидец он,
Борис Викторович Савинков, любил повторять:
- Мал дом на Лубянке, всего три этажа, а всю Москву видать. Не ворите?
Придет время - поверите...
Ты, Ружпч, убедился...
Рукой подать отсюда - Цветной бульвар. Юнна. паверное, спит, утомленная
после напряженного дня. А Елена? Читает книгу, зная, что ей все равно не
уснуть?
Или его письма?
Значит, Юнна с ними, с большевиками? Или это лишь его догадки? Обидно и
непоправимо то, что в переломный момент жизни он лишен был возможности
повлиять на дочь, повести за собой. "Великие события разъединяют людей", -
подумал Ружич, но от этой мысли не стало легче. Он пожертвовал всем личным
ради общего дела, а что теперь? Холодная ясность того, что судьбу эту
никто ему не навязывал, что выбрал ее сам, добровольно и осознанно, была
невыносима и страшна. "Откуда эта жестокость, эта беспощадность в тебе,
человеке, влюбленном в Чехова и узнавшем себя и в докторе Астрове, и в
дяде Ване? Откуда?" - вновь и вновь спрашивал Ружич, моля судьбу сделать
так, чтобы Юнна не рассказала матери о его воскрешении. Пусть считает его
погибшим, как считала. Тем более что теперь ошибки не будет...
Резкий толчок вывел Ружича из раздумий: машина остановилась. Еще минута
- и тихо проскрипели ворота.
Потом захлопнулись за машиной, въехавшей во двор.
Двор был крохотный, тесный, и небо, казалось, нависло над ним глухой
крышей. Не задерживаясь здесь, они прошли в здание. В вестибюле горела
лишь одна лампочка, возле дежурного, и все же Ружич зажмурился от света.
На лестнице и в коридоре было темно. Они поднялись на второй этаж. Звучное
эхо шагов откатывалось от стен.
Человек в кожанке открыл дверь, пропуская Ружича.
Ружич перешагнул через порог и вздрогнул: в упор на него были нацелены
пронзительные глаза Дзержинского.
То ли оттого, что неяркий огонек свечи освещал лицо снизу, то ли
оттого, что Ружич не ожидал этой встречи, глаза Дзержинского казались
огромными, всевидящими.
- Вениамин Сергеевич Ружич? - спросил Дзержинский, продолжая стоять
недвижимо.
- Да, я, - помедлив, подтвердил Ружич и ответил Дзержинскому таким же
прямым, открытым взглядом.
- Он же - Аркадий Сергеевич Громов? - снова спросил Дзержинский.
- Да, он же, - кивнул Ружич, чувствуя, что не сможет обманывать этого
человека.
- Садитесь.
Ружич, стараясь сохранять выдержку и достоинство, подошел к столу и
неторопливо опустился в жесткое кресло. Конвоир вышел. Ружич остался
наедине с Дзержинским.
В маленьком кабинете было тихо, горела свеча. "Специальное освещение",
- подумал Ружич, вспомнив, что внизу, у дежурного, хотя и неярко, горела
электрическая лампочка.
- Только что выключили электричество, - словно угадав мысли Ружича,
сказал Дзержинский.
- Для допроса - в самый раз, - слабо усмехнулся Ружич.
- Возможно, - не стал возражать Дзержинский. - Вас доставили сюда из
Бутырок?
- Да. - Ружич хотел ответить коротко, но в душе его будто что-то
взорвалось, накипевшие чувства разрушили спокойствие, и он заговорил
поспешно, озлобленно. - Я знаю, вы сидели в Бутырках. Вас выпустила
революция. Теперь в Бутырках сижу я. Возможно, даже в вашей камере.
- Возможно, - подтвердил Дзержинский, взглянув на Ружича как-то
по-новому, как смотрят люди, вдруг увидевшие в человеке то, чего не
ожидали увидеть.
"Так вот он какой, этот Ружич", - подумал Дзержинский, глядя на его
словно схваченную утренним инеем голову, на впалые щеки, на глаза, будто
присыпанные золой.
