Жанр: Драма
Третьего не дано
...помощь, если
будет шить ее счастьем и ее страданиями. Отныне - он дал себе клятву -
каждая строчка его стихов будет принадлежать Юнне. А если ему будет
суждено совершить подвиг - он посвятит его ей. Он встретится с ней и
скажет все, что думает сейчас. Скажет, чтобы все, что происходит с ними,
было ясным, светлым и чистым, как воздух революции.
- Смотри не сядь на мель, - сказал Калугин, догадываясь о душевном
состоянии Мишеля. - Короче говоря...
Он не успел докончить: в кабинет вихрем ворвался Илюша.
- Товарищ Калугин! Вас срочно вызывает товарищ Петере!
Круглое, по-детски розовощекое лицо Илюши сияло:
он знал, что Петере не станет зря вызывать Калугина.
Наверняка предстоит боевое задание, и, значит, Калугин не забудет и его.
- Счастливый человек, - насупился Калугин, заметив, как блестят, точно
спелая черная смородина после дождя, глаза Илюши. - Выпалил - и никаких
тебе забот...
И тут же пожалел о сказанном: лицо Илюши будто опалило огнем. Опустив
черную курчавую голову, словно его внезапно ударили, он окаменело застыл в
той позе, в которой его застали слова Калугина. Но это продолжалось
секунду. Илюша запальчиво крикнул:
- Я не мальчик! Не мальчик!
Калугин задержался в дверях и изумленно оглядел Илюшу с ног до головы.
Тот не отвел взгляда.
- Вижу, что не мальчик, - медленно произнес Калугин, неожиданно
улыбнувшись. - Вон какой вымахал!.. - И, обращаясь к Мишелю, сказал: -
Подожди меня, может, понадобишься.
Петере, в белой рубахе и защитного цвета бриджах, взмахнул гривой
черных волос, нетерпеливо обнял Калугина за плечи.
- Читай. - Петере протянул Калугину лист плотно исписанной бумаги.
Калугин приник к листу. Это было донесение командира латышского
стрелкового полка, несшего охрану Кремля. Он сообщал, что к нему пришла
сестра милосердия и рассказала, что некий юнкер Иванов, находящийся сейчас
в Иверской больнице, поведал ей, будто в ближайшее время Москва будет
охвачена восстанием. Влюбленный в сестру милосердия, юнкер умолял ее на
время грозных событий покинуть столицу.
- Ясное дело! - протянул Калугин, дочитав донесение.
- В том-то и беда, что многое неясно. Немедленно - к Феликсу
Эдмундовичу. Забеги к Лацису, пусть захватит оперативные материалы.
Дзержинский с напряженным вниманием выслушал все, что доложил Петере.
Попутно он просматривал материалы, которые ему время от времени подавал
Лацис.
- Предлагаю немедленно оцепить Иверскую больницу и всю эту братию
просветить чекистским рентгеном, - энергично заключил Петере свой доклад.
- По всей вероятности, это не больница, а прибежище офицеров, которых
время от времени переправляют на Дон, - сказал Лацис.
Калугин сидел молча. Он не считал себя вправе высказывать мнение, пока
его не спросят.
- А вы как думаете, товарищ Калугин? - обратился к нему Дзержинский.
- Считаю: товарищ Петере прав.
- Рентгеном просветить, конечно, надо, - согласился Дзержинский. - Но
умно, не поднимая шума. Иначе спугнем. Кто-то из наших под видом обычной
медицинской инспекции отправится в больницу. И вместе со специалистами
проверит больных. И - тщательное наблюдение за юнкером Ивановым.
- Поедем мы с Лацисом, - сказал Петере. - А Калугин возьмет под
контроль Иванова.
- Кстати, - сумрачно начал Калугин, - только что товарищ Лафар доложил,
что в Малый Левшинский, дом три, приходят подозрительные люди. И среди них
- известный вам штабс-капитан Ружич, он же Громов.
И Калугин рассказал все, что произошло у Мишеля с Ружичем вблизи кафе
"Бом", отметив, что причиной тому - неопытность молодого чекиста.
