Жанр: Драма
Третьего не дано
...мался Илюша.
- Кончай травить! - обозлился Калугин и, загасив папиросу, вернулся в
комнату.
Дзержинский стоял у окна, за которым светало, и постепенно все, что
дотоле было мрачным, расплывчатым и затаенным, прояснялось, принимало свои
привычные очертания и словно вновь нарождалось на свет. Яблоня, что цвела
возле окна и протягивала ветви к стеклам, будто желая удивить своей
красотой, как бы оживала, и чем ярче разгорался рассвет, тем она
становилась прекрасней. Дзержинский, не отрываясь, любовался этим
преображением и думал о том, как, должно быть, счастлив тот человек,
который имеет возможность видеть пробуждение земли, дышать предрассветным
ветром, пахнущим яблоневым цветом и росой.
Дзержинский резко отвернулся от окна, словно прогоняя видение, и,
взглянув на часы, сказал Калугину, что пора начинать.
Они вышли во двор. Было тихо, деревья стояли недвижимо, и казалось, что
вечером не шел дождь и не дул ветер. Лишь трава, не успевшая высохнуть за
ночь, слепила глаза огненным серебром. Ночью дача выглядела неуклюжей,
громоздкой, таила в себе что-то зловещее, а сейчас, освещенная тихим
пламенем восходившего солнца, удивительно гармонично вписывалась в
помолодевшую рощу. На высокой старой березе, потерягзшей уже
ослепительность белизны и все-таки сейчас, в пору рассвета, выглядевшей
счастливой, хлопотали подле своего домика скворцы. Неяркая еще зелень
берез сияла на солнце. Небо было таким голубым и добрым, что, глядя на
него, думалось, будто оно никогда не было суровым, грустным и гневным.
Дзержинский взглянул на подошедшего Илюшу. Несмотря на то что Илюша всю
ночь бодрствовал и был напряжен до предела, понимая, что стоит на очень
ответственном посту, он не выглядел ни утомленным, ни тем более
подавленным. Напротив, он сиял так же, как сияло это прекрасное, сказочное
утро, и с готовностью ждал новых приказаний. Солнечный луч бил прямо в
надпись на его бескозырке - "Стерегущий", и оттого надпись эта казалась
очень уместной.
Дзержинский поздоровался с ним за руку, ничем - ни улыбкой, пи жестом -
не подчеркивая, что Илюша здесь, среди взрослых людей, выглядит
.мальчуганом и что поэтому отношение к нему не может быть таким же, как и
к остальным чекистам. Напротив, крепко, с серьезным деловитым видом пожав
маленькую холодную ладонь Илюши, Дзержинский словно бы сказал, что считает
его равным со всеми и отдает должное его старанию. Больше того, глядя на
Илюшу, Дзержинский подумал о том, что то, за что боролись революционеры,
перейдет к таким вот, как Илюша, и теплое чувство согрело его душу.
Между тем Калугин распределил чекистов, дал им задание, и они принялись
осматривать двор. Один из них, вооружившись лопатой, копал землю
поблизости от грядок. Локтев по ржавой железной лесенке полез на чердак.
Калугин пошел в комнату, где под охраной сидел Тарелкин. Пробыл он там
недолго и, вернувшись, сказал Дзержинскому:
- Сидит у окна, наблюдает. Вид равнэдушный, вроде на море полный штиль,
мол, мое дело петушиное - прокукарекал, а там хоть не рассветай, - Все
логично, - пожал плечами Дзержинский. - Самообладание - его щит.
Вместе с Калугиным они обошли дачу. В запущенных, плохо прибранных
комнатах еще царил полумрак.
По скрипучим ступенькам поднялись на второй этаж.
Здесь было светлее и суше, но так же пустынно и тихо.
Из чердачной двери, весь в пыли и паутине, появился Локтев.
- Каждый сантиметр руками прощупал, - виновато, будто именно из-за него
до сих пор ничего не найдено, доложил он, - и все без толку. Одни пустые
бутылки.
- Бутылки, говорите? - оживился Дзержинский. - И много их там?
- Да с полсотни, не меньше.
- Многовато для одного хозяина, - заметил Дзержинский. - А подвал
проверяли?