- Мне отмщение и аз воздам! - нервно выкрикнул Ружич. Он уже не в силах
был остановить себя. - Вас нетрудно понять. Столько лет в тюрьмах! Это не
может не породить желания мстить.
Ружич вдруг поежился - не от страха, не оттого, что Дзержинский мог с
озлоблением воспринять его дерзкие слова и вызывающий тон, а оттого, что
произнес почти то же самое, что говорил о Дзержинском Савинков.
- Гомер сказал, что боги у всякого раба отнимают половину души. Вам не
кажется, что вы едва не стали рабом господина Савинкова? Да и не обо мне
речь.
Я лишь песчинка в рядах своего класса, пролетариата.
А класс этот никогда не опускается до мстительности - он лишь воздает
должное тем, кто встает на его пути к свободе. Более того, сила наших
ударов по контрреволюции вызвана только одним - ее ожесточенным, бешеным
сопротивлением и натиском. На террор мы вынуждены, - Дзержинский
подчеркнул слово "вынуждены", - отвечать террором. Но если уж вы
заговорили обо мне, - Дзержинский сел, и только теперь, когда лицо его
попало в полосу самого яркого света, Ружич увидел, каким оно было
измученным и усталым, - то не хотите ли узнать, кем я мечтал стать в
юности?
- Постараюсь догадаться, - ответил Ружич. - Сначала - господство над
Россией, потом - над всем миром...
- Господство - не то слово. В нашем гимне поется:
"Владеть землей имеем право", - Дзержинский сделал ударение на слове
"владеть".
- "...А паразиты никогда", - задумчиво, обреченно продолжил Ружич. - А
вот как объясните вы мне, русскому интеллигенту, всю жизнь желавшему
процветания своей родине и счастья народу... - Ружич захлебнулся от
нахлынувшего на него волнения. - Как вы объясните, что этот русский
интеллигент тоже попал в разряд паразитов и, следовательно, не имеет права
не только владеть землей, но и жить на этой самой земле? Не подумайте,
ради бога, что я хочу затянуть время и отсрочить то, что мне уготовано, -
утомленно, будто уже очень долго спорил с Дзержинским, сказал Ружич. - И,
ради всего святого, не надо прописей.
- И, ради всего святого, - в тон ему заметил Дзержинский, - не надо лжи.
Ружич удивленно вскинул крылатые брови.
- Я имею в виду все то, что так правдиво старался рассказать Аркадий
Сергеевич Громов.
- А... - горько усмехнулся Ружич. - Все это ушло уже в область
предания. Актер из меня никудышный...
Сейчас перед вами сидит не Громов, а Ружич. Вы это знаете. Я же ручаюсь
за этого человека, за его искренность, за его совесть. f - Хорошо, -
удовлетворенно сказал Дзержинский.
- Вот вы арестовали меня, - продолжал Ружич. - И много других офицеров.
Но не рано ли торжествовать победу? Русское офицерство никогда не станет
на колени, не смирится с насилием.
- Русское офицерство? - переспросил Дзержинский.
- Да, русское офицерство, - упрямо подтвердил Ружич. - Какие только
ярлыки не приклеивают нам большевистские газеты! А между тем правомерно ли
забывать, что среди этих офицеров множество умных, образованных людей, для
которых ничего нет дороже России?
- И много таких, на чьих плечах держался трон государя императора
всероссийского и кто остался верен этому трону, как идолу, - продолжил
Дзержинский.
- Я говорю не о них. Вы смотрите на офицерство как на однородную силу,
несущую в себе заряд реакционности и фанатической преданности монархии. А
между тем это далеко не так.
- Чужие ошибки мы на свои плечи взваливать не собираемся, - возразил
Дзержинский. - Слепы не мы, а господа офицеры. Если бы они хотели счастья
трудовому народу, то пришли бы к нам.