- Конечно, беда эта невелика, - добавил он. - В штормах побывает,
ветрами просолится - и порядок.
Парень он наш с головы до ног.
- Ну что же, - задумчиво сказал Дзержинский. - Наперед надо быть
предусмотрительнее. Конечно, от ошибок и промахов мы не застрахованы. Не
удивительно:
учились и учимся не в университетах, а в гуще масс, в борьбе. А
вообще-то сам факт не очень вяжется с характером товарища Лафара. Может,
на него повлияли другие обстоятельства?
- Повлияли, Феликс Эдмундович! - подтвердил Калугин. - Я ему сегодня
баньку устроил. Прекрасный товарищ и вдруг... Еще контре голову не
срубили, а он...
влюбился!
- Ив кого же, если не секрет?
- В Юнну Ружич, - ответил Калугин. - Надо же, все так переплелось!
- И он знает, что этот Ружич - ее отец?
- В том-то и дело, что знает.
Дзержинский посмотрел на озабоченное лицо Калугина, и ему ясно
представилось, как тот устраивал Лафару баньку.
- Значит, из-за любви к дочери отпустил отца? - спросил Дзержинский.
- Ни в коем разе! - поспешно возразил Калугин. - Он не из таких!
- Тогда за что же вы ему устраиваете баньку?
- А пусть выбирает: или работа в Чека, или любовь!
- А если и работа, и любовь? - В глазах Дзержинского заиграли озорные
искорки.
- Эти явления, Феликс Эдмундович, друг другу враждебные, знаю по себе,
- упрямо стоял на своем Калугин.
- Враждебные? - переспросил Дзержинский и раскатисто и молодо
рассмеялся.
Дзержинский наконец успокоился и серьезным тоном спросил:
- А у товарища Лафара есть план действий?
Калугин в спешке не поинтересовался, как думает действовать Мишель, и
потому молчал.
- Узнайте, - сказал Дзержинский, понимая, чем вызвано это молчание. -
Он парень с головой. Но учтите:
самостоятельность предполагает ответственность. И величайшую. Особенно
Лафара не ругайте. Ведь не один же Ружич нам нужен. Пожалуй, все
складывается так, как надо. Главное - обезвредить ядро савинковцев. Я
убежден, что и оружие на даче Тарелкина, и нападение на Лафара, и динамит,
предназначенный для взрыва правительственного поезда в момент возможной
эвакуации, и сегодняшнее сообщение о готовящемся восстании, - все это
звенья одной цепи.
- После установления квартиры, которую посещает Иванов, необходимо без
промедления арестовать всех, кто в ней окажется, - предложил Петере.
- Правильно, - поддержал Дзержинский. - Нам предстоит выдержать
серьезный экзамен. Нелегко было справиться с анархистами, с различными
группами саботажников и белогвардейцев. Но во сто крат сложнее справиться
с тщательно законспирированной контрреволюционной организацией, имеющей
крепкую дисциплину. Кто такие комиссары и следователи ВЧК? В большинстве
своем рабочие, большевики. Но у них нет еще опыта, чекистской сметки,
оперативного мастерства. И все же экзамен держать придется - судя по
всему, нас задумал экзаменовать сам господин Савинков.
- Выдюжим, Феликс Эдмундович! - заверил Калугин.
16
После того как Юнна побывала в кафе "Бом" вместе с Велегорским, после
того как она увидела там Мишеля и не сомневалась, что он тоже увидел ее, у
нее было очень тяжело на душе. Тяжесть эту порождало противоречие, о
существовании которого она и не подозревала прежде.
Раньше счастье представлялось Юнне чем-то вроде солнечного утра, когда
хочется бежать в неведомое, стараясь достичь горизонта, дышать ветром и
солнцем и чувствовать себя счастливой просто потому, что живешь на земле.
Но вот в душе возникло совершенно новое чувство. Она еще боялась
назвать его любовью, лишь повторяла и повторяла про себя с радостью и
изумлением: "Со мной еще такого не было! Не было, не было!.."
