Жанр: Драма
Третьего не дано
...аринуете вот уже
целый день. Если так и будет продолжаться - адью, господа! Но вся
ответственность ляжет на тех, кто ставит нам палки в колеса.
- Что же касается Бориса Викторовича, о котором вы столь трогательно
заботитесь, - добавил беспечным тоном Мишель, - то он, как всегда, бодр,
крепок, и, как прежде, так и теперь, в его волосах нет ни единой сединки.
- Благодарю вас, господа, за исключительно обстоятельную и ценную
информацию. И, ради всевышнего, пе гневайтесь на нас: это не болезненная
мнительность, а всего лишь естественный инстинкт самозащиты. - Толстяк
становился слащав до приторности. - Ваша добрая фея Валентина Владимировна
сегодня же вечером сведет вас с людьми, от которых зависит судьба
казанской организации, и вы получите полную возможность исполнить данное
вам поручение.
Калугин и Мишель встали, по-военному вытянулись в струнку и откланялись.
- Подождите меня в саду, - проворковала Валентина Владимировна. - Я
приду к вам тотчас же.
Едва они вышли, как Валентина Владимировна горячо и зло зашептала
толстяку:
- Ванечка, нельзя же так по-топорному, я рассчитывала на тебя, а ты
выплеснул свои подозрения, едва завел разговор. Тоньше все это надобно,
батенька, тоньше...
Но, разрази меня гром, я в восторге от этого Свиридова.
Он жесток, властолюбив, непреклонен. У такого рука не дрогнет. Такие,
как он, спасут Россию...
- Во второго, этого а ля Дантес, вы уже, разумеется, втюрились? - не
без ехидства спросил толстяк, надеясь хоть бестактностью отплатить ей за
то, что она отчитала его, как мальчишку.
Но Валентина Владимировна не смутилась, в ответ она иронично заметила:
- Вы, как всегда, провидец. Но не о том речь сейчас.
В десять вечера я приведу их на заседапие штаба. А до этого -
проверять, проверять и проверять...
В саду ветер бился в листьях, на пруду скрипели уключины лодок, с Волги
долетал басовитый гудок буксира.
Калугин покосился на Никитину. Она успела сменить свой наряд и в легком
ярком платье выглядела девчонкой.
- Уже вечер, а как жарко и душно! - вздохнула Валентина Владимировна,
обмахиваясь японским веером.
Солнце садилось. Кровавый закат горел в пруду и медленно угасал.
- Дождемся полной темноты и пойдем, - шепнула Никитина. - Покурим?
Они сидели на берегу, курили. Калугин и Мишель думали о том, что
наступает самый ответственный момент в их поездке. Не передумает ли
Никитина, не заподозрит ли неладное?
- Как все-таки здесь чертовски скучно, - заговорила Никитина. -
Петроград милее моему сердцу. Родные улицы, родные люди. Столько знакомых
и близких! Вы знаете Бредиса?
Калугин сосредоточенно молчал, будто занятый своими мыслями. На самом
деле оп старался вспомнить, знает ли он Бредиса?
- Арнольда Святославовича, полковника? - наугад спросил Мишель.
- Нет, Фридриха Андреевича, - сказала Никитина. - Какой это душевный и
волевой человек! Вот у кого учиться ненависти к большевикам!
Она еще долго с упоением рассказывала о Петрограде, о тройках, мчащихся
в снежном вихре, об ослепительных балах, о красавцах мужчинах, неизменно
влюблявшихся в нее.
Взглянув на часы, она объявила, что пора идти. Тихими, безжизненными
переулками, тонувшими в темных объятиях деревьев, они пришли к перевозу.
Стало свежо.
Пароход уныло шлепал лопастями колес. Будто из загробного мира, звенели
склянки.
Когда они сходили по трапу, Мишель увидел, как мимо прошмыгнул
Ковальков.
Переправившись на левый берег, они долго пробирались по кривым
немощеным улицам, пока не попали в глухой двор, намертво окруженный
высоким деревянным забором.
- Здесь, - сказала Никитина. - Идите за мной, я вас представлю.
