Жанр: Драма
Третьего не дано
...был полон множества неожиданных шальных
звуков. Чудилось, что вокруг хохочут и плачут люди, каркает воронье,
стучат клювами дятлы, ухают филины. Флегонт озирался по сторонам, с
нeтерпенпем ждал темноты.
Савинков сидел недвижимо, уставившись глазами в грязные сапоги. Он был
похож сейчас на глухонемого.
"Таким еще не видал его, - мрачно подумал Флегонт. - Гордо носил
головушку. Закинув назад... Гордость, выходит, должна под собой фундамент
иметь. Без подпорок падает. Молчит вот. А то бывало - вздыбится, как
необъезженный конь. Словами насквозь прошивает, будто из пулемета:
"Демократических сопель не люблю!
С массами объединяет кровь, а не типографская краска!.."
Подрезали крылья соколу, вознесся выше туч, а оттуда вниз камнем...
Повезло еще - жив остался. А в Ядрине был моментишко - сатана в ад
зазывал. Вывернулись..."
Поражение в Ярославле, Муроме, Рыбинске позади.
И сейчас жаловаться иа невезение грешно. По всем статьям выходило им
сидеть не в лесу, а в Чека. Но судьбазаступница не подвела.
Пробираясь в Казань, попали в крохотный городок Ядрин. Стояла глухая,
беззвездная ночь. Земля, накаленная днем злым солнцем, все еще задыхалась
от духоты, не давала прохлады. Дышалось тяжело, запах горьких трав стоял
над пыльной дорогой.
Тогда их было трое: Савинков, Флегонт и Стодольский. Едва они верхами
въехали на окраину и приблизились к кособокому спящему дому, как их
оглушил сердитый окрик:
- Кто едет?
Всадники натянули поводья. Кони охотно повиновались и, робко фыркнув,
замерли на месте. Было тихо, и казалось, что окрикнувший их человек сгинул
в темноте.
Но Савинков чувствовал, что он пристально смотрит на них, пе решаясь
выходить на обочину.
- Кто едет? - прервал его мысли другой голос, уже поспокойнее, с лепцой.
- Свои! - отозвался Савинков.
- Буржуи?
Савинков секунду помедлил с ответом. Ясно, такой допрос офицеры не
зададут.
- Какие буржуи?! - возмущенно, по-начальнически нетерпеливо воскликнул
он. - Свои в доску. Товарищи...
- А ну, спешивайся, - потребовали из темноты. - Гони документы...
Они послушно выполнили приказ. Тотчас же высоченный длиннорукий человек
вынырнул откуда-то слева, выдернул у них поводья, повел коней. Человек
заметно прихрамывал, казалось, в такт позвякивавшим стременам.
К Савинкову подошел, держа наготове наган, стройный, ладно скроенный
парень. Гимнастерка его давнымдавно выгорела на солнце и теперь блеклым
пятном проступала в темноте.
- Документы! - парень переложил рукоятку нагана в левую руку. - И - не
рынаться! У меня тут целое отделение!
Савинков протянул свое удостоверение. Флегонт и Стодольский последовали
его примеру.
- Впотьмах и блоха страх, - с досадой произнес парень. - Никак, черт
лупу свистнул!
- У меня спички, - услужливо произнес Стодольский.
Его била нервная дрожь. - Я зажгу...
- Спички! - насмешливо отозвался парень. - Соображаешь...
Но Стодольский уже держал над развернутым удостоверением зажженную
спичку.
Парень приник к бумаге, пожевал губами.
- Тут впору костер распалить, и то ни хрена не прочитаешь, - сердито
заявил парень. - Пошли в Совет, там выясним.
"Читать не умеет, а признаться не хочет, - с грустью подумал Савинков.
- Узнаю тебя, Русь..."
Совет размещался на площади, в бывшем купеческом доме. Парень долго
будил спавшего в одной из комнат дежурного. Тот отвечал богатырским храпом
и отталкивал парня локтями.
- Тревога! - вдруг рявкнул парень над самым ухом дежурного.
Тот взметнулся, как от выстрела, вмиг заправил за пояс гимнастерку и
как ни в чем не бывало уселся за стол, на котором в гильзе от снаряда
догорала оплывшая самодельная свеча.