- Не так легко сбросить с себя груз прошлого, если не взвалить на плечи
ничего взамен, - возразил Ружич.
- Уйдя в подполье, господа офицеры взяли в одну руку яд, в другую -
кинжал.
- Еще с детства я преклоняюсь перед декабристами, - признался Ружич. -
Россию я видел их глазами.
- А за какую Россию вы решили сражаться теперь?
- Отечеству своему я желаю только свободы, - А за что же, по-вашему,
борются большевики?
- Революция - это февраль, - вспыхнул Ружич. - Октябрь - переворот.
- Это уже игра в словечки, - усмехнулся Дзержинский. - За Советами идет
громадное большинство России.
Честь и хвала такому "перевороту"!
- Свобода никогда не имела ничего общего с насилием, - упрямо возразил
Ружич. - Загляните в глубину веков, и вы убедитесь в этом.
- Наше насилие - во имя большинства над меньшинством.
- Уместна ли здесь арифметика? - в свою очередь усмехнулся Ружич,
откинув мягкую прядь волос со лба на затылок, и заговорил медленно,
раздумчиво, словно вспоминал о том, что стало далекой историей. - Матрос
Железняков... Его слова: "Караул устал..." Впервые в истории Российской
империи собрался подлинный орган народовластия - Учредительное собрание, и
его разгоняет матрос, обвешанный пулеметными лентами. Свобода - и этот
безграмотный, жестокий матрос!
- Кстати, "представительный" орган в народе пренебрежительно назвали
учредилкой.
- Это термин большевиков.
- Так, - Дзержинский слегка прихлопнул ладонью по столу. - Так. Вот
господин Савинков создал организацию, - продолжал он, глядя куда-то мимо
Ружича, и то, что он не сказал "вы с Савинковым создали организацию", и
то, что не посмотрел в этот момент в упор на него, - всем этим он как бы
отделил Ружича от Савинкова, и от заговора, и от тех целей, которые
ставили перед собой заговорщики. - Отдадим ей должное - организация
крепкая, искусно законспирированная. Звучное, заманчивое название: "Союз
защиты родины и свободы".
Но скажите, вы хорошо знаете Савинкова, скажите, что общего со свободой
у человека, который едва ли не с пеленок бредит диктаторством? Что общего
у него с родиной, если белые генералы, эти прожженные монархисты, сделали
его своей марионеткой?
- У Савинкова нет корыстных целей, - убежденно сказал Ружич. - Он живет
идеей. Всю молодость он отдал борьбе с деспотизмом.
- Не из любви ли к родине и пароду он предает и родину и народ
английскому и французскому капиталу?
Ружич промолчал - это было его больное место, и Дзержинский понял смысл
этого молчания.
- Вот вы утверждаете: у Савинкова не было личных целей, - продолжал
Дзержинский. - Возможно, да, если под личными целями подразумевать лишь
желание разбогатеть или сделать карьеру. Нет. для Савинкова это пустяки.
Он игрок крупного масштаба. И позвольте с вамп пе согласиться. Я
утверждаю: личные цели у Савинкова есть. Он мнит себя мыслителем,
спасителем человечества
от "большевистского кошмара". Он жаждет быть в центре внимания, рвется
на сцену политической жизни. Вот вам и цель. Неудавшийся литератор, он
делает ставку на политику.
- Я предпочел бы не говорить здесь о Савинкове, - уклонился Ружич, - и
лишь по той причине, что его нет сейчас здесь и он не имеет возможности
отстоять себя.
- Что ж, бог с ним, с Савинковым как с личностью, хотя от этой темы,
пожалуй, не уйдешь. Посмотрим на его плоды. "Союз" создан. У него есть
штаб. Есть отделы: оперативный, сношений с союзниками, мобилизационный,
разведывательный и контрразведывательный, агитационный, террористический,
иногородний, конспиративный, отдел снабжения - это же просто мечта любого
заговорщика, воплощение четкости и педантичности! - В словах Дзержинского
чувствовалась едва приметная ирония. - Итак, крепость воздвигнута.