Калугин чиркнул спичкой, прикурил и, воспользовавшись тем, что Никитина
идет впереди и не видит его, поднял руку и сделал над головой несколько
кругообразных движений. Уголек папироски ярко очертил в окне стремительные
огненные дуги. Это был сигнал для Ковалькова.
Никитина ввела их в большую, слабо освещенную комнату. К громадному
столу, словно ракушки, приросли переодетые офицеры.
Никитина обвела всех многозначительным, торжествующим взглядом и
представила их собравшимся. При слове "Москва" все оживились, напряженно и
с надеждой всматриваясь в прибывших гостей.
Калугин и Мишель молчали. Им надо было специально тянуть время, чтобы
Ковальков с красноармейцами успели оцепить дом. Калугина так и подмывало
без лишних слов ахнуть в это сборище гранатой, но он сдерживал себя.
- Господа, - наконец начал Калугин зычным басом - Тот, кто смотрит на
нас и думает, что мы прибыли сюда произносить красивые речи, не дождется
их: настала пора стрелять, а не трепать языком! - возвысил он голос, и в
каждом его слове звучала нетерпимость к любым возражениям. - Иначе нас
поодиночке перебьют как собак. И кто тут среди вас, хотел бы я знать, еще
подвывает из подворотни, скулит, что, мол, подождем? Кто желает дрыхнуть
под теплым одеялом в обнимку с бабами и кого пе тянет на улицу, где пахнет
порохом и где черепок могут запросто разнести вдребезги большевистской
нулей, тот пусть вытряхивается из наших стальных рядов! - Он передохнул и
добавил уже чуть мягче, видя по лицам, что речь его производит нужное
впечатление, хоть и коробит кое-кому слух: - Вы, господа, меня извиняйте,
но я любезностям не обучался. Я солдат и приучен к окопам и пулям, а не к
краснобайству.
Никитина слушала его с восторгом. Толстяк с дачи, видимо игравший в
этой компании одну из главных ролей, в такт словам Калугина кивал круглой,
оплывшей головой. Слева от него сидел подтянутый стройный офицер с
квадратными плечами. В черных глазах его разгорались по-волчьи злые
огоньки.
Мишель, видя, что Калугин разошелся и может наломать дров, решил
предотвратить неприятности и встал из-за стола.
- Прежде всего, господа, в полном соответствии с данными нам Николаем
Сергеевичем инструкциями, мы просили бы вас проинформировать о состоянии
дел и ближайших планах организации. Согласитесь, что это значительно
облегчит нашу миссию и, возможно, отпадет необходимость навязывать вам
свою волю.
- Господа, мы совсем забыли о традиционном русском гостеприимстве, -
засуетился толстяк. - Я сейчас распоряжусь, чтобы принесли сладкого чая и
свежих булочек. - И он с удивительным проворством выскочил из-за стола.
Тут же двое юношей, видимо гимназисты, внесли окутанный паром самовар.
Никитина палила чай гостям, подчеркивая этим перед всеми свою близость к
важным московским посланцам.
Началось чаепитие. Офицер с черными злыми глазами, отвечая на
требование Калугина, встал и начал докладывать:
- В Казани сейчас размещено семьсот членов нашей организации. Основная
масса людей расквартирована на дачах Верхнего уклона и в меблированных
комнатах на Устье. Оружие - в достаточном количестве. Настроение у господ
офицеров в высшей степени боевое, но мы имеем претензии к московскому
штабу. Вы присылаете нам самые противоречивые указания. Мы не можем вполне
доверять тем, кто прибывает из Москвы и страдает манией величия. Не
волнуйтесь, господа, вожди найдутся и у нас!
В этот момент с улицы донесся сухой щелчок выстрела. Несколько человек
метнулись к окнам и, приоткрыв шторы, прижались лбами к стеклам, пытаясь
разглядеть, что там происходит.
- Спокойствие, господа, - свистящим шепотом произнес офицер со злыми
глазами. - Во дворе выставлены посты, и на них можно смело положиться.