- Подвала в доме нет, - огорченно ответил Локтев.
Они спустились вниз, постояли в раздумье на просторной светлой террасе
с синими стенами. Дзержинский взглянул на старинное кресло, стоявшее в
углу. Оно еще не успело покрыться пылью.
- А куда ведет эта дверь? - кивнул головой Дзержинский.
- Здесь что-то вроде кладовой, - сказал Локтев. - Вчера ребята тут все
переворошили.
Дзержинский открыл дверь. Пахло гнилыми яблоками, сыростью, мылом,
укропом и еще чем-то острым.
Комнатушка была маленькая, узкая, с крошечным оконцем. Как раз против
него, на стене, оклеенной грязноватого цвета обоями, висела картина. Это
был один нз тех левитановских пейзажей, при взгляде на который кажется,
что каким-то чудом вдруг попал на свежий иескошенный луг, или на берег
лесной речушки с пронзительно-чистой, темной, под цвет осенних облаков,
водой, или в лесную чащу, полную птичьих вскриков, вздохов юных берез и
прозрачного опьяняющего воздуха.
Дзержинский в немом восхищении застыл возле картины. То, что она висела
здесь, в этой мрачной комнатушке, заваленной всевозможной рухлядью, было
невероятно и противоестественно. Картина была оправлена в тяжелую,
позеленевшую от сырости багетовую раму, повешена низко и кособоко.
- И здесь смотрели, - сказал Локтев таким тоном, точно Дзержинский уже
высказал свое сомнение в ошибочности их действий.
- А картину снимали?
- Нет...
- Ну что же, - сказал Дзержинский, - не мешало бы и проверить. Но это
потом. Пока что продолжайте искать во дворе. И Тарелкина выведите туда же,
пусть подышит воздухом.
Оставшись один, Дзержинский долго еще любовался пейзажем Левитана. Ему
казалось: поставь эту картину в лесу или на берегу реки - и, хотя вокруг
будет живая природа, от картины не оторвешь взгляда: Левитан вдохнул в нее
свою душу.
Тарелкин в это время сидел на крыльце. Солнечные лучи затеяли было
веселую игру со стеклами его очков, но он отвернулся и стал глядеть себе
под ноги. Его не радовало ни утро, ни солнце, ни скворцы на березе. Он
думал сейчас только о себе, все остальное было чужим и ненужным.
"Кто же предал? - спрашивал он себя, поочередно подозревая то Агнессу,
то тех офицеров, которые находили на этой даче временное прибежище. Они
появлялись здесь глухими ночами и исчезали под покровом темноты. - Кто же
предал? Кто?"
Тарелкин не смотрел на чекистов, продолжавших обыск, и все же чутьем
догадывался, что они делают.
Вот пошли в сарай, вот копают в саду, протыкая рыхлую землю длинным
железным щупом, вот осматривают диван, на котором он спал...
"Кажется, влип, - мрачно размышлял Тарелкин. - Дзержинский из-за
пустяков на обыск не поедет... Значит, нащупали. Теперь одна надежда - не
нашли бы оружие! Тогда выкрутиться проще. Если, конечно, не все нити у них
в руках... Оружие-то, дорогой товарищ Дзержинский, предназначено для
отряда ВЧК, там пополненьице ожидается, - злорадно усмехнулся Тарелкин. -
Попов - командир с головой: по одежке - чекист, а душа - у Маруси
Спиридоновой... Этого-то вам не узнать, товарищ председатель ВЧК, не
старайтесь.
А я что?! Пока оружие не нашлн, я - дачник... А если Кривцов продал
тебя с потрохами? - вдруг осенила его догадка, и Тарелкин с ненавистью
подумал о Кривцове - мрачном, с раскосыми, как у азиата, глазами. Кривцов
служил у Попова и был его доверенным лицом по закупке оружия. - Впрочем,
отчаиваться рано, не дрейфь, Тарелкин!.."
Он очнулся от своих дум лишь тогда, когда конвоир приказал ему встать и
зайти в дом. Его привели на террасу. Прямо против него стоял Дзержинский.