- "По постановлению Совета Рабочих и Солдатских Депутатов, - громко,
будто перед ним собралась толпа, прочитал дежурный, стараясь сдержать
зевоту, - товарищ Савинков, делегат Комиссариата народного просвещения,
едет в Вятскую губернию по делам колонии пролетарских детей..."
Дежурный приостановился и с уважением оглядел стоявших подле него
"командированных".
- "Всем местным Советам предписывается оказывать всяческое
содействие..." - В голосе дежурного зазвучали уважительные нотки. -
Слыхал, Лыков, - обратился он к парню, - всяческое содействие. А ты небось
кулаки в ход пускал? Они у тебя огромадные!
- Чего ты на меня чертей вешаешь? - возмутился парень. - Да я с ними,
как с кумовьями...
- Товарищ говорит чистую правду, - поспешил вступиться за него
Савинков. - Я должен отметить, что бдительность у вас в городе отменная. И
по возвращении в столицу я непременно доложу об этом!
Дежурный встал и с достоинством пожал руку Савинкову. Был он худ,
длиннолиц и производил впечатление человека, который за всю свою жизнь так
и не сумел как следует выспаться.
Он тут же распорядился разместить прибывших на ночлег, предварительно
справившись, не доложить ли о них председателю Ядринского Совета. Савинков
заверил дежурного, что они люди скромные, к тому же дьявольски устали и
незачем среди ночи поднимать председателя с постели. Он попросил также
напоить и накормить коней и держать их наготове, так как утром они без
задержки должны продолжить свой путь.
На ночлег их разместили в избе по соседству с Советом. Парень,
сопровождавший их, дал наказ ничего не понимавшей со сна старухе покормить
гостей и ушел.
Савинков шепнул своим спутникам:
- До рассвета надо исчезнуть. Нельзя так долго испытывать счастье.
Могут спохватиться.
- Верно, - поддержал всегда настороженный Флегонт.
- Полцарства - за один час сна, - простонал Стодольский.
- Не квакай, - оборвал сю Флегояг и подкрепил запрет смачным
ругательством.
Савинков опасался не зря. Он предчувствовал беду.
И верно, парень, вернувшись в Совет, привязался к дежурному.
- Товарищ Рябоконь, зачитай бумагу.
- Пошел ты к лешему в штаны! - вскинулся задремавший было дежурный. -
При тебе читал? При тебе!
Все в полном ажуре. Гляди - вот она, печать.
- Печать, печать, - проворчал парень. - Ты зачитай.
- Для глухих три обедни не служат, - еще пуще разозлился дежурный.
- Ладно, хрен с тобой, - согласился парень. - По фамилии-то как его?
- А вот - черным по белому. Товарищ Савинков.
- Савинков, Савинков... - наморщил лоб Лыков и вдруг с размаху хлопнул
себя ладонью но лбу. - Слыхали, как же!
- Мозги у тебя набекрень! - возмутился Рябоконь.
- Слыхали, как же! - не унимался Лыков. - В газете было пропечатано.
Газета где?
- Газета, газета... Небось еще намедни на самокрутки извели, - заворчал
Рябоконь, однако, не мешкая, полез в ящик стола. Ящик выдвигался с трудом,
это бесило дежурного, и он с грохотом выдвинул его вовсе. - Смотри-ка,
уцелела!
Он развернул измятую газету, поднес к чадившей свече и начал один за
другим прочитывать вслух заголовки. Закончив, издевательски хмыкнул:
- С дуринкой ты в голове, Лыков, как есть с дуринкой!
- А ты ищи, ищи, - не обидевшись, настаивал Лыков.
- Искал дядя маму, да попал в яму, - пробовал отшутиться дежурный. -
Гляди сам: вот про мятеж левых эсеров, вот телефонограмма лично товарища
Ленина, вот сводки с фронтов. Приснился тебе этот Савинков, когда ты с
бабой в обнимку спал. Ей-ей... Ну, вот еще - про восстание в Рыбинске.
- В Рыбинске? - встрепенулся Лыков. - Вот туточки его и ищи!
Рябоконь приник к газете. Теперь он предусмотрительно читал про себя.
Дойдя до строк: "Во главе восставших контрреволюционеров стоял организатор
"Союза защиты родины и свободы" известный враг Советской власти Б. В.