- А мы и не волнуемся, - невозмутимо возразил Калугин. - Мы только
видим, что вожди у вас митинговать горазды...
Он знал: выстрел - сигнал о том, что переулок уже оцеплен
красноармейцами.
Мишель не спускал глаз с офицера со злыми глазами.
"Наверное, таким же волчт.им, ненавистным взглядом способен он смотреть
и на друга, и на врага, и даже на свою мать", - подумал Мишель. И в этот
момент увидел, как один из молодых мужчин, придвинувшись к офицеру, что-то
прошептал ему. Офицер, напряженно выслушав его, вскочил на ноги:
- Прошу секунду внимания, господа. Мне доложили, что наши уважаемые
гости - люди, которым можно всецело доверятт.. У меня на этот счет пет
никаких сомнений. Но разрешите задать всего лишь один вопрос: кто из вас,
господа посланцы Москвы, читает стихи в кафе "Бом", что на Тверской? И
кто...
Калугин не дал ему докончить, выхватил из кармана гранату, угрожающе
занес ее над головой и рявкнул:
- Ложись, семь кругов ада! Иначе взорву со всеми потрохами.
Все в ужасе прижались к столу. Офицер со злыми глазами упал на пол и,
дико оглядываясь на зажатую в кулаке Калугина гранату, пополз к двери.
Через минуту в комнату ворвались красноармейцы.
- Сдать оружие! - приказал Ковальков, радостно переглянувшись с Мишелем.
Возле самого уха Калугина взвизгнула пуля. В компате выстрел прозвучал
оглушительно громко. Мишель подскочил к стрелявшему: это был знакомый
толстяк.
- Пощадите... - заикаясь, пробормотал он. - С перепугу... Нажал на
спуск...
- Ну вот, спектакль закончен, - подвел итог Калугин. - Объявляю всех
арестованными. Вы находитесь в руках ВЧК.
- Но вы же играли... Шопена! - прошептала Никитина, безумными глазами
глядя на Мишеля.
- Я, - подтвердил Мишель.
- Господа! - жалобно воскликнул высокий и тонкий как жердь офицер. - Мы
их сладким чаем... А они... Как же это, господа?!
23
Проникнуть в Большой театр и побывать на открывшемся там съезде Советов
- таково было задание, полученное Юнной от Велегорского. Он подчеркнул,
что, разумеется, материалы съезда будут публиковаться в печати, но крайне
важно подробнее узнать то, чего не сможет или не захочет сообщить самая
откровенная газета. Главное, как он выразился, подышать воздухом съезда,
уловить тот особый его настрой; это поможет их группе точнее и лучше
ориентироваться в бурном потоке событий, быть постоянно "на взводе" и, в
зависимости от складывающихся обстоятельств, своевременно определить свою
роль в этих событиях.
Велегорский решил не говорить Юнне, что Савинкова крайне- интересует
позиция левых эсеров.
Юнна осторожно спросила Велегорского, не слишком ли будет рискованно
появляться на съезде. Опасности еп не страшны, но можно поставить под удар
всю группу.
- Риск - наши крылья! - не без патетики воскликнул он, тут же намекнув,
что такова не только его личная воля.
- Хорошо, - сказала Юнна, - я попробую достать пропуск. Кажется, одна
из маминых знакомых работает в "Метрополе".
- Большевичка? - встревожился Велегорский.
- Боже упаси, - успокоила его Юнна. - Левая эсерка.
- Ну, это еще куда ни шло, - Велегорский весело подмигнул Юнне. -
Действуйте.
На следующий день Калугин знал об этом разговоре.
"А что, это нам на руку", - подумал он, решив, однако, заручиться
согласием Дзержинского.
Феликс Эдмундович, выслушав Калугина, велел выдать Юнне гостевой
пропуск.
- Кроме всего прочего, товарищу Ружич это будет полезно, - сказал он. -
На съезде выступит Владимир Ильич. Да и левых эсеров послушает. Истина
познается в сопоставлении...