Теперь, когда она осознала, что во всем мире у нее есть лишь
одпп-единствепный человек, который воплощает в себе и Москву, и Россию, и
весь мир, она первый раз в жизни поняла, что такое любовь. Из слова,
которое так часто произносят люди, любовь превратилась для нее в
волшебство. Но чем сильнее и ярче проявлялось это волшебство, тем сильнее
было страдаыпе, потому что, как думалось ей, он и она шли своими путями и
что-то более властное и могучее, чем любовь, разъединяло их в этой
тревожной жизни.
В салом деле, разве не могло разъединить, более того, навсегда
разлучить их то, что она, не терпевшая лжи, вынуждена была сказать Мишелю,
что едет в деревню под Тарусой, в то время как оставалась в Москве? И
разве их окончательно не разъединила та ночь, в которую она с Велегорским
пришла в кафе? Что подумал Мишель, увидев ее с Велегорским и не услышав от
нее ни единого слова о том, что пришла сюда лишь в силу жесточайшей
необходимости?
Но разве лишь этим исчерпывались ее муки? Как поступит Мишель, когда
узнает правду о ее отце? Как объяснить ему все это, если она не имеет
права объяснять?
Все эти сложности жизни обрушились на Юнну, будто она уже была
подготовлена к ним многолетним опытом.
Когда ей было трудно, грустно или страшно, она находила утешение в том,
что думала о Мишеле, но ее одолевали сомнения: не разочаровался ли он в
ней, не забыл ли ее навсегда? Между нею и Мишелем вставал отец, вставал
Велегорский, вставала ее работа в ВЧК, и она чувствовала, что не выдержит,
свалится от тяжести своей ноши и уже никогда не поднимется.
Юнна вспоминала ту ночь, в которую она, замирая от тревоги, раздумывала
о том, что и как сказать Дзержинскому о своем желании работать в ВЧК, о
своей мечте слиться с революцией, с ее лишениями. Теперь она все чаще и
чаще спрашивала себя: имела ли право вот так, очертя голову, орать на сеоя
величайшую ответственность, если сейчас испытывает страдания и муки?
Нравственные тяготы усугублялись еще и тем, что нельзя было ни с кем, даже
с матерью, поделиться своими горестями, все они оставались с ней и терзали
ее, словно убежденные в ее беспомощности и беззащитности...
Когда Велегорский узнал об исчезновении Тарелкииа, он сначала строил
всевозможные догадки и даже тогда, когда ему сообщили, что оружие,
хранившееся на загородной даче, обнаружено чекистами, не хотел поверить в
то, что это не инсценировал Тарелкин.
- Если бы Тарелкин попал к чекистам, он туг же предал бы нас, - говорил
Велегорский Юнне. - И то, что мы пока, слава богу, на свободе, лишний раз
доказывает, что Тарелкин позорно сбежал. А оружие продал и нажил на этом
капиталец. Разве вы не убедились, что от него за версту несет биржевым
маклером?
Юнна видела, что Велегорский сильно сдал, утратил уверенность.
- Как вам не совестно, - пристыдила его Юнна. - Может, Тарелкина в эту
минуту поставили к стенке...
Мне не нравится ваше настроение. И на кой дьявол вы боретесь за эту
ничтожную, призрачную автономию? Кому выгодна наша обособленность? Надо
быть ближе к главному штабу, иначе нашей группой в решающий момент заткнут
десятистепенную дыру. И мы окажемся в круглых дураках.
Юнна подзадоривала Велегорского, надеясь, что он познакомит ее с
руководящими деятелями организации.
Она считала: то, что помогла разоблачить Тарелкина, слишком малый вклад
в дело, которым были заняты сейчас чекисты. Чекистов горсточка, а врагов
тьма, и потому каждый чекист призван работать за десятерых.
Юнна приходила домой только ночевать. Дома ей не становилось легче.
Каждый раз на нее с надеждой, болью и жалостью смотрели большие, теплые и
влажные глаза матери. Взгляд этот был требовательный, жаждущий искренности
и любви, и отвечать на него можно было только правдой.
Юнна любила свою мать преданно и горячо. И теперь, когда она начала
самостоятельно работать, чувствовала себя гораздо старше, чем была на
самом деле. Теперь она отвечала не только за себя, и потому ей казалось,
что мать ее беспомощная, совсем неприспособленная к жизни.