Савинков", он оторопело уставился в Лыкова. Тот все понял по его будто
окаменевшему лицу.
- Может, однофамилец? - нерешительно спросил Рябоконь.
- Все равно надо их допросить, голубков, и немедля! - воскликнул Лыков,
рванувшись к двери.
- Ребят возьми с собой! - вдогонку ему крикнул дежурный, доставая из
кобуры наган. - ...Пока шел этот разговор, Флегонт успел выйти из избы,
осмотреться.
- Коней не взять, - с тревогой в голосе сообщил он Савинкову. - Тот
высоченный верзила ходит возле них как собака на привязи.
- Придется ножками, ножками, - усмехнулся Савинков, приметив отчаяние
на лице Стодольского. - Лес близко?
- Через огороды, а там до леса рукой подать, - ответил Флегонт.
- Тогда - с богом... - прошептал Савинков.
Старуха возилась у печи, гремя заслонками. Гости шмыгнули за дверь и
растаяли в ночи.
Рассвет встретили в лесу. Всходило солнце, когда они напоролись на
вооруженных красноармейцев. Их обстреляли. Выручил овраг. Они кубарем
скатились под откос Стодольскому не повезло: падая, он ударился о
поваленное дерево. Он лежал на дне оврага у топкого ручья и стонал.
Флегонт осмотрел его.
- Перелом ноги, - хмуро сообщил он Савинкову. - Что будем делать?
Тащить на себе?
Савинков не ответил. Наверху, в чаще, подступавшей к оврагу, затрещали
сучья, послышались голоса. Савинков и Флегонт молча переглянулись и, не
сговариваясь перепрыгнули через ручей, спасаясь от преследования.
- Стойте, куда же вы?! - вслед им отчаянно закричал Стодольский. - Мы
же вместе... Стойте, не бросайте Савинков и Флегонт, не оглядываясь,
мчались по оврагу и вскоре скрылись за крутым глинистым обрывом.
- Стойте... - все еще умолял Стодольский, не веря, что его бросили. И,
вдруг поняв это, вместе со стоном выдохнул из последних сил: - Будьте вы
прокляты!..
...Сейчас Флегонт не испытывал мук совести. Он смотрел то на Савинкова,
то на небо, радуясь, что ветер гонит над лесом обрывки черных угрюмых туч.
Савинков не думал уже ни о приключении в Ядрине, ни о покинутом ими
Стодольском и даже ни о том, что ждет их впереди. Воспаленный мозг сверлил
и сверлил лишь один вопрос: "Почему?!"
Почему Дзержинскому удалось проникнуть в самое сердце "Союза", несмотря
на блестящую конспирацию?
Почему разгромлен Перхуров, дольше всех державшийся в Ярославле? Почему
закончилось крахом восстание в Муроме? Почему через час, всего через час
было проиграно сражение в Рыбинске?
"В Рыбинске я был сам, - мысленно разговаривал с собой Савинков. - Я
лично проверил силы рыбинской организации. Они были достаточны для
восстания. Я проверил силы большевиков. Они были невелики. Я осведомился о
настроении рабочих. Оно было для нас удовлетворительное. Я справился о
настроении крестьян. Оно было вроде бы в нашу пользу. Я подсчитал
количество имевшегося в нашем распоряжении оружия. Его было достаточно,
чтобы взять артиллерийские склады и штурмовать город. Так почему же,
почему в два часа ночи, ровно через час после того, как мы начали
атаковать, бой был проигран? Почему?!"
У Савинкова было такое состояние, будто с каждым "почему" в него
стреляют и каждая пуля попадает прямо в сердце, в одно и то же место.
Откуда он, этот зловещий, неразрешимый и страшный, как проклятье, вопрос
"почему"? Откуда?
Откуда? Да разве ты сам не понимаешь, что он исходит от Ружича? Это
"почему" словно начинено динамитом. Память - как зажженный бикфордов шнур.
Еще мгновение - и взрыв.
Почему побеждают большевики? Хлеб с мякиной, тиф, страдания. Раздолье
анархии, переворот в людских душах, безверие и отчаяние. Мрак и холод.