- Итак, - сказал Дзержинский мягко, - к вашему счастью, обыск ничего не
дал. Это побуждает думать о вас лучше, чем прежде. Но, сами понимаете,
чтобы окончательно покорить тому, в чем вы пас так горячо убеждали, нужно
тщательное расследование. Ордер на арест пока остается в силе, и вам
придется поехать с нами на Лубянку.
Тарелкин все так же равнодушно смотрел перед собой, по по мгновенно
блеснувшим очкам, по едва дрогнувшим рыжеватым ресницам Дзержинский понял,
что он взволнован и что это волнение таит в себе радость.
- Воля ваша, - безразлично промолвил Тарелкин. - Правда - привилегия
сильного.
- Ирония? - нахмурился Дзоржипский. - Но вряд ли она поможет нам узнать
истину.
- Я не боюсь запугиваний, - раздраженно сказал Тарелкин. - Это любимый
рычаг Чека. Людям остается лишь открывать рты и ждать, когда их подсекут,
как рыб.
- Можно подумать, что вы уже не раз бывали в Чека, - усмехнулся
Дзержинский. - Но поговорить мы еще успеем. К сожалению, у меня сейчас нет
времени.
Прошу вас поторопиться. Гарантировать вам освобождение сегодня же я
пока что не могу. Поэтому позаботьтесь о том, чтобы дача ваша была в
сохранности.
Тарелкин не заставил себя долго просить. С видимой неохотой он взял
протянутую ему Локтевым связку ключей и, сопровождаемый им, пошел запирать
двери.
Дзержинский ожидал возвращения Тарелкина во дворе.
- Все? - спросил он, когда Тарелкин появился на крыльце.
- Все. Наша трагедия в том, что мы играем комедию, - философски изрек
Тарелкин.
Дзержинский не удостоил его ответом.
Он молча поднялся по ступенькам крыльца на террасу, толкнул дверь
кладовки - та была заперта.
- Какая трогательная забота о кладовке, "богатству"
которой позавидовал бы сам Плюшкин, - заметил Дзержинский. - И в то же
время вы беспечно оставляете открытой дверь на террасу?
- Спешка... - спокойно ответил Тарелкин. - Взвинченные нервы. Бессонная
ночь...
- Откройте, - потребовал Дзержинский.
Тарелкип молча повиновался.
Чекисты вошли в кладовую.
- Снимите картину, - велел Дзержинский Локтеву.
Локтев с помощью Илюши снял с крюка тяжелую картину. Стена без нее
сразу сделалась унылой и мрачной. Дзержинский подошел поближе.
- Ну-ка, отдерите обои, - сказал он.
Илюша дернул за край отклеившихся сыроватых обоев, и перед всемп, кто
стоял в кладовой, вдруг обозначились едва приметные контуры проема,
заложенного кирпичом.
- Теперь, кажется, все ясно, - сказал Дзержинский, и чекисты с
полуслова поняли его. Илюша притащил ломик. Локтев ударил им в стену.
Посыпалась штукатурка, красная кирпичная пыль.
Через пятнадцать минут все было кончено. Локтев и еще один чекист
пролезли в образовавшееся отверстие.
Илюша подал Локтеву электрический фонарик. Они исчезли в черном проеме.
Тарелкин недвижимо стоял в стороне.
Вскоре из проема показалась голова Локтева, потом рука. В руке он
крепко сжимал новенькую, еще в заводской смазке гранату.
- Там целый арсенал, - тяжело дыша, доложил он. - Винтовки, патроны,
гранаты... Замуровано все честь по чести!
- Я не имею к этому никакого отношения... - начал было Тарелкин,
бледнея.
- Вы, господин Тарелкин, и ваши единомышленники возлагаете свои надежды
на оружие, на удар в спину.
Но всегда будете неизменно биты! - гневно подытожил Дзержинский.
Чекисты образовали цепочку, и вскоре на террасе образовался оружейный
склад. Вороненые стволы злобно отсвечивали на солнце.
- Моему изумлению нет предела, - твердил свое Тарелкин. - Я даже
понятия об этом не имел...
Дзержинский отдал необходимые приказания о погрузке оружия и его
отправке, об охране дачи, о конвоировании Тарелкппа.
- Теперь можно и на Лубянку, - сказал Дзержинский.