Троянский конь в самом центре большевистского лагеря. Деньги по прихоти
или по иронии судьбы текут из казны иностранных посольств. Конспирация
отменная. Сигнал - и крепость начнет пальбу из всех орудий. Ну, а что
дальше?
Ружич настроился слушать и не ожидал внезапного вопроса Дзержинского.
Более того, он не сразу понял, что вопрос обращен именно к нему.
- Что дальше? - повторил Дзержинский.
- Вы... меня? - растерянно спросил Ружич.
- А дальше - власть большевиков свергнута. Мечта господина Савинкова
сбылась. Он приходит к власти. Он формирует кабинет министров. А дальше?
Теперь Ружич уже был готов к ответу.
- Мы созвали бы Учредительное собрание, - сказал Ружич, словом "мы"
давая понять, что он не отделяет себя ни от Савинкова, ни от его замыслов,
ни от его "Союза". - И народ выразил бы свою волю.
- "Мы" - это монархист Перхуров, который спит и во сне царя видит? Или
генерал Рычков, готовый швырнуть в учредилку гранату? Или, может быть,
офицеры, чьи имения жгли те самые крестьяне, мятежный дух которых вы
хотите убаюкать сладкоголосой молитвой кадетов? Или "мы" - это все они,
вместе взятые?
- Ваши слова в плену иронии. Смеяться над поверженными легко.
- А мы и не смеемся. Просто верим, что победим.
- Нас рассудит история.
- Согласен. Но предположим - наперекор логике событий, наперекор
здравому смыслу, - предположим, что эти самые "мы" настолько влюблены в
русский народ, что вручат ему штурвал государственного корабля.
А дальше?
- Восторжествуют идеалы справедливости, народовластия...
- И с этим согласится господин Нуланс, посол Франции? И господин
Бьюкенен, посол Великобритании?
И господин Френсис, американский посол? Вы убеждены, что они,
захлебываясь от восторга, будут на седьмом небе оттого, что вложили свой
капитал в столь рискованное предприятие? Может, они все-таки потребуют
вернуть хотя бы проценты?
- Россия должна сама вершить свою судьбу. Я всегда был против принятия
помощи извне, какая бы страна эту помощь ни предлагала, - нервно сказал
Ружич.
- Неужели вам никогда не приходила в голову мысль:
почему Савинков так неразборчив в средствах, так всеяден?
- Он стремится к единству нации. Это стоит любого унижения. Он ходил на
поклон к Плеханову, предлагал ему составить правительство. И не вина
Савинкова, что Плеханов отверг этот благородный жест.
- Вот именно - жест, - тут же вставил Дзержинский. - Но я не удивлюсь,
если Савинков в один прекрасный день пойдет на поклон и к зарубежным
воротилам.
А может быть, это уже сделано.
Ружич зябко передернул плечами: ему стало не но себе от этих слов. Не
потому, что они были неожиданными, а потому, что Дзержинский удивительно
точно выразил те самые думы, которые одолевали и его, Ружича.
- Я не пророк, - продолжал Дзержинский, - но нужно ли быть пророком,
чтобы предсказать то, что вас ожидает? Представьте: Савинков за рубежом, у
тех политиканов, которые, возможно, вершат судьбами мировой политики. Он
будет пытаться держать себя с достоинством, но это достоинство лакея.
Участи попрошайки ему не избежать. Ткнув пальцем в карту, ему скажут: "Это
наши армии..." Скажут о русских армиях, Ружич.
- Это было бы нашей национальной трагедией, - тихо промолвил Ружич.
Дзержинский умолк. Он словно бы забыл о Ружиче, о тех словах, которые
им были только что произнесены.
"Прелюдия закончена, - мысленно подвел итог Ружич. - Теперь - допрос".
- Вы определили линию своего поведения в ВЧК? - спросил Дзержинский,
как бы подтверждая предположение Ружича.
- Я не думал об этом.
