Жанр: Драма
Третьего не дано
...ь:
он жует свой бифштекс и спокойненько подсчитывает, сколько времени еще
продержатся большевики.
- Что это вы его так невзлюбили?
- Он мне накаркает этой Чека... - зашептал журналист. - Вам не
приходилось иметь с ней дело?
- Перед вами - комиссар Чека, - с очаровывающей улыбкой представился
Мишель.
Пыжиков вздрогнул и сразу же истерически захохотал.
- Я сойду с ума от этих шуточек, - вытирая платком лоб, пробормотал
Пыжиков и залпом опрокинул бокал вина. - Я воздаю должное любой шутке, по,
ради бога, не произносите это страшное слово!
- Вам-то чего опасаться? - успокоил Мишель. - Вы - воплощение
лояльности и осторожности.
- Вы знаете, где я работаю?
- Боже правый, зачем мне обременять свою память ненужными подробностями!
- В самом деле... - пробормотал Пыжиков и рассеянно постучал пальцем по
своему виску. - Впрочем, бояться мне нечего. Моя совесть чиста. Больше
того, - он снова перешел на шепот, - я мог бы при соответствующих
обстоятельствах и условиях принести этой самой Чека известную пользу.
Журналиста, как и волка, кормят ноги. И вот недавно, волею случая, я
соприкоснулся с людьми, которые, интуиция мне подсказывает, не в ладу с
режимом большевиков. И, представьте, собираются тайно в самом центре
Москвы, чуть ли не под носом у Чека...
- Я думал о вас лучше, - смеясь, прервал его Мишель. - Я стараюсь
укрыться здесь от политики, а вы, кажется, хотите испортить мне
сегодняшний вечер.
Я охотно поговорю с вами на более интересные темы. Вот, например, о
женщинах...
- Представьте, - задыхаясь, заговорщически начал Пыжиков, - в среде
этих... я рискну назвать их врагами Советов, есть и женщины. Красавицы,
мадонны... Никогда не подумаешь, сколь они распутны и как много в них
ненависти. Хотите, я сведу вас с одной из таких яснооких фей?
Мишелю уже до тошноты надоела его болтовня. Не нравилось ему и то, что
он видит Пыжикова в этом кафе впервые, хотя тот и пытается доказать, что
принадлежит к числу завсегдатаев. Это пе могло не настораживать. Но, к
счастью, Мишеля неожиданно выручил знакомый поэт.
- Мишель! - горячо прошептал он, томно прикрыв глаза, словно объяснялся
в любви. - Тебя зовут. Эти гунны, - он обвел тонкими нежными руками
сидевших в кафе, - хотят стихов. Жаждут!..
- Хорошо, - согласился Мишель, - я иду!
Пыжиков впился в него настороженным взглядом, но ничего не сказал. И
то, что он промолчал, тоже было не по душе Лафару. Мишелю даже показалось,
что в этот момент Пыжиков и флегматик, продолжавший налегать на еду,
понимающе переглянулись.
Он подошел к небольшому возвышению, призванному служить эстрадной
сценой, и, не ожидая тишины, начал громко, почти исступленно:
Ева приникла к Адаму, Пламенея, как отблеск зари...
Гвалт в кафе, хотя и не утих вовсе, заметно ослаб.
И, воспользовавшись этим, Мишель произнес следующие строки совсем тихо,
страстно и нежно, вызвав восторженные восклицания женщин и одобрительные
возгласы мужчин. И снова исступленный порыв, сменяющийся едва слышными
проникновенными словами. Мишель знал: здесь, в этой атмосфере, ничто так
не возбуждает, не привораживает, как игра контрастов, как резкая,
сумасшедшая смена настроений.
Стихи, которые Мишель обычно читал в этом кафе, самому ему были глубоко
чужды и даже противны. Он вынужден был сочинять их, насилуя себя. Здесь он
должен быть своим. Лишь при этом условии он сможет выполнить задание.
Мишеля любили слушать: он умел читать стихи, а Мишель в эти минуты
ненавидел себя. Он хотел декламировать свои настоящие стихи на площадях,
видеть людей, одухотворенных светлой идеей, полных решимости пройти сквозь
грозы и бури к счастью. Он хотел всегда быть таким, какой он есть. Чтобы
отпала надобность притворяться и играть. Но он знал, что так надо.