Но едва он произнес эти слова, как двое чекистов, находившихся в засаде
возле дачи, втолкнули в комнату мужчину в измятом поношенном пиджаке.
- Товарищ Дзержинский, - доложил чекист,- - прямым ходом шел на дачу
этот субъект. Видать, тропка знакомая.
Мужчина, услышав фамилию "Дзержинский", окаменел в неподдельном испуге.
Тусклые, будто неживые, глаза его застыли, он с трудом перевел скользящий
взгляд с Дзержинского на оружие и с оружия на Тарелкина.
- Вы, конечно, знаете этого человека? - требовательно спросил
Дзержинский, указав на Тарелкина.
Мужчина вместо ответа, как глухонемой, замотал взъерошенной головой.
- - Хорошо, - сказал Дзержинский. - На Лубянке разберемся. Арестованных
- в разные машины, - предупредил он Локтева. - Оружие сдать на нага склад.
Попрощавшись с оставшимися чекистами, Дзержинский, сопровождаемый
Калугиным и Илюшей, вышел за калитку.
- А как он угадал, где оружие? - сгорая от любопытства, шепнул Илюша
Калугину, воспользовавшись тем, что Дзержинский шел впереди.
- Иди ты к чертям на пасеку, - добродушно проворчал Калугин. -
"Угадал", - передразнил он Илюшу, - В нашем деле бабка-угадка не
советчица. Тут, брат, чистая психология.
- Психология! - радостно повторил Илюша, озаренный внезапной догадкой,
но тут же прикусил язык: Калугин погрозил ему кулаком.
Они нагнали Дзержинского, размашисто шагавшего по тропке. Потом он
неожиданно остановился.
- А знаете, - предложил Дзержинский заговорщическим радостным тоном, -
не махнуть ли нам напрямик, через чащу, а? И до машины ближе. А? Целую
вечность не был в лесу!
- Я тоже! - воскликнул Илюша, и его черные брови-стрелы взметнулись
кверху.
Они пошли через чащу навстречу солнцу. Оно уже поднялось над горизонтом
и потому было кроваво-красным, не раскалившимся еще добела. Березы в
низинах до нижних ветвей тонули в тумане, и чудилось, что они тихо,
печально плывут вдоль леса. Холодное небо было таким чистым и синим, что и
верхушки деревьев, и лесные цветы, и лужицы на тропке неотрывно смотрели в
него, словно надеялись увидеть в нем свое отражение.
Лес, по которому они шли, ночью казался мрачным, нелюдимым и чужим.
Теперь же, чудилось, он радовался тому, что способен удивлять и
очаровывать. И кусты орешника, и еще по-зимнему темно-зеленые лапы тяжелых
елей, и совсем юная, нежная листва берез - все таило в себе тишину,
прелесть и красоту чистого голубого утра. Казалось, все присмирело, как
перед чем-то необычным и загадочным, тянулось к высокому гордому небу, и
потому лес выглядел немного грустным - он не в силах был расстаться с
породив-шей его землей. Лес словно ждал чуда, забывая, что он-то и есть то
самое чудо, которое сотворила природа.
Дзержинский думал обо всем этом, испытывая чувство счастья. Это чувство
охватило его не только потому, что утренним лесом нельзя было не
восхищаться и что он впервые после многих лет очутился среди берез и
сосен, а главное, потому, что лес всегда напоминал детство. Ему невольно
вспомнилось письмо, которое он писал сестре Альдоне из Варшавской тюрьмы
тринадцать лет назад. Тогда уже стояла осень, и, глядя как-то через
тюремную решетку и зажмурив глаза, он вдруг увидел красные и золотые
листья, тихо падавшие с холодного синего неба. Наверное, потому оп и
написал:
"Мне... недостает красоты природы, это тяжелее всего.
Я страшно полюбил в последние годы природу..."
Лес, по которому Дзержинский, Калугин и Илюша пробирались к дороге, не
был каким-то особым, неповторимым. Он был точно таким же, каким бывает лес
средней полосы России - тихим, стыдящимся ярких красок, скромным и даже
смиренным. Но именно в этом и скрывалась его притягательная сила.