- Напрасно. Вы многое знаете и можете нам помочь.
Придя к нам, вы станете другим человеком.
- Есть притча, - печально усмехнулся Ружич. - Соломон, окруженный
семьюстами наложницами, задыхавшийся от роскоши и счастья, сказал: "Я
убедился, что мертвые счастливее живых, а всех счастливее тот, кто не
родился на свет".
- И есть такие мудрые слова, - парировал Дзержинский. - Когда человек
думает о прошедшем, он опускает глаза в землю, но когда думает о будущем -
поднимает их к небу.
- Кажется, мне суждено смотреть только вниз, - отозвался Ружич.
- Кто знает... Право выбора принадлежит вам.
Ружич весь напрягся, когда Дзержинский произносил эти слова. Неужели
председатель Чека верит, что он, Ружич, может стать другим?
- Человек рождается один раз, - с горечью вымолвил Ружич. - Это закон
природы.
- Но не закон революции, - возразил Дзержинский. - Возможно, у вас есть
просьбы?
Ружич ответил не сразу. Дзержинский, слегка наклонив голову, испытующе
смотрел на него. Ничто не выдавало волнения Ружича: он сидел не горбясь, с
достоинством, и от его худой, гибкой фигуры веяло спокойствием. Лишь веко
правого глаза вздрагивало, как от близких выстрелов, и потому спокойствие
казалось призрачным.
- Есть, - преодолев что-то нелегкое в своей душе, ответил наконец
Ружич. - Две просьбы. Хотя... - он замялся, - хотя это, вероятно,
многовато для человека, находящегося в таком положении, как я. Я знаю, что
меня ждет расстрел. Прошу сделать это как можно скорее, - твердо и тихо
попросил Ружич.
Он был уверен, что эти слова выведут Дзержинского из терпения. Но нет,
председатель ВЧК смотрел на него все так же спокойно, и в его горящих
глазах Ружич не заметил ни удивления, ни ненависти.
- Судьба свела вас с Савинковым, - сказал Дзержинский без упрека, как
бы констатируя факт. - И, кажется, он успел заразить вас.
- Во времена Сократа осужденный мог сам выбрать себе способ казни, -
напомнил Ружич. - Сейчас времена иные, и, если можно, я прошу...
расстрелять. Это будет самым человечным из всего, что вы можете сделать
для меня. И поверьте, я никогда не был актером.
- Вашу судьбу решит ВЧК, - коротко сказал Дзержинский, и то, что он не
стал убеждать Ружича в возможности какого-то другого исхода и не требовал
от него признаний, обещая взамен свободу, внезапно пробудило в Ружиче
дремавшее в глубине души чувство уважения к этому человеку.
- Еще одна просьба... - Теперь уже и по голосу можно было понять, какой
бурей чувств охвачен Ружич. - Может быть, это слишком... Но разрешите мне
просить вас... - Слова, которые он намеревался сказать, еще не прозвучав,
стиснули сердце. - Разрешите просить вас...
У меня жена и дочь... Клянусь всем самым святым для меня - они ни к
чему пе причастны. Жена считает меня погибшим на фронте. С дочерью я
виделся всего два раза.
Мы не касались политики. Они ни к чему не причастны.
Они... - Ружич зажал лицо ладонями, будто по глазам резанула
ослепительная струя огпя.
- Я знаю, - сказал Дзержинский, вставая. - Они ни к чему не причастны.
И сейчас находятся в полной безопасности, - добавил он.
- Я верю вам, - поспешно заговорил Ружич, словно боясь, что Дзержинский
передумает и скажет что-то другое. - Спасибо. И... простите меня за
откровенность.
- Я не знаю лучших качеств, чем прямота и откровенность, - подчеркнул
Дзержинский. - И сам никогда не кривлю душой.
Ружичу неожиданно захотелось как-то оправдать перед этим человеком свою
первую просьбу.