Прочитав стихи, Мишель спрыгивал с возвышения, но его тут же криками и
аплодисментами возвращали на эстраду.
Временами Мишель поглядывал в ту сторону, где сидели Пыжиков и
флегматик. Они не переговаривались.
Пыжиков, полузакрыв выпуклые глаза, покачивался в такт стихам, а
флегматик большими жадными глотками опорожнял кружку пива.
Внезапно Лафар осекся, как бывает с артистом, забывшим слова своей
роли: от двери, пересекая зал и направляясь к освободившемуся столику, шли
двое. Высокий молодцеватый мужчина вел под руку подвижную гибкую девушку.
И хотя в тот момент, когда Мишель заметил их, они шли спиной к нему, он
почему-то догадался, что это Юнна. Ее спутник элегантным движением
придвинул ей стул и сам сел лишь тогда, когда убедился, что села она.
Теперь Мишелю хорошо было видно его лицо - высокий, матово отсвечивающий
лоб, густая копиа рыжеватых волос, зеленоватые огоньки глаз. Что-то
знакомое почудилось Мишелю в его облике.
Пауза затягивалась, и Мишель, собрав всю свою волю, заставил себя
продолжать читать.
Юнна! Значит, она здесь, в Москве? А как же тетя и деревня под Тарусой?
Или Юнна уже вернулась? Но тогда почему не дала знать? И почему она здесь
с этим рыжим субъектом с офицерской выправкой? Неужели Юнна столь ветрена
и легкомысленна, чтобы его забыть?
А он был убежден в ее искренности!
Кстати, почему он в первый же миг подумал о том, что в спутнике Юнны
есть что-то знакомое? Не случайно же втемяшилась в голову эта догадка?
Но как Мишель ни заставлял себя вспомнить, где ему доводилось видеть
этого человека, все было тщетно.
Юнна сидела к нему спиной, но Мишель по едва вздрагивающим плечам, по
напряженно замершей гибкой талии чувствовал, что она слушает его. Какая же
сила сдерживает ее, почему она не обернется?
Юнна и в самом деле не слышала сейчас того, что ей мягко и
обвораживающе говорил Велегорский (это был он). В ее ушах звучал лишь
голос Мишеля. Она проклинала себя за то, что поддалась настойчивым
уговорам Велегорского зайти в кафе. Словно предвидела, что это принесет ей
страдания. Признаться в том, что она знакома с Мишелем, было невозможно.
Даже если придумать что-либо правдоподобное специально для Велегорского. А
вдруг, если не признается она, это сделает Мишель? Закончит читать стихи и
подбежит к ним. Тем более что Мишель конечно же не знает о ее нынешней
работе. Нет, встреча эта, какой бы желанной она ни была для нее, будет
совсем некстати. Велегорский заподозрит неладное, ведь Юнна не раз уверяла
его в том, что в Москве у нее нет знакомых.
Мишель и впрямь лихорадочно решал вопрос: подходить ему или не
подходить к Юнне. Последнее взяло верх: его самолюбие было уязвлено. Если
бы она любила его, то, войдя в кафе, сразу же устремилась бы к нему.
Он был взволнован и подавлен и потому едва дочитал до конца последнюю
строфу. Юнна не обернулась, когда он шел между столиками. Может быть,
потому, что за столиком в углу началась потасовка и тот же самый
благообразный старичок вновь плотоядно восклицал:
- Господа, ананасиком пахнет! Ананасиком!
Пыжикова за столиком пе оказалось. Лафар поискал его глазами, но тот
словно растаял в табачном дыму. Мишель посмотрел в ту сторону, где сидела
Юнна, но не увидел ее. Ушла! Мишеля начало знобить - так бывало всегда,
когда он сильно волновался. Что делать, как поступить? Первым желанием
было броситься вслед за ней:
если ушла совсем, то в тот момент, когда он пробирался к своему
столику. Но Мишель тут же заглушил в себе это желание.
Он думал о Юнне, о том, как она идет сейчас по темным, пустынным улицам
и, радостная, смеется. И даже не вспоминает о нем. Восторженно поднимает
улыбающееся лицо к своему высокому спутнику. Да, но почему он вдруг
показался Мишелю знакомым?