Сапоги Дзержинского были мокры, и росная трава так старательно вымыла
их, что носки порыжели. В одной руке он нес шинель и фуражку, и потому
капли с ветвей то и дело падали ему на лицо и на волосы. Это пе раздражало
его, напротив, радовало, он дышал жадно и глубоко, потому что воздух был
такой свежий, душистый и чистый, что его хотелось черпать пригоршнями и
пить, как пьют воду из родника измученные жаждой люди. Он шел и подставлял
лицо солнцу, влажным листьям, неслышно таявшему туману и не просто
любовался лесом, а сливался с ним настолько, словно лес и он были единым,
нерасторжимым целым. Ему не хотелось думать, что еще сотня-другая шагов -
и это чудо останется позади, последняя березка прощально качнет ему
ветвями и все превратится в воспоминания.
Калугин, чутьем догадываясь о состоянии Дзержинского, приотстал, чтобы
не мешать. Сам Калугин чувствовал себя в лесу как дома, потому что родился
в лесной деревушке. А когда он увидел мелькнувший меж двух берез давно не
крашенный купол ветхой деревенской церквушки, вздрогнул. В бога он не
верил и твердо знал, что "никто не даст нам избавленья - ни бог, пи царь и
ни герой", но из деревни почти с точно такой церквушкой он уходил в Москву
на заработки. Тихая грусть неслышно подкралась к нему, и он хмурился, не
желая поддаваться этому настроению.
Совсем по-иному относился к лесу Илюша. Он знал, что еще только
начинает жить, знал, что мечты его сбудутся и он станет настоящим
чекистом, и потому торопил лес, торопил березы и сосны, чтобы они остались
скорее позади и машина помчала их туда, где он, Илюша, сможет проявить
себя, принести пользу революции...
Дзержинский миновал самую густую часть леса и неожиданно вышел на
поляну, с которой сквозь одинокие деревья далеко было видно окрест. Солнце
поднялось выше, и все покорилось ему, радуясь его доброте и мощи. Небо
поблекло, слиняло от его жарких лучей.
Совсем рядом пролегала дорога, и машина, прижавшись к обочине, мирно
дремала на ней. Дзержинский увидел дорогу, и машину, и открывшийся в
легкой дымке город и остро ощутил ту атмосферу, в которой он жил и
работал. Он думал сейчас уже не о лесе, который остался за спиной, а о
Тарелкине, о том, какие нити могут повести от него к Савинкову.
Дзержинский остановился перед тем, как выйти на шоссе, подождал, когда
к нему подойдут Калугин и Илюша, и вдруг сказал:
- Ну что же, Юнна Ружич, кажется, молодчина...
Калугин, не ожидавший, что Дзержинский начнет разговор об этом, не
сразу нашелся с ответом.
- Да... - растерянно согласился он. - Но как же быть - отец у нее
контра? Я вам докладывал.
Дзержинский положил руку на плечо Калугину,
улыбнулся той самой улыбкой, которая зародилась еще там, в лесу, и
сказал, как говорят друг другу единомышленники и друзья:
- А что, Калугин, мы все-таки сделаем из нее настоящую большевичку?
Сделаем, а?
И, не ожидая ответа, зашагал к машине.
14
В кафе "Бом" на Тверской всегда было весело, словно ни в Москве, ни во
всей России не происходило тревожных событий, в опустевших, тоскливых
деревнях голод не косил людей, а немцы не топтали Украину и словно все,
кто только хотел, веселились сейчас в таких же злачных местах.
Мишель не спеша протиснулся между столиками.
Завсегдатаи кафе привыкли к нему и рацовались его появлению,
предвещавшему остроумную беседу, темпераментную дискуссию, обилие свежих
новостей, поэтических экспромтов и пикантных историй из жизни литературной
богемы. Мишель держал себя здесь с достоинством и в то же время
непринужденно.
Впрочем, Мишель лишь с виду казался веселым.
Кафе до остервенения надоело ему. По ночам он бредил приключениями,
схватками с врагом. Эскадроны на полном скаку проносились перед его
воспаленными глазами... Отстреливаясь от наседавших чекистов, бежали по
крышам домов вспугнутые с потайных гнезд офицеры...
И все же не приходить в кафе Мишель не мог, не имел права: его задачей
было обнаружить Савинкова.