- Я наслышан о фактах, когда Советы даровали жизнь крупным ученым,
специалистам, хотя они, с точки зрения вашей революции, заслуживали
расстрела. Что касается меня, то для новой власти я никакой ценности не
представляю. Я всего лишь офицер.
- Республике нужны честные, мужественные люди, - сказал Дзержинский, -
для которых революция не "ваша", а "наша".
Он снова закурил и вдруг смущенно напомнил:
- Так вот, было время, я мечтал стать учителем.
- Но стали председателем ВЧК?
- Да, стал им.
"Он очень искренен, этот человек, - думал Ружич. - Ты тоже считаешь
себя искренним. Так почему же, почему два искренних человека по-разному
смотрят на судьбу России? И стоят но разные стороны баррикады? Чем
объяснить это? Или, напротив, в их взглядах есть что-то общее? Но тогда
что?"
- И еще, - продолжал Дзержинский. - Попадать в разряд паразитов или не
попадать - этот выбор зависит от самого человека. Не к каждому пристанет
такое слово.
Ружич снова промолчал, и не из-за того, что был полностью согласен с
мнением Дзержинского или считал свои возражения ненужными и неуместными, а
потому, что думал сейчас о самом Дзержинском как о человеке, стараясь
лучше понять его.
- Погодите, - Дзержинский заговорил горячо, убежденно, - придет пора, и
Савинков будет ломать голову:
чем объяснить свое поражение, свои провалы? В одном случае он объяснит
это, скажем, прорехами в бюджете, во втором - предательством тех, кому он
доверял, в третьем - бездарностью генералов. Ну а потом, после четвертого,
пятого, седьмого провала? Неужто ему так и не придет в голову простая и
ясная мысль: русские рабочие и крестьяне - с большевиками, с Лениным.
Ружич снова не ответил: по интонации, с какой говорил Дзержинский, он
почувствовал, что от него не требуют отрицать или соглашаться, его
побуждают мыслить.
- А пока что - борьба, не на жизнь, а на смерть, - сказал Дзержинский,
как бы подводя итог. - Помните, что говорил Мицкевич о "Разбойниках"
Шиллера?
- К стыду своему, пе читал, - признался Ружич.
- Он говорил: "Тут приходится быть то в небесах, то в аду: середины
нет". Ни у вас, ни у меня, ни у классов, интересы которых мы защищаем,
тоже нет середины. Кто не с нами - тот против нас.
Ружич потупил голову.
- Последний вопрос. - Дзержинский помедлил, словно решал, спрашивать об
этом или нет. - Вы спасли жизнь одному человеку. Вы знаете, это произошло
неподалеку от кафе "Бом". Что руководило вами? Только лп стремление
отблагодарить его за то, что вас выпустили на волю тогда, из "дома
анархии"?
- Если я скажу, что нечто большее, вы мне поверите?
- Да.
- Спасибо.
Дзержинский нажал кнопку звонка. Почти бесшумно появился в кабинете
человек в кожанке.
- Ну что же, - сказал Дзержинский, - на этом закончим.
Ружич встал, не зная, идти ли ему к двери самому или ждать команды.
- А допрос? - неожиданно вырвалось у него. Он переминался с ноги на
ногу. - Меня же привезли сюда на допрос?
- Да, на допрос, - подтвердил Дзержинский. - Можете идти.
Ружич поклонился, прощаясь с Дзержинским, и, бросив на него последний
взгляд, пошел к двери.
Ему хотелось сказать сдержанно и честно, что он увидел в Дзержинском
совсем не того человека, каким представлял себе его прежде и каким рисовал
его Савинков.
Хотелось сказать, что он отдает должное Дзержинскому - и его вере, и
его непреклонности, и его такту, - но, считая, что эти слова могут быть
истолкованы, как рассчитанная и продуманная попытка вымолить снисхождение,
не сказал ничего.
"Теперь уж не придется ему этого сказать никогда", - тоскливо подумал
Ружич.