Жарким июльским дном Юнна вышла из "Метрополя"
на Театральную площадь. Несмотря на явную несхожесть, и этот летний
день, и памятный осенний вечер, в который она примчалась на баррикаду, в
чем-то были родственны между собой. Не потому, что на улицах все еще были
видны следы октябрьских боев, что часть крыши "Метрополя" провалилась от
попавшего в пего артиллерийского снаряда и что в доме на углу площади
черной обгорелой раной зиял сквозной пролом. Схожим было пастроение. И
хотя с осени в жизни Юнны произошли крутые перемены, сознание того, что
она тогда интуитивно, а теперь осознанно становилась частичкой общей
борьбы, захватило ее целиком, заряжало уверенностью и мужеством.
Юнна только что пообедала в столовой Дома Советов.
Там она получила крохотную миску жидкого супа из перловки, горстку
жареного картофеля и кусочек вареной конской печенкп. Обед, можно сказать,
был царский, и, хотя к нему полагался лишь ломтик черного, вязкого, как
глина, хлеба, Юнна была довольна.
К подъезду Большого театра она пришла около полудня. Вход осаждала
толпа делегатов в кожанках, солдатских гимнастерках, неказистых рабочих
куртках. Нетерпеливые старались поскорее пробиться в открытую дверь.
Но часовые не спеша, тщательно проверяли пропуска.
Лица делегатов были серьезны, те, кто попал в Москву впервые, с
любопытством рассматривали бронзовую квадригу Аполлона.
Юнна стала в сторонке, ожидая, когда схлынет толпа, и невольно услышала
разговор двух мужчин, прислонившихся к колонне.
- Жарковато, - невесело сказал кряжистый человек в обшитых кожей галифе.
- Жарища, видать по всему, будет на съезде, - восторженно предположил
высокий, с впалыми, как у чахоточного, щеками собеседник.
- А помнишь Третий съезд Советов в Петрограде?
В Смольном на полу спали, на соломке. А здесь - кровати, простыни.
Чуешь перемену?
- Чую, чую, - подхватил высокий, - ловкач ты, братец: одним камнем двух
собак разогнал. Я тебе про Ерему, а ты про Фому.
Чем закончился их разговор, Юнна не услышала, но слова "жарища, видать
по всему, будет на съезде", которым поначалу она не придала значения, не
раз вспоминались ей.
Партер и все ярусы Большого театра были уже переполнены, и Юнна с
трудом нашла себе место во втором ярусе с правой стороны. Отсюда хорошо
видна была сцена, еще безлюдный стол президиума и почти все ряды партера.
Сейчас, пока заседание еще не началось, трудно было понять, кто из
делегатов большевик, а кто левый эсер. Юнне казалось, что все пришли сюда
как единомышленники.
После двенадцати часов дня к столу президиума, надвое рассекая пустое
пространство сцепы, прошел невысокий черноволосый человек в пенсне. Он шел
твердо и уверенно, как ходят люди, знающие, что их ждет нелегкая работа, и
готовые решительно взяться за нее и отвечать за результаты. По рядам
гулким ветерком пронеслось: "Свердлов!"
Свердлов приблизился к председательскому месту, взял звонок с длинной
деревянной ручкой и несколько раз энергично встряхнул его, призвав
делегатов к вниманию. Голос у него был глубокий, грудной, и Юнна
удивилась, что такой невысокий, щупловатый человек говорит так раскатисто
и звучно.
В облике Свердлова - и когда он шел к столу, чтобы открыть съезд, и
когда, оглядев зал, бросил в него первые слова - в единое целое сливались
невозмутимое спокойствие и кипучее вдохновение. Твердо опершись сжатыми
пальцами о стол, он объявил заседание открытым. Сцена быстро заполнилась
членами президиума.
Почти всех, кто усаживался за стол в президиуме, Юнна видела впервые.
Она спокойно скользила взглядом по их лицам, не останавливаясь на ком-либо
в особенности.
По соседству с Юнной сидели два крестьянина - деревенский парень в
косоворотке и благообразный старик с окладистой бородой.
- Слышь, а что там за баба такая? - спросил парень.