Труднее всего была необходимость постоянно подавлять в себе горячее
желание рассказать матери о том, что отец жив и что она уже встречалась с
ним. Порой она чувствовала, что это желание неподвластно ее воле и что, не
выдержав, подбежит к матери и, обхватив ее за шею дрожащими руками, будет,
плача, повторять и повторять, что отец жив, повторять до тех пор, пока
мать не поверит в истинность ее слов. В такие минуты Юнна или выбегала из
дому, или, если это случалось ночью, укрывалась одеялом с головой, чтобы
мать не услышала, как она всхлипывает и шепотом говорит с отцом, будто он
был в одной комнате с ней.
С того времени как Юнна коротко, но восторженно рассказала ей о том,
что побывала у самого Дзержинского и что тот решил взять ее на работу в
ВЧК, Елена Юрьевна не задала ни единого вопроса о сущности работы. Хорошо
было дочери или плохо - она стремилась определить не по тем словам,
которые говорила Юнна, а по ее настроению, по малейшим признакам, которые
может уловить только мать.
Когда Юнна, покинув кафе, избавилась от назойливых ухаживаний
Велегорского и вернулась домой, Елена Юрьевна не спала. Посмотрев на дочь,
она все прочитала на ее лице. Держа в одной руке колеблющуюся, готовую
погаснуть свечу, она прикоснулась к горячей щеке Юнпы.
- Девочка моя, - сказала Елена Юрьевна спокойно, не пытаясь разжалобить
дочь или усилить в ее душе тоску и тревогу, - ты влюблена. Маленькая моя,
ты влюблена...
Юнна приникла к ее худенькому плечу.
- Помню, я влюбилась в твоего отца, - продолжала мать, - и счастье было
таким же тревожным. Сердце предчувствовало: впереди - муки. Говорят, будто
человек не знает, что ждет его впереди. Неправда!.. Я верю: ты могла
полюбить только такого же, как и ты сама, - человека светлой души. Как был
бы счастлив отец! Ты выросла, дочка, выросла...
- Мама, мама, - шептала Юнна, задыхаясь от переполнявшего ее чувства
нежности и благодарности к матери, - какая ты у меня, какая ты чудесная,
мама...
- Не плачь, ты же любишь, а нет счастья выше, чем любовь. Все может
быть на земле: и ураганы, и землетрясения, и войны, и смена царей, и
затмения солнца, - а любовь живет наперекор всему. Без нее все потеряет
свой смысл и прекратится жизнь...
Юнна не видела в этот момент лица матери, и ей казалось, что она читает
эти слова из какой-то старинной, мудрой книги.
- Только... Я очень боюсь за тебя, - вдруг печально и глухо призналась
Елена Юрьевна, слабея и ища глазами кресло.
Юнна, став на колени, опустила свою голову на руки матери. Они были
холодные и все же добрые, нежные.
Ее поразило не столько то, что мать высказала опасение за ее жизнь,
сколько тот внезапный переход от восторженных слов о любви к словам, в
которых слышалась тревога.
Хотя Елена Юрьевна и прежде, проводив Юнну, готовила себя к самому
страшному и неотвратимому, она никогда не говорила об этом вслух. Сейчас
же, поняв, что Юниа влюблена, пе смогла удержаться и высказала то, о чем
не переставала думать ни на один миг.
Они молчали, понимая друг друга без слов. Юнна находила в ласках матери
поддержку, и ей становилось легче, словно мать снимала тяжесть с души. Но
стоило снова подумать о том сложном и противоречивом, что стояло на пути,
как отчаяние с еще большей силой охватывало ее.
Юнна должна была целиком отдаться выполнению своего задания и тогда на
второй план оттеснить чувство любви к Мишелю или же всю себя посвятить
Мишелю и тогда, как ей казалось, в чем-то главном поступиться своим
долгом. Мишель, конечно, спросит ее о Велегорском, и она вынуждена будет
говорить ему неправду.