20
Допрос Ружича был всего лишь одним из многочисленных эпизодов той
изнурительной, нервной и адски сложной работы, которая свалилась на
Дзержинского в те дни.
Если и раньше было ясно, что контрреволюция, не сложившая по доброй
воле оружия, будет объединяться, чтобы сплоченным фронтом выступить против
власти рабочих и крестьян, то теперь, после арестов в Малом Левшипском и
Молочном переулках, это стало реальным фактом.
Дзержинский понимал, что в жизни каждого тайного сообщества неизбежно
наступает тот психологический момент, в который оно принуждено либо
выявить себя в открытом действии, либо в нем начнется процесс разложения.
Энтузиазм сообществ, не обладающих внутренним идейным единством, таит уже
в самом начале их деятельности признаки распада. Поэтому и "Союз"
Савинкова, представляющий собой, по всей вероятности, именно такое
сообщество, будет стремиться форсировать вооруженное выступление. Арест
небольшой группы заговорщиков - лишь первый шаг на том многотрудном пути
испытаний, который предстояло пройти чекистам.
Арест и облегчал, и усложнял раскрытие всей организации Савинкова.
Облегчал тем, что давал в руки чекистов нить для дальнейшего раскрытия
заговора, и усложнял тем, что вынуждал верхушку "Союза", успевшую
скрыться, предпринять срочные меры для перегруппировки сил и еще более
тщательной конспирации.
Вот они, материалы, которые пока что удалось добыть. Документы, изъятые
при обыске, протоколы допросов, показания свидетелей. Это и много, и мало.
Пока чекисты анализируют их, противник не дремлет. Нужно спешить.
Вот программа "Союза защиты родины и свободы", не оставляющая ни тени
сомнения относительно подлинных целей господ Савинковых, перхуровых и
компании. Из каждой строки, окутанной призрачной дымкой демократии, гремит
зычный голос военного диктатора: свержение Советского правительства,
установление твердой власти, воссоздание национальной армии, продолжение
войны с Германией, опора на помощь союзников. И туманное, необычно удобное
для Савинкова и ему подобных: "Установление в России того образа
правления, который обеспечит гражданскую свободу и будет наиболее
соответствовать потребностям русского народа". Читай: потребностям
контрреволюции. Ничего себе формулировочка, простор широкий - от учредилки
до неограниченной монархии. Как в пословице: зимой - Кузьмой, летом -
Филаретом.
Тут же приманка для легковерных: мы, мол, защищаем интересы не
отдельного класса или партии, а всего народа. Демагогия чистейшей воды.
Еще одна приманка для простачков: беспартийность организации. На
словах. На деле - спекуляция на беспартийности с целью привлечь в "Союз"
разношерстное по своим взглядам офицерство - от Перхурова до Ружича. Игра
втемную. Одна программка для себя, для Савинкова и иже с ним, другая - для
рядовых. Приходилось небось вертеться ужом: одному офицерику лгать так,
другому этак.
В этом слабость савинковского детища. Ахиллесова пята - отсутствие
идейной общности, справедливых целей. Тайна, как росток сквозь каменистую
почву, пробивалась наружу, порождая неизбежное: подозрения, недоверие,
черную зависть, а в конечном счете - разлад, дробление сил...
Дзержинский продолжал перечитывать программу "Союза" и вдруг отчетливо
вспомнил разговор с Лениным в ту ночь, когда бушевала гроза. Тысячу раз
прав был Ильич, сказавший: "И если заговор уже зреет, то следы его
неизбежно приведут к порогам английского и французского посольств".
Действительно, привели... Хваткие пальцы Савинкова вожделенно отсчитывали
хрустящие банкноты: английские фунты стерлингов, французские франки,
американские доллары. В особняках посольств, казавшихся безжизненными и
вымершими, находили себе приют выкормыши контрреволюции. Из этих
особняков, как из змеиных гнезд, выползали планы и замыслы злейших врагов
революции. В английском консульстве, у Красных ворот, одно время укрывался
С
...Поділитися у соцмережах