Тысячи, сотни тысяч врагов. Почему же они побеждают, большевики? В чем
первопричина признания, вырвавшегося у Ружича во время их последней
встречи: "Тогда я шел за тобой не раздумывая, а теперь..."
Когда же была их последняя встреча? Ах да, это же так просто запомнить
- первого мая. Ружич пришел возбужденный, изменившийся, со страдальческим
выражением горящих безумным блеском глаз. Задыхаясь, будто бежал от
погони, он рассказал, что был на Красной площади и видел, как мимо
украшенной кумачом трибуны шел и шел нескончаемым потоком трудовой люд.
- Я не верил, не верил... Но ты бы сам посмотрел, Борис, какой надеждой
и счастьем светились их лица! - воскликнул он.
Ты молча слушал его, не переубеждая, не прерывая, Ружич передохнул и
уже другим, обреченным и равнодушным тоном заговорил о том, как он только
что оказался свидетелем разрушения царского памятника. Ты тогда ясно
представил себе эту картину...
Фигура, отлитая из бронзы, висит в воздухе, удерживаемая толстыми
стальными канатами. Вокруг - разношерстная, жаждущая зрелищ толпа.
Множество гимназистов. С достоинством держат себя бывшие военные - их
можно распознать по френчам из желто-зеленого сукна, по бутылкообразным
лакированным сапогам, по раздувающимся кверху офицерским брюкам, по следу
на фуражке, оставшемуся от снятой кокарды.
Ружич рассказывал, и ты отчетливо слышал все, что говорилось в толпе,
возле памятника.
- Все уничтожают, - злобно шипит бывший офицер.
- Они говорят, что это не искусство, - подхватывает гимназист.
- Сволочи. Не искусство... Теперь этот снимут, потом доберутся до
Александра Второго. Его из-за границы смотреть приезжали - итальянская
работа. А после и Минина с Пожарским по шапке. Вот и на это место поставят
Стеньку Разина или Емельку Пугачева...
- Мне стыдно, мне было мучительно стыдно! - вскричал Ружич, закончив
рассказ. - Мне казалось, будто всю эту чушь говорю я! Один я - среди
ликующей, торжествующей толпы! А знаешь, Борис, что ему ответил мужик, не
то мелкий торговец, не то артельщик? Вы, говорит, в храме божьем
лекстричество зажгли. А восковую свечу в непотребном месте жгете. Воск, он
как добывается? Пчела, она за семьсот верст летает. И на лапках, и на
спинке, и во рту воск этот самый несет. А вы его в непотребном месте
потребляете. А в храме божьем - лекстричество. Вот вас бог и наказал!
Помнится, ты расхохотался тогда от всей души. А теперь... Чертов мужик,
провидец он... "Восковую свечу в непотребном месте жгете..." Чем-то еще не
до конца осознанным перекликается эта фраза, похожая на афоризм, с мыслями
некоего профессора Озерова в газете "Великая Россия". Этот номер ты
тщательно прятал от Ружича, но тот все же заметил, прочел. "Россия
сделалась посмешищем для всего света..." - со сладострастием предавал себя
позору и бичеванию оный профессор. "Большевизм вскрыл нам нас самих,
показал нам, какую гниль мы собой представляем. У нас была гнилая
сердцевина, но сверху эта гниль была густо закрашена. И в будущем все
равно мы рухнули бы, но с еще большим грохотом..." Гнилая сердцевина...
Значит, на вопрос: "почему они побеждают, большевики?" - есть тысяча
ответов? Нет, ответ должен быть лишь один, и ты призван найти его, найти
даже ценой собственной жизни.
Сейчас ты разбит, разбит вдребезги, сейчас ты генерал без армии. Сейчас
ты похож на отбившегося от стаи волка, все, что ты создавал и строил ценой
нечеловеческих усилий, разрушено, рассеяно, повержено в прах.
Почему? Может быть, ты избрал ложный, ошибочный путь и принял тропку,
ведущую в гиблую глушь, за столбовую дорогу жизни? Может, верным путем
идут большевики? Собственно, с чего появилась пропасть, разделившая тебя с
ними?