А разве она правдива с матерью? Чем нежнее относилась к Юнне мать, тем
горше ей было сознавать свою вину перед нею. И тут выход был тоже только
один. Или сказать матери правду об отце и этим нарушить запрет Калугина и
самого отца, или же продолжать молчать, видя ее страдания и казня себя за
невольную жестокость.
Не могла она сказать правду и отцу. Более того, не могла пренебречь
требованием Калугина не встречаться с отцом. Ей оставалось лишь одно:
выполнять задание.
Только задание!
Однажды Юнна пришла домой особенно взволнованная и подавленная. Было от
чего расстроиться. Велегорский, напуганный арестами, нервничал, то и дело
принимал новые решения и отвергал только что принятые. То он горел
желанием перебазировать всю свою группу в Рыбинск, то грозился в одну из
ночей поднять мятеж и, объединив вокруг себя все антибольшевистские силы,
идти на Кремль. Идеи, одна безрассуднее другой, рождались в его голове и
были скорее признаком отчаяния, чем решимости.
Юнна знала, что группу Велегорского решено было пока не трогать. Не
столько потому, что она представляла собой наименьшую опасность, сколько
потому, что с помощью Юнны чекисты надеялись нащупать нить, ведущую к
штабу организации. Поэтому, когда Велегорский, оставшись наедине с Юнной,
схватился в отчаянии за голову и, с надеждой и мольбой уставившись на нее,
воскликнул: "Что же делать? Что делать?!" - она решила, что наступил
момент, который нельзя упустить.
- Я могла бы пристыдить и высмеять вас, Велегорский, - сказала она,
испытующе глядя в его осунувшееся, позеленевшее лицо. - Но я не стану
этого делать. Вы что - истеричная баба? Решимость, смелость и спокойная
мудрость - вот в чем спасение!
- Не надо, - скривился Велегорский. - Ради бога, не надо моральной
пищи. Я сыт по горло...
- Хорошо, - грубовато оборвала его Юнна. - Вы спрашиваете, что делать?
Я отвечаю вам: есть только один путь - немедленно идти к Савинкову!
Незажженная папироса, которую Велегорский только что вытащил из
портсигара, выпала из ослабевших пальцев на стол. Он покосился на Юнну,
стараясь угадать, заметила она это или нет.
- Да, к самому Савинкову, - настойчиво повторила Юнна.
- О ком это вы, о ком? - Голос Велегорского был деланно спокойный и
равнодушный.
Имя Савинкова произносилось здесь впервые. Велегорскому под страхом
смерти было запрещено говорить о том, кто возглавляет организацию. И
потому осведомленность Юнны привела его в замешательство.
- Я верю в него, это истинный вождь! Он мудрец и философ, полководец и
писатель. Сподвижник Егора Созопова и Ивана Каляева. Участник убийства
Плеве и великого князя Сергея Александровича... Он подскажет нам верный
путь, вдохнет в нас новые силы и озарит светом надежды!
- Я только однажды, да и то мельком, слышал о Савинкове, - наконец
осторожно признался Велегорский. - Но никогда и ие предполагал, что он
возглавляет движение. И даже то, что он в Москве...
Велегорский изо всех сил старался подчеркнуть искренность своих слов.
Его все назойливее одолевал один и тот же вопрос: "Откуда она знает о
Савинкове? Откуда?"
- Если вы не осмелитесь сделать этот решительный шаг, я сама поступлю
так, как велят мне моя совесть и долг, - пригрозила Юнна.
Велегорский поспешил ее успокоить:
- Хорошо, но сперва я наведу нужные справки, посоветуюсь. Необходима
осмотрительность...
- Советуйтесь, наводите справки, но помните - время не ждет, -
предупредила его Юнна и покинула Велегорского.
Теперь она терзала себя вопросом: правильно ли поступила, не сделала ли
слишком поспешный и опрометчивый шаг? Ведь Калугин ничего не говорил ей,
она решила проявить инициативу сама. Как-то Калугин передал ей слова,
сказанные Дзержинским: "Каждый чекист в зависимости от обстановки волен
поступать по-своему, но каждый несет ответственность за результаты".