И вдруг память подсказала. Ну конечно же, он видел этого субъекта на
фотографии, которую ему показывал Калугин. "Кто знает, может, пригодится,
сделай зарубку, - сказал тогда Калугин, хмурясь. - По-моему, он из
махровых..."
Мишель вскочил на ноги. Теперь он должен нагнать их, пока не поздно,
узнать, где скрывается этот рыжеватый тип. Нужно спасать Юнну, ведь она
ничего не знает о том, какая опасность грозит ей!
Он с трудом заставил себя покинуть кафе неторопливо, как обычно
покидают его завсегдатаи. У всех, кто за ним наблюдает, должно сложиться
впечатление, что он уходит не совсем и скоро вернется. Но в душе все
кипело, он был готов к действию, как взведенный курок.
Сонный, уже отведавший вина швейцар осоловело взглянул на него, и
Мишель выскочил на улицу. После шумного, разноголосого и душного кафе
здесь было тихо, прохладно. Извозчики дремали на козлах. Пахло душистым
медом - цвела липа. У Мишеля было такое ощущение, будто он только что
вырвался из тюрьмы.
Юнна, Юнна! А может, он ошибся в ней? Неужели эта девушка с чистой
душой, с такими ясными, искренними глазами, с таким огненным сердцем может
солгать ему, притворяться и вести двойную игру? И почему, если ей по душе
другой, она не скажет об этом открыто и прямо?
Если бы на месте Юнны была сейчас иная, незнакомая Мишелю девушка, он,
вероятно, удержал бы себя от поспешных действий, от всего того, что ему
как чекисту может повредить. Сейчас же он никак не мог спокойно взвесить
все обстоятельства и выработать разумный план действий. Сейчас он должен
был или сразу же узнать все, или не узнать ничего.
На мгновение он остановился напротив кафе. Куда, в какую сторону идти?
Только счастливый случай мог помочь ему сейчас, среди ночи. Он
прислушался: голосов вблизи не было слышно. Ну конечно же, Юнна и ее
спутник не пойдут ни по Тверской, ни по другой ближайшей улице: слишком уж
велик будет риск напороться на патруль. А спутнику Юнны встреча с
патрулями явно противопоказана. Скорее всего, они будут идти опустевшими
переулками, это гораздо безопаснее.
Мишель решительно свернул в ближайший переулок.
Ему верилось: еще немного - и впереди послышится знакомый и такой
дорогой его сердцу перестук каблучков.
Мишель не мог даже и предположить, что Юнна оказалась в лагере
контрреволюционеров. Нет, этого не может быть, это абсолютно исключено!
Он поравнялся с воротами и едва успел миновать их, как кто-то прыгнул
на него сзади, обхватил жилистыми, цепкими руками. Мишель рывком
освободился от напавшего, но из подворотни выскочил второй и ринулся на
него. Мишель ударился о дерево, ухватился руками за ствол и с силой нанес
нападавшему удар ногой пониже живота. Тот взревел от боли и скорчился на
тротуаре. На помощь выскочил третий. Вместе со своим напарником ои
навалился на Мишеля, свистяще, злорадно прошептал:
- Не вырвешься, падла...
И тотчас же из подворотни послышалось истерическое хихиканье:
- Господа, апанасиком пахнет!
"Неужели тот самый благообразный старикашка?" - мелькнула мысль у
Мишеля, продолжавшего что есть силы отбиваться от стремившихся повалить
его на землю людей.
- Ананасиком!.. - послышалось снова, уже ближе.
"Так ведь это же Пыжиков!" - едва не воскликнул Мишель.
Теперь он начинал прозревать: видимо, и Пыжиков, и внезапное
исчезновение Юнны и ее спутника, и нападение - все это не было
обособленным. Трудно пока что лишь понять причины, по которым, казалось
бы, различные события переплетались между собой.
Мишель пытался вытащить из кармана брюк револьвер, но это ему не
удавалось, он то и дело вынужден был пускать в ход кулаки или же вырывать
руки словно из тисков - напавшие стремились заломить их за спину.
Схватка становилась все более упорной. Мишелю помогало сознание того,
что если не вырвется, то ему наверняка грозит гибель. Звать на помощь
бесполезно.
Можно было рассчитывать лишь на свои силы, но одному не так-то просто
выдержать озверелый натиск троих.