- Где?
- Да за столом расселась.
- Пень еловый, - накинулся на парня бородач. - Да ежели ты желаешь
уразуметь, этой бабе цены нету.
Спиридонова она, Мария.
- Спиридонова? - равнодушно процедил парень. - Не слыхал.
Бородач покосился на Юнну и, понизив голос, сказал:
- А вот как хлеб у тебя из амбара подчистую выметут - услышишь!
- Ты, батя, не в ту дуду...
- Не в ту... Из тебя продотряд душу вытягал? Нет?
Оно и видать Вся надежда на Марию. Заступница мужицкая...
В этот момент Юнна увидела женщину, сидящую в президиуме, о которой
говорил бородач. Во всем ее облике было что-то от человека, огромным
усилием воли подавляющего в себе какое-то неукротимое желание.
Теперь уже Юнна не видела никого, кроме этой женщины в черном платье с
глухим стоячим воротником.
И хотя была громадная разница между тем, какой она представляла себе
Спиридонову - красивой, молодой, жизнерадостной, и тем, какую увидела в
действительности - страдальчески хмурую, сухую и нервную, эта разница
вызывала в душе Юнны не разочарование, а тихую, щемящую жалость.
"Как он сказал, этот бородач? - думала Юнна. - Ах да, "заступница
мужицкая".
И тут наперекор этим мыслям ожили слова Дзержинского. Он посоветовал
тогда, во время встречи: "Прочитайте вот эту речь Ильича. И сравните с
речами Спиридоновой". "Хорошо, - сказала она, - но разве у них есть
расхождения?" "А вы почитайте", - повторил Дзержинский.
Речь Ленина Юнна прочитала той же ночью. Один раз, потом второй,
третий. Долго не могла заснуть - и потому, что ее взволновала ленинская
мысль, и потому, что каждый раз открывала в ней для себя все новое и
новое...
Да, но от кого же она, Спиридонова, защищает мужиков, от кого? Юнна
плохо знала деревню. Больше того:
почти совсем ее не знала. В детстве она ездила гостить к своей тете,
поселявшейся на лето в деревушке вблизи Тарусы. Юнне запомнились солнечные
лесные поляны, звонкие песни березовых рощ, чистые, как синева небес,
ручьи в овражках. Запомнилась петляющая тропка среди ржаного, пахнущего
свежим хлебом поля, волнующее и пугающее неизвестностью колдовство
кукушки, тихая пыль над дорогой в отблесках вечерней зари.
Эти воспоминания были светлы и приносили радость, но жизни крестьян
Юнна не знала.
Думы Юнны были прерваны шквалом аплодисментов.
Делегаты вскочили с мест. Юнна никак не могла понять, кому аплодируют.
Спиридонова стояла недвижимо, словно монумент, лишь пальцы, вцепившиеся в
край стола, выдавали ее волнение. "Это ей аплодируют?" - подумала Юнна и в
тот же миг услышала чей-то восторженный, радостный возглас:
- Ленину - ура!
Юнна была уверена, что Ленин займет место в самом центре стола, за
которым сидел президиум. Но увидела его в сторонке, неподалеку от трибуны.
Ленин положил на колени блокнот и что-то быстро писал. Казалось, оп
всецело поглощен своими записями и не обращает внимания на то, что
происходит в зале.
Свердлов предоставил слово Марии Спиридоновой.
Она подошла к трибуне по-мужски твердой, резкой походкой. Свою речь
Спиридонова начала взрывчато и ярко.
Начало захватило Юнну: "Так говорят только убежденные в своей правоте
люди". Завороженная страстностью ее голоса, Юнна не заметила, что уже в
первых словах Спиридоновой отчетливо прозвучали истерические нотки.
- Мы не знаем до сих пор, каковы результаты тех декретов, которые с
такой щедростью издавало правительство! - все более распаляясь,
воскликнула Спиридонова. - Наша фракция предлагает всем, кому эти декреты
кололи спину, резали шею, всем голосовать, чтобы в порядок дня были
включены доклады с мест.