То, что Савинков в Москве, не вызывало сомнения.
Но сведения о нем были необычайно противоречивы.
Одни утверждали, что Савинков, пренебрегая опасностью, появляется на
многолюдных улицах даже днем.
Другие - что он непрерывно меняет конспиративные квартиры и покидает их
лишь глубокой ночью. Третьи - что Савинков настолько преобразил свою
внешность с помощью грима, что, столкнись с ним на улице нос к носу, - не
признаешь. Одно было ясно: Савинкову удается скрываться, и чем дольше это
продолжается, тем опаснее его тайные происки. Ясно было и то, что
действует он не в одиночку и готовит свои силы к вооруженному выступлению.
Кафе "Бом" славилось на всю Москву не только тем, что в голодную весну
восемнадцатого года в нем можно было, имея деньги, раздобыть натуральное
виноградное вино и различные деликатесы, но, главное, тем, что сюда, едва
город начинал погружаться в темноту, съезжались артисты, поэты, дельцы.
Люди различных, часто противоположных убеждений схлестывались здесь в
жарких перепалках, поднимали на щит какую-нибудь восходящую звезду или же
без жалости отказывались от своих былых привязанностей; обделывали
выгодные сделки, смаковали события. Драмы и комедии здесь потрясали своей
обнаженностью, дикой необузданностью и пестротой.
Мишель понимал, что было бы наивно возлагать все надежды на то, что
Савинков явится сюда открыто. И тем не менее такую возможность нельзя было
начисто сбросить со счетов. Непомерное тщеславие Савинкова, его стремление
производить кричащий эффект, наконец, личное мужество - все это могло
толкнуть его на такой шаг.
Могли быть и другие причины: необходимость встречи со своими
сообщниками, желание проверить свою неуязвимость, получив дополнительную
возможность активнее и увереннее вести свои дела.
Но даже если Савин-ков и не рискнул бы заглянуть сюда, регулярное
посещение кафе было для Мишеля небесполезным. Здесь рекой текла
информация, которую нельзя было почерпнуть ни в газетах, ни в каких-либо
других источниках. Пусть не все было в ней правдиво и достоверно - ценные
крупицы содержатся даже в шлаке.
Многочисленные же знакомства, в том числе и с людьми, стоящими по ту
сторону баррикады, могли помочь нащупать нити, ведущие к Савинкову и к
тем, кого он собирал вокруг себя...
Мишель уселся за облюбованный им стол: отсюда была видна большая часть
зала и, главное, вход.
Все эти дни Мишель ловил себя на мысли, что он де мог не думать о Юнне.
То, что она существовала, уже само по себе было счастьем. Даже если бы on
a жила за тысячи верст от него. Пусть на другой планете - лишь бы знать,
что живет.
О чем бы он ни размышлял: о революции или о Бетховене, о солнце или о
своем будущем - все незримо, но необычайно крепко связывалось с Юнной. Она
жила во всем, чем жил он.
Омрачало лишь то, что он давно не виделся с ней.
Последняя встреча была такой короткой! Влюбленные, они и на этот раз не
говорили о любви.
- Ты спала сегодня? - спросил Мишель, с тревогой вглядываясь в
синеватые тени под ее глазами.
- Конечно! - Юнна почему-то покраснела.
- А я - нет.
- Почему?
- Думал о тебе. И еще о себе: уже девятнадцать, а ничего не сделал для
истории!
- Ты читал мои мысли, Мишель! Я тоже корю себя за то, что ничего, ну
совсем ничегошеньки не сделала еще для мировой революции!
- Мировая революция!.. Представляешь: вся планета в шелесте красных
знамен. И - ветер!
- Да, да!.. - восторженно откликнулась Юнна. - Как ты думаешь, когда
это будет?
- К моему двадцатилетию, вот увидишь! - убежденно воскликнул Мишель. -
К 25 октября 1919 года.
- Мы счастливые... Какие мы счастливые! Родиться в такое
необыкновенное, неповторимое время!
Потом он проводил Юнну и долго смотрел ей вслед.
Она такла в темноте, а он все равно угадывал, что это она. Юнна сказала
ему на прощание, что теперь не скоро увидится с ним: вместе с мамой едет
на лето к тетке под Тарусу.