"Только бы устоять на ногах, только бы не упасть..." - твердил он
мысленно, чудовищным усилием воли заставляя себя выдержать сыпавшиеся на
него со всех сторон удары.
Мишель отчаянно отбивался, не чувствуя боли. Накал воли и сопротивления
был настолько высок, что он верил: начни они стрелять в пего, он не упадет
пи от первой, ни от второй, ни от третьей пули. Его надо было изрешетить
всего, чтобы заставить сдаться и упасть.
И все же пришел момент, когда он понял, что вот-вот они свалят его...
- Господа, патруль! - вдруг негромко, но отчетливо сказал кто-то,
появившийся в воротах. - Скрывайтесь быстро, но без паники!
Что-то жесткое, повелительное, не вызывающее возражений было в его
голосе. Мишель снова приготовился к защите, но тут увидел, как нападавшие
на него люди ринулись в подворотню и сгинули в ней.
Мишель, шатаясь подошел к дереву и прислонился к нему спиной. Все еще
не верилось, что его оставили в покое. Задыхаясь, как после долгого бега,
он с тревогой осматривался вокруг, готовый к новой схватке.
Вспомнив о револьвере, полез в карман и, нащупав увесистую рукоятку,
вынул его и взвел курок.
- Не стреляйте, - все так же негромко произнес ктото позади него. Голос
был того самого человека, который сообщил о патруле. - Теперь они
далеко... - Человек вплотную подошел к Мишелю и иронически усмехнулся: -
Смелые ребята...
Мишель, крепче сжав револьвер, всмотрелся в подошедшего. Тот чиркнул
спичкой, прикуривая.
- Громов?! - изумленно воскликнул Мишель.
- Громов, - спокойно подтвердил тот. - Кстати, они зря так перетрусили.
Никакого патруля здесь нет и в помине. Что же, я рад, что подоспел
вовремя, иначе вам пришлось бы туго. В кафе больше ходить не советую: они
- Громов интонацией выделил слово "они" - многое о вас знают. Во всяком
случае, знают, что вы не только поэт... Впрочем, не считайте меня своим
спасителем - все произошло абсолютно случайно.
- Спасибо... - поблагодарил Мишель. - И что же - вы с неба свалились?
- Возможно, и с неба, - безразлично подтвердил Громов. - Возможно...
Он затянулся папиросой и торопливо полез в карман.
- Возьмите платок. Вытрите лицо - оно у вас в крови. А револьвер можете
спрятать - он вам пока что не нужен.
Мишель взял платок, приложил ко лбу. Лицо горело, будто его подожгли,
голова трещала так, что он едва удерживался от стона.
- Я обещал с вами встретиться, но все что-нибудь мешало. И то, что
сейчас встретил, возможно, не просто случайность. Помните, я оставил у вас
книгу? Вернее, вы изъяли ее? Тогда, в "доме анархии"?
- Помню, - сказал Мишель. - "Овод"?
- Да. "Овод".
- Вы хотите ее получить?
- Это моя мечта. Но пока что, убежден, неосуществимая. Тогда я не
сказал вам, что это за книга.
- Я помню, - сказал Мишель.
- Ну вот, а теперь пришла пора сказать. Иначе мучает совесть, да и того
требуют сложившиеся обстоятельства. Дело в том, что я не Громов. Я Ружич.
- Ружич?! - воскликнул изумленный Мишель, сразу же подумав о Юнне. - Но
почему Ружич?
- Почему Ружич? Ну, хотя бы потому, что всегда, с тех пор, как появился
на свет, был Ружичем. И только одни раз в жизни - Громовым.
Мишель не перебивал его, стараясь не пропустить ни единого слова.
Ружич погасил папиросу, умолк, будто раздумывая, продолжать ли ему
дальше, и внезапно решился.
- Спасите мою дочь! - взволнованно воскликнул он.
- Вашу дочь? - дрогнувшим голосом переспросил Мишель.
- Да, мою дочь. Помните надпись на книге - это подарок дочери. В день
рождения. Подарок Юнны.
- Юнны? - волнение захлестнуло Мишеля.
- Сегодня она была здесь, в кафе. Я видел ее с человеком, который...
Короче говоря, с человеком авантюрного склада характера. - Ружич вдруг
перешел на шепот: - Сделайте так, чтобы она образумилась. Она такая
нежная, хрупкая, ее могут сделать слепым орудием, замутить чистую душу.