Слова "кому эти декреты кололи спину, резали шею"
Спиридонова произнесла с вызовом и надрывом. Раздались нестройные,
торопливые хлопки, и Юнна заметила, что Спиридоновой аплодировала только
правая часть партера, а левая возмущенно и осуждающе гудела. Театр
разделился на два лагеря. Левых эсеров было значительно меньше, чем
большевиков, и недостаток в количестве они старались восполнить истошными
криками, ожесточенными хлопками, топотом ног.
Как Юнна пи старалась, речь Спиридоновой она не могла воспринять как
единое целое. Она явственно слышала лишь те ее фразы, на которые бурпо
реагировал съезд.
- Две партии поссорились, а у крестьян летят чубы! - бросала во
взбудораженный зал Спиридонова.
- Город крестьян с голоду уморил! - истерично выкрикнул кто-то с правой
стороны партера.
- Я, в искренности которой вы не можете сомневаться, потому так яростно
иду против большевиков, что товарищи большевики изменили крестьянам! -
бросила в зал Спиридонова заранее приготовленную фразу.
"Против большевиков?" - изумилась Юнна.
- А вы работали на полях? - отчетливо, с издевкой прозвучал вопрос с
левой стороны партера.
Реплика окончательно взорвала Спиридонову. Она всмотрелась в зал
темными полубезумными глазами, словно хотела во что бы то ни стало увидеть
того, кто задал вопрос, и, не найдя его, с угрозой воскликнула:
- Если будут терзать крестьян, в моих руках будет тот же револьвер,
который я подняла на палачей народа!
Левые эсеры заглушили ее последние слова вихрем аплодисментов и
восторженных выкриков.
- Слыхал? - торжествующе спросил бородач парня. - Заступница, вот те
христос, заступница.
"Что-то еще стоит за ее угрозой, - подумала Юннаг чувствуя, как крепнет
зародившаяся неприязнь к Спиридоновой. - Что-то личное, тайное, чего
Спиридонова не хочет сказать и не скажет".
Последующий поток выступлений ошеломил Юнну многообразпем проблем и
лозунгов, которые без всякой последовательности и видимой связи рождались
в речах делегатов. Брестский мир и революционная война; правомерность
смертной казни изменников и врагов революции; требование- левого эсера
Карелина избрать мандатную комиссию на паритетных началах и разоблачить
козни большевиков, которые якобы умудрились прислать на съезд больше
делегатов, чем имели на то право, и не менее решительное требование
отклонить эти наглые домогательства Карелина; внеочередное заявление о
том, что в частях Красной Армии, находящихся в Курской губернии, левые
эсеры подбивают красноармейцев немедленно идти в наступление на немцев,
оккупирующих Украину; и утверждение, что левые эсеры и дальше будут вести
такую же агитацию, пока не добьются своего, - все эти и другие вопросы
переплетались между собой, вступали в непримиримую схватку.
Поначалу Юнне казалось, что самые противоречивые доводы ораторов
одинаково неотразимы. Делегаты-большевики говорили, что порвать мир с
немцами - значит обречь революцию на гибель, предать Советскую власть, а
делегаты левые эсеры утверждали, что революция погибнет, если тотчас же не
пойти в наступление на немцев. Вроде бы были правы и те и другие.
И лишь когда выступил левый эсер Камков, она, кажется, впервые
почувствовала, кто прав и кто виноват.
Камков - человек с жиденькой бородкой, растрепанными волосами, с лицом,
несущим на себе кричащий отпечаток страдания, сдобренного жестокостью и
подозрительностью, - говорил настолько поспешно, что слова его с почти
ощутимым пронзительным скрипом сталкивались друг с другом.
- Трусы - в кусты, герои - в атаку! - воскликнул он. - Мы именуем это
здоровой революционной психологией! Да, да, именуем, хотя кому-то это
режет уши!