Ответственности она не боялась, не страшилась и за свою жизнь, но вдруг
разговор с Велегорским принесет не пользу, а вред? Разве могла она заранее
предугадать все последствия? А если Велегорский начнет докапываться и
узнает, что нет Агнессы Рокотовой, племянницы царского полковника? Юнна
рассчитывала на то, что Велегорский, обрадовавшись совету, в чем-то
пренебрежет конспирацией и свяжется если уже не с самим Савинковым, то с
кем-то из руководящих деятелей штаба. Но получилась осечка. Видимо,
Велегорский не настолько опрометчив, как это ей порой казалось. И вот
теперь ее охватило самое тягостное состояние - состояние неизвестности...
Юнна осторожно стукнула в дверь: звонок не работал. Как всегда,
навстречу ей поспешила мать. Возвращение Юнны домой стало для нее
единственной радостью в жизни.
Первое, что заметила Юнна, - это конверт, который мать прижимала к
груди, как прижимают что-то бесценное и святое. Юнну обожгла мысль: письмо
от отца! И она тут же, с порога, бросилась к матери:
- Наконец-то, паконец-то!..
- Да, да, - растерянно, тихо проговорила мать. - Письмо... Еще утром
принес почтальон... Так неожиданно...
- Милая, милая, как я за тебя рада, и за отца, и за всех нас! Читай
скорее!
- Но... - Голос матери дрогнул, стал глухим, изумленно-тревожным. - Я
никогда не распечатывала твоих писем...
- Это мне?
- Тебе... Но как ты сказала? - Лицо Елены Юрьевны озарилось тихим
светом надежды, и Юнне почудилось, что она молодеет у пее на глазах. - Ты
сказала: "и за отца"?
- Да, я сказала "за отца": думала, что письмо от него. Потому что верю:
он жив...
- Ты веришь в чудо, - печально заметила мать, и глаза ее перестали
блестеть. - Но скорей прочти письмо, мне кажется, оно принесет тебе
радость.
Юнна бережно взяла конверт. Мать поставила подсвечник на стол и
направилась в свою комнату.
- Нет, не уходи, - остановила ее Юнна, будто боялась читать письмо в
одиночестве.
Елена Юрьевна тихо присела на тахту, так, чтобы лучше было видно лицо
дочери.
Юнна вскрыла конверт и вытащила из него сложенные вчетверо листки. В
глаза сразу бросились четкие черные линии, и она, поняв, что письмо
написано на нотной бумаге, догадалась: от Мишеля! Она долго не решалась
развернуть листки. И вдруг, закрыв глаза, развернула.
"Мой маленький бог!" - прочла она первую строчку, и сердце ее застучало
от тревоги и радости.
"Мой маленький бог!" - прошептали одни лишь губы. Она не спешила читать
дальше: даже если бы в письме не было больше ни одного слова, Юнна все
равно считала бы себя самой счастливой на земле.
Еще никто никогда не говорил ей таких слов. Не говорил их раньше и
Мишель. Во время встреч они чаще всего молчали или вели речь о самых
простых, будничных вещах. Ей всегда очень хотелось сказать ему ласковые
слова, но язык почему-то не повиновался ей. Значит, и он тоже хотел
сказать ей что-то ласковое, по не сказал.
И вот теперь написал.
Елена Юрьевна но движению губ почти догадалась, какие слова прочитала
Юнна, а сияющее лицо дочери утвердило ее в том, что письмо хорошее. Ей
стало радостно и тепло.
"Мой маленький бог! - писал Мишель. - Да, да, именно бог, хотя я не
верую ни в бога, ни в черта, ни в загробную жизнь. Верю в революцию. И еще
в тебя! Ты для меня как солнце для земли. Пока оно светит, есть жизнь..."
"Как солнце для земли", - прошептала Юнна и- вдруг разрыдалась.
- Это хорошо, это хорошо, - плача вместе с ней, повторяла мать. -
Ничего, ничего, это хорошо...
"Ты слышишь меня? - писал Мишель. - Я все могу сейчас - взмыть в
облака, оглохнуть, как Бетховен, и сочинить лучшую в мире сонату, могу
идти в атаку, зная, что пули меня не возьмут... Я все могу сейчас, потому
что на нашей земле среди океанов и звезд есть два самых счастливых
человека - ты и я. Два человека, делающих одно общее дело..."