Что восстанавливало тебя против большевиков? Первое - прямо
противоположное отношение к Учредительному собранию. Второе -
Брест-Литовский ~ мир, сама мысль о прекращении войны была непереносима,
как горящая головня, прислоненная к живому телу. Третье - уверенность, что
большевики не смогут долго удержать власть и ею снова завладеют
монархисты. А главное - убежденность в том, что народ не хочет большевиков.
В этом ты не сомневался. И коль народ против большевиков, то и ты
призван бороться с большевиками.
Искренен ли ты сам с собой? Наверное, не во всем.
Наверное, есть и такие мысли, в которых ты боишься признаться даже
самому себе. Вот если народ против большевиков, то почему ты проиграл в
Рыбинске, Ярославле, Муроме? Ведь не одни большевистские комиссары одолели
твою рать! С тобой были храбрые, отлично обученные, отменно знающие
военное дело офицеры. Они были превосходно вооружены. Почему же ты
повержен?
Роковой случай, стечение обстоятельств, злая воля судьбы? Или - за
большевиками народ? Тогда чем они его привлекли, приворожили? Нет, скорее
всего, они запугали его, забили ему голову, ослепили феерической сказкой о
мире, земле, счастье... И, значит, еще не поздно начать все сызнова?
Против кого ты идешь? Против большевиков, против Ленина? Помнится,
Ленин еще в "Что делать?" отчитывал тебя как мальчишку за приверженность к
экономистам, за неверие в революционную энергию масс. Позже, в
семнадцатом, Ленин назвал тебя другом Корнилова.
И тогда же Ленип говорил: "Вся сила богатства встала за Корниловым, а
какой жалкий и быстрый провал!" Ну, Корнилов - это не Савинков!
Корнилов... Глядя исподлобья на тебя, он тогда, в Новочеркасске,
пробурчал: "Сняли намордник, а теперь сами трусят своей революционной
демократии..." Да, во всем виноваты большевики, и ты не перестанешь
ненавидеть их, хотя и не можешь уподобиться тому австрийцу, который так
ненавидел Наполеона, что отрицал всякую возможность его существования. Да,
только кровавая и тяжкая борьба с большевиками - это твой вечный бой до
гробовой доски...
Но почему сейчас все прахом? Пусть будет любая причина, любая, кроме
одной, в которую страшно поверить: с большевиками - эарод. Ружич, кажется,
уже поверил. Что ж, мы еще встретимся, Ружич. Как-то ты тогда посмотришь
мне в глаза?..
Лицо Савинкова пылало. Это было невыносимо - растравлять свои душевные
муки, сыпать соль на кровоточащие раны, идти по свежим следам своего
поражения.
Это значило казнить самого себя. И, переполнившись тягостными,
противоречивыми мыслями, он, ища спасения, уставился глазами в полыхавшее
страдальческой чернотой небо и исторг из глубины своей души поток
истерически-восторженных слов:
- Одиночества жажду! Хочу дышать ветром, пить из родника, считать
звезды... Лес люблю! Человек вышел из леса, его породил лес! Кто-то из
мудрых сказал, что самая чистая радость - это радость природы! Как верно,
как прекрасно! В лес - и забыть, и забыться!..
- Будем прохлаждаться - настигнут, - мрачно изрек Флегонт. Истеричность
Савинкова бесила его, но он терпел. - Небось Стодольский уже раскололся,
до жизни уж больно охоч. Он не простит нам...
- Не простит? - будто не понимая, почему Флегонт пришел к такому
заключению, торопливо переспросил Савинков и схватил его за локоть: -
Зачем мы бросили его?
Зачем? Я никогда прежде не бросал вот так... Нехорошо это. Ведь
нехорошо, а?
Флегонт молчал: Стодольского он знал мало, а узнав ближе, невзлюбил,
особенно за многословие и бесхарактерность.
- А насчет леса - бредни! - как можно строже произнес Флегонт. -
Перчатка брошена, и секунданты ждут.
Дуэль продолжается!
Савинков вздрогнул, как от удара, и, вплотную подступив к Флегонту,
начал говорить, с трудом разжимая губы:
- Однажды я спросил его...
- Азефа? - тут же догадался Флегонт, зная, что Савинков иногда бывает
откровенен с ним, как с самим собой.