Это психология тех, кто не поставлен на службу Вильгельму! Этого
каинова дела, на которое вы, - Камков указал пальцем в ту часть зала, где
сидели большевики, - толкаете, они, - теперь он ткнул пальцем в левых
эсеров, - не поддержат, они не будут слепыми свидетелями того, как рукой
германского разбойника, рукой палачей, которые сюда явились, тех
мерзавцев, грабителей, разбойников...
Камков задыхался, судорожно искал слова и, не в силах больше
продолжать, вдруг навалился грудью на трибуну и взметнул рванувшуюся из
рукава пиджака костлявую, немощную руку с пальцами, намертво сжатыми в
уродливый, узловатый кулак. И то, что сам Камков был маленький и
тщедушный, а кулак большой, будто принадлежащий другому человеку, придало
этому жесту оттенок комичности и неправдоподобности. Тотчас же Камкова
поддержала правая часть партера: "Долой Мирбаха!", и Юнна поняла, что
угроза оратора адресована германскому послу и что, вероятно, он
присутствует здесь. Она посмотрела в ту сторону, куда был направлен кулак
Камкова, и в просторной ложе увидела высокого, крупного, прямо и
неподвижно сидевшего там человека, одетого в расшитый золотом мундир.
Юппа не знала, был ли то Мирбах или другая важная персона из
германского посольства. Суровая неподвижность этого человека
подчеркивалась еще и тем, что сидевший чуть позади него худощавый молодой
человек в безукоризненном черном костюме был весь само движение. Он
стремительно переводил взгляд со сцены в партер и поспешно, едва ли не в
самое ухо, что-то говорил высокому, всякий раз привставая со своего места.
Вероятно, он не только переводил речи ораторов, но и успевал сообщить
высокому о том, как на эти речи реагирует съезд.
Даже в тот момент, когда левые эсеры завопили "Долой Мпрбаха!", важный
немец сидел с таким видом, будто все эти выкрики не имеют к нему никакого
отношения.
Взгляд его был по-прежнему неподвижен, холоден и бесстрастен. Более
того, чем сильнее неистовствовал партер, тем неподвижнее и с большим
достоинством восседал в ложе высокий немец. Спокоен он был лишь внешне:
напряженно мыслил, сопоставлял, спорил сам с собой, возбужденно
воспринимал все, о чем говорилось с трибуны, и, пытаясь как можно точнее и
безошибочнее определить расстановку политических сил и возможные
непредвиденные изменения в ней, пунктирно намечал план своих дальнейших
дипломатических демаршей. Все, что окружало его здесь, в театре, было для
него чужим и ненавистным, но он был дипломатом, и не без гордости думал о
том, что, даже находясь здесь, в самом сердце России, способен владеть
собой и сохранять то особое, вызывающее уважение достоинство, которое
всегда отличает прирожденного мастера дипломатической школы.
Конечно, не без сожаления думал он, Москва не европейская столица, не
Афины и не Лондон. Воспоминания о прошлом, даже более горьком, чем
настоящее, всегда содержат в себе нечто трогательное. Воспоминания же о
Европе были более чем светлыми и трогательными. Но он отлично знал, что
дипломату, какой бы мудрой головой он ни обладал, не сделать карьеры в
стране, где политический барометр всегда показывает "ясно". Только там,
где назревает или разражается буря, где скрещиваются интересы многих
государств, только там дипломату уготовано знаменитое "или грудь в
крестах, или голова в кустах". Он, немецкий дипломат, решил испытать
судьбу и не сожалеет об этом.
Правда, в германское посольство все чаще и чаще поступали сигналы о
том, что на Мирбаха готовится покушение, но кто станет утверждать, что
жизнь дипломата всегда может находиться в полной безопасности? Сигналы эти
тотчас же передавались в Берлин, и, разумеется, это не могло не поднять
цену германского посла и германских дипломатов в России в лице тех, кто
держит в руках бразды правления. Кроме того, слухи о покушении можно с
успехом использовать для нажима на Советское правительство. Шаги в этом
направлении германским посольством уже предпринимались. Еще в июне
посольство передало в Наркоминдел список адресов, по которым проживают
террористы, готовящиеся к покушению на Мирб
...Закладка в соц.сетях