Юнна вновь и вновь перечитывала письмо. Потом дала прочитать матери.
Потом они читали его вместе, пока не догорела свеча.
Поздно ночью, уже лежа в постели, Юнна попыталась представить себе, что
ждет ее завтра.
Все может быть, ко всему нужно быть готовой...
"И все же, - сказала себе Юнна, - теперь ничего не страшно: у меня есть
Мишель..."
Большая Лубянка, Охотный ряд, Моховая, Волхонка, Пречистенка... Два
грузовика, подпрыгивая на скуластом, крепком булыжнике, приближались к
Малому Левшинскому переулку. Ломовые лошади жались к тротуарам, пугая
прохожих. Люди останавливались, провожая мапгины любопытными
встревоженными взглядами. Кое-где в домах поспешно захлопывались окна.
Было два часа, но солнце еще не смогло пробить пелену почти неподвижных
туч, укравших у города синюю высь неба. Город притих, словно подчиняясь
пасмурной тоскливой погоде.
Петере, откинувшись на сиденьп рядом с шофером, вспоминал свою поездку
в Иверскую больницу. Вместе с Лацисом и двумя врачами они обошли все
палаты. Почти в каждой лежали отоспавшиеся, отъевшиеся мужчины, способные
ударом кулака свалить быка. Они резались в карты, лениво перелистывали
страницы зачитанных романов, о чем-то шептались, сгрудившись в тесный
кружок. И все, как один, надоедали врачам своими жалобами: жмет сердце,
открылась рана, обострилась язва желудка... Не так-то вдруг можно было
разобраться, кто здесь действительно больной, а кто симулянт. Заведующий
больницей услужливо подсовывал истории болезней, подхватывал жалобы
больных, уточнял диагнозы.
- Ну что же, - сказал ему Петере, закончив обход, - лечебное заведение
ваше прямо-таки в отменном состоянии. Мы будем докладывать об этом в
Наркомздраве.
Заведующий рассыпался в благодарностях, но острые глазки его беспокойно
и недоверчиво бегали из стороны в сторону.
Петерсу было ясно, что медлить нельзя. Врачи, ездившие с ним в
больницу, составили ему список тех, кто был абсолютно здоров и
маскировался под больных. Помогла им и сестра милосердия, приходившая к
командиру латышского полка. Она оказалась молодчиной. С ее помощью удалось
выявить офицеров, которые, используя больницу как временное и надежное
прибежище, тайком отправлялись отсюда на Доп.
Наблюдение за юнкером Ивановым дало поразительный результат. 29 мая в
половине десятого утра он покинул Иверскую больницу, долго петлял по
улицам, потом направился прямехонько в Малый Левшинский переулок, дом три.
В тот самый дом, первую весть о котором принес Мишель Лафар.
И вот почти вслед за юнкером Ивановым в Малый Левшинский отправились
чекисты...
Все скрестилось сейчас на этом доме в одном из самых тихих переулков
старой Москвы. Шумное дыхание улиц не доносилось сюда. Узкие тротуары,
казалось, давно уже не отзывались на стук шагов.
Таким и представлял себе этот переулок Петере, уверенный теперь в том,
что они едут сюда не зря.
Калугин тоже не сомневался в удаче. Мишель начертил ему план дома, и
еще до выезда с Лубянки Калугин вместе с Петерсом решили, как внезапно
окружить его и не дать опомниться тем, кто, возможно, скрывается в девятой
квартире.
И Петере, и Калугин, и красноармейцы, ехавшие в машинах, были
молчаливы, серьезны, сосредоточены. Все они, каждый по-своему, думали о
предстоящей операции.
И только Илюша ехал совершенно с другим настроением. И пасмурная
погода, и серые дома, и даже хмурые лица прохожих - все казалось ему
солнечным и прекрасным. Он сдерживал себя, чтобы не запеть революционную
песню. Никогда еще у него на душе не было так све
...Закладка в соц.сетях