- Спросил его, - боясь, что судорога сведет рот и он не успеет
досказать, повторил Савинков. - Спросил: "Ты веришь в социализм?" А он в
ответ: "Все на свете, барин, нож и вилка. Ну, понятно, это нужно для
сосунков, но не для нас же... Смешно!" Ты слышишь, что он сказал: "Смешно!"
- Не раскисай, - Флегонт нахмурился. - Первое - спастись. Второе -
найти опору. Здесь ли, в России, а может, и за границей. Главное, чтоб
надежно...
- Спасибо, спасибо, - благодарно отозвался Савинков. - Идем! С
большевиками, брат, так: или с ними, или против них - посередке не
усидишь. Идем же, идем, я готов...
Это был миг, в который упорство Савинкова перерастало в веру. Веру в
то, что неудача сейчас не страшна, не губительна. Схватки еще впереди. Все
впереди, все...
Они медленно пошли по тропинке. Быстро темнело, но ветер не утихал. Лес
стонал и скрипел, все вокруг было пронзительно чужим, пугающим,
враждебным. И снова отчаяние охватило Савинкова.
- Какой ветер! - задыхаясь, воскликнул он. - Какой страшный ветер! А мы
- мы листья. Всего лишь листья... Скажи, Флегонт, бывают летом осенние
листья?
Скажи, что ж ты молчишь? Не хочешь признаться? Так я сам скажу тебе:
бывают, бывают!..
30
Когда полтора месяца назад Завьялов, склонившись к раненому Мишелю,
радостно воскликнул: "Живой!" - и весело подмигнул Юнне, подбадривая ее,
он не мог, конечно, предполагать, что ранение это гораздо серьезнее и
опаснее, чем ему показалось. Не могла этого предположить и Юнна, которую
несказанно обрадовало то, что Мишель вдруг очнулся и заговорил с ней. Она
не догадывалась, какое невероятное напряжение сил и воли потребовалось
Мишелю, чтобы сказать ей те несколько слов, которые он сказал.
В лазарете, куда Юнна и молоденький матрос из отряда Завьялова привезли
его на извозчике, Мишелю стало совсем плохо, и он потерял сознание. Ни
Юнну, ни моряка в палату к нему не пустили. Молоденький моряк тотчас же
отправился на Чистые пруды в свой отряд, а Юнна все никак не могла
принудить себя отойти от ограды лазарета. Она и помыслить не смела о том,
что какое-то время, пусть даже самое непродолжительное, не сможет знать,
как себя чувствует Мишель, все ли сделано, чтобы ему стало легче. Она
верила, что если бы ей разрешили сидеть возле Мишеля, то он быстрее бы
встал на ноги: не зря же говорят, что любовь побеждает смерть.
Юнпа надеялась, что кто-либо из лазаретной прислуги сжалится над ней и
впустит в палату. Но никто не замечал ее, ни у кого вид красивой, хотя и
печальной, девушки не вызывал чувства жалости.
Тучи обложили Москву. От них веяло суровой прохладой. Внезапно
взметнувшийся ветер погнал вдоль улицы шуршащие струйки пыли, окурки,
обрывки газет. Тяжело и звучно припечатали землю первые крупные капли
дождя.
Юнна укрылась под деревом, крона которого зеленым зонтом нависла над
тротуаром. Но вскоре даже плотная густая листва не смогла противостоять
ливню. Струйки чистой, прозрачной воды потекли сквозь лее.
Смеркалось. Ливень утих и сменился мелким, частым, усыпляющим дождем.
Он был теплым, но Юнна зябко поежилась: вся одежда ее была мокрой, липла к
телу.
Пора домой. Тяжело было уходить, не узнав, как чувствует себя Мишель.
Нет, все равно она добьется своего.
Не успокоится, пока не увидит Мишеля и не убедится, что опасность уже
позади.
Она будет ходить сюда каждый день... Легко сказать, а как уйти из-под
пристального контроля Велегорского?..
Юнна медленно брела опустевшими улицами. Вокруг капало, звенело,
журчало. Казалось, дома и деревья тихо плывут в мглистом тумане.
На Цветном бульваре было таинственно и сумрачно.
Сразу же за поворотом в переулок Юнну негромко окликнули. Она
вздрогнула: Велегорский! Выследил, сейчас будет допрос с пристрастием...