И вот ее все нет и нет...
Голоса посетителей кафе переплетались, смешивались, сквозь волны то
нараставшего, то утихавшего гула прорывались выкрики, женский смех,
перезвон бокалов, пьяные всхлипы.
- У меня в чернильнице сидит дьявол, - радостно объявил сидевший
неподалеку от Мишеля густобровый человек с подвижным, по-обезьяньи вертким
лицом. - Дьявол все время искушает меня писать наперекор установившемуся
мнению.
- Бесполезно, однако, вбивать гвозди скрипкой, - уныло отозвался его
сосед - бледнолицый массивный флегматик.
- Но я с гордостью скажу кому угодно: не суйте мне в рот оглоблю! Лучше
посадите меня, чем отнимать свободу!
- И посадят, - спокойно пообещал флегматик. - Этот ваш дьявол выберется
из чернильницы и притащит вас прямехонько по известному адресу.
- Что вы имеете в виду?
- Лубянку.
Густобровый оторопело заморгал ресницами.
- Вы что же... имеете отношение?
- Самое непосредственное, - пробасил флегматик.
Густобровый заерзал в кресле.
- То есть?
- Сидел. Был отпущен. Но не уверен, что не попаду снова. Потому и спешу
уничтожать бифштексы.
- Барсук! - неожиданно взвизгнул густобровый. - Провокатор!
- Барсук? - рассеянно осведомился флегматик, смачно жуя жесткое с
кровинкой мясо. - Какой барсук?
- Жирный! - противным дискантом уточнил густобровый.
- Господа, ананасиком пахнет! - плотоядно воскликнул сидевший у окна
благообразный старичок в манишке, почуяв, что ссора принимает все более
острый характер.
- Предполагал, у таких, как вы, фантазия богаче.
Опрометчиво! - изрек флегматик, аккуратно, со вкусом вытирая салфеткой
лоснящиеся губы.
- Милостивый государь, в былые времена я потребовал бы от вас
удовлетворения... - снова заерзал густобровый. - Я представляю солидную
газету и, да будет вам известно, не позволю...
- Журналист! - фыркнул флегматик, - В ассенизаторы, батенька, в
ассенизаторы!
- Нет, с этим бурбоном невозможно сидеть! - отчаянно воскликнул
журналист. - Человек со смутной биографией! Отравляющий жизнь на полверсты
вокруг...
Чека не ошибется, если...
- Катись ты, - благодушно прервал его флегматик. - Не мешай
наслаждаться...
Журналист вскочил и, поискав глазами свободный столик, подбежал к
Мишелю:
- Не смогу ли я предложить себя в качестве вашего соседа? - спросил он
заискивающе.
- Сделайте любезность, - приветливо ответил Мишель.
Журналист поспешно схватил кресло и плюхнулся в него.
- Вас не возмущают такие типы? - ища поддержки у Мишеля, спросил
журналист.
- Жизнь настолько прекрасна, что, право, не стоит омрачать ее думами о
чем-то неприятном, - беззаботно ответил Мишель. - Выпьем лучше за жизнь!
Журналист оказался на редкость словоохотливым. Он скакал с одной темы
на другую, ничуть не заботясь о том, чтобы довести до конца хотя бы одну
из них.
- Вы, кажется, впервые в этом кафе? - спросил Мишель.
- Что вы, что вы! - замахал руками журналист. - Просто нам не довелось
обратить друг на друга внимание.
Я часто хожу сюда. Хожу, чтобы сражаться с человеческой подлостью,
тупостью и коварством, - провозгласил он, радуясь, что нашел внимательного
собеседника. - Нет для меня слаще минут, чем те, в которые я, обличив
подлеца, тут же представляюсь ему: "Я - Афанасий Пыжиков!"
- Пыжиков? - переспросил Мишель. - Читал, как же...
- Порой мне бросают упрек: "Что ты хочешь этим сказать? Ты -
знаменитость?" Я отвечаю: глупости, просто я не отношусь к породе
флюгеров! Но послушайте, этот барсук пзрек умные слова: бессмысленно
вбивать гвозди скрипкой. Какой философ! Я вижу его насквоз
...Закладка в соц.сетях