Зоркие глаза Юнны разглядели в темноте человека, непринужденно, будто он
назначил свидание, прислонившегося к афишной тумбе.
У Юнны отлегло от сердца: Калугин! Он медленно, вразвалку пошел ей
навстречу и, поравнявшись, негромко, но внятно произнес:
- Звонил в лазарет: выживет! Не вешай носа - от радости кудри вьются, а
с горя секутся. Второе: в Лесной больше не ходи, все буйны молодцы у нас.
Отдыхай пока, нужна будешь - дам знать.
И Калугин все так же медленно, беззаботно зашагал в темноту,
насвистывая веселую, озорную песенку.
"Наконец-то! - едва не вскрикнула Юнна. Она готова была тут же нагнать
Калугина и расцеловать. - Мишелю лучше, он будет жить! Велегорский и вся
его группа арестованы. Наконец-то!.. - Конечно же, будут новые задания. Но
под этим можно поставить черту. Это так необходимо ей сейчас. Она сможет
навещать Мишеля. - Как он сказал, Калугин? "Отдыхай пока..." Милый,
чудесный Калугин! Он знает, почему мне именно сейчас так нужен этот
отдых..."
...Все это было полтора месяца назад. А теперь уже последние дни
августа...
Мишель окреп, ему разрешили ходить, но каждый раз, когда Юнна
появлялась в лазарете, сестра виновато говорила ей:
- Опять рана открылась. И доктор вчерась сказал:
"Повременим".
В один из тихих, уже по-осеннему прозрачных августовских дней Юнна
сидела у постели Мишеля. Они то молча смотрели друг на друга, словно им
тотчас же после этой встречи предстояла разлука, то негромко говорили, и
каждое, даже самое простое, обыденное слово было для них особенным и
значительным.
- Вот и лето промчалось, - вздохнула Юнна. - Жаркое оно было...
- Жаркое! - подхватил Мишель. - А я, как последний дезертир, провалялся
на этой проклятущей койке!
Это же тюрьма, настоящая тюрьма!
- Ох, как я тебя понимаю! Это как птице: хочется лететь, а крылья
обрезаны. - В голосе ее вдруг послышалась грусть. - Ты знаешь, едва услышу
слово "тюрьма", тут же подумаю об отце.
- Я верил, что он будет на свободе, - сказал Мишель. - Ты еще не знаешь
Дзержинского!
- Знаю! Он вернул отца к жизни. И вот он тридцатого августа... Ах, да
ведь это же завтра! Он назначен начальником штаба красноармейского полка и
завтра уезжает на фронт. Я никогда не видела его таким сияющим!
А маме - снова ждать, ждать и ждать...
- Как чудесно на душе, когда знаешь, что тебя ждут! - Мишель
приподнялся на локтях и сел, упираясь спиной в подушку. - Да, да, я уже
испытал это на себе.
- И я! Когда тебя не было в Москве...
- А вдруг и у нас впереди расставание?
- Молчи, молчи, - тревожно остановила его Юнна.
Они говорили, забыв обо всем на свете. В палате лежало еще двое
раненых. Один из них крепко спал, второй время от времени стонал в забытьи.
Занятые собой, Мишель и Юнна не сразу услышали, как за дверью палаты
раздались голоса.
- Не беспокойтесь, прошу вас, - мягко убеждал сестру мужчина. Голос его
показался Мишелю удивительно знакомым. - Не надо предупреждать. Я войду
сам, а вы, пожалуйста, занимайтесь своими делами.
Вслед за этим дверь тихо приоткрылась, и на пороге возник высокий,
стройный человек в белом халате, накинутом иа худые плечи.
- Феликс Эдмундович! - рванулся с постели Мишель.
- Прошу прощения, - улыбнулся Дзержинский. - Третий, говорят, всегда
лишний, но, что поделаешь, у меня чертовски мало времени. Заехал к вам,
можно сказать, по пути. И разве я виноват, что меня опередила молодость...
Дзержинский пожал руку Юнне, присел на край постели и осторожно взял
Мишеля за плечи.
- А ну, поворотись-ка, сынку! Теперь совсем герой, - удовлетворенно
сказал Дзержинский. - Ну, щеки еще бледповаты, так это потому, что давно
без свежего возд
...Поділитися у соцмережах