Повлияйте на нее, вы же умный человек... - Он запнулся. - И знаете, может,
это нехорошо с моей стороны, но однажды я видел вас вдвоем.
- Надо догнать ее! - воскликнул Мишель. - Может случиться непоправимое!
- Сейчас не надо, - устало сказал Ружич. - Нельзя, чтобы этот
авантюрист знал, что вы знакомы с Юнной.
- Я люблю ее! - неожиданно для себя признался Мишель.
- Я понял... Интуиция отца... Поэтому вы и можете ее спасти! Я надеюсь
на вас...
Ружич выхватил из пачки папиросу, чиркнул спичкой, судорожно затянулся.
- Мы не можем долго стоять здесь, - сдавленным голосом проговорил он. -
Ваше право арестовать меня. Но прежде чем вы это сделаете, я застрелюсь.
Мой браунинг на взводе, достаточно нажать на спуск. Это не нужно ни мне,
ни вам. А живым... Может быть, придет время, и я пригожусь вам живым. Не
спешите. Пусть события развиваются своим чередом. Тем более что главное вы
упустили.
- Я вас не понимаю.
- Сейчас поймете. Три дня назад в кафе "Бом"
ужинал один человек...
- О ком вы говорите? - встревоженно перебил его Мишель.
- Сейчас это уже не имеет значения. Больше он сюда не придет.
- И все же - кто?
- Хорошо. Поклянитесь мне самым святым, что есть у вас в жизни, что вы
спасете Юнну, не дадите ее в обиду... Что жизнь ее будет в безопасности...
- Клянусь! - порывисто произнес Мишель.
Ружич наклонился к Мишелю и едва слышно прошептал:
- Савинков...
Мишель онемел от изумления.
- Впрочем, теперь уже, кажется, не имеет значения - поймаете вы его или
нет, - безразлично заметил Ружич.
- Почему? - нетерпеливо спросил Мишель.
- Подумайте сами, и вы поймете. Кажется, я тоже начинаю это понимать.
- Но почему вы не сообщили о нем властям?
- Я не предатель и не доносчик, - возмущенно ответил Ружич. -
Предпочитаю честную игру. Столкнулись две непримиримые силы. За кем мощь и
правда, кто более искусен и мужествен - тот и выиграет битву.
Как на Куликовом поле... Прощайте. И можете не сомневаться - о нашем
разговоре не узнает никто. Я человек чести...
- И все-таки, на чьей вы стороне? - не выдержал Мишель. - Помните, вы
говорили, что пройдете курс обучения в максимально сжатые сроки. А уж
тогда сможете твердо сказать, под чье знамя встанете.
- Помню. Курс обучения, кажется, подходит к концу.
Не торопите меня. Вы убедитесь, что мне можно верить.
- Даже после того, как вы однажды сказали пе
- Даже после этого, - подтвердил Ружич, и каждое слово его дышало
искренностью. - Солгал один раз в жизни. И вам, и дочери, и самому себе.
Считал, что это единственный способ обрести свободу и убедиться, на чьей
стороне правда. А главное - чтобы уберечь Юнну...
- Хорошо, - сказал Мишель. - Попробую поверить.
Хотя и не убежден, что поступаю так, как велят совесть и долг.
- Спасибо, - благодарно кивнул Ружич. - Прощайте.
Но я бы хотел увидеть вас, скажем, через неделю.
- Я согласен.
- Очень хорошо. В следующую субботу в сквере у
Большого театра, как только стемнеет. Возможно, у меня будут важные
новости.
- Договорились.
- Но умоляю вас: спасите мою дочь.
- Я сделаю все, что в моих силах.
- Прощайте. И запомните - они могут подстеречь вас снова. Крепче
держите свой револьвер. И еще: берегитесь Пыжикова.
Ружич круто повернулся и исчез в темноте!
15
Калугин бушевал. Выслушав рассказ Мишеля о его ночном происшествии, он
под каким-то предлогом услал из кабинета Илюшу и дал волю гневу.
- Какого черта! - кипел он, подступив к Мишелю. - Полный провал! За
борт таких работничков, понял?
- А плаваю я превосходно! - пытался отшутиться Мишель и еще сильнее
взбесил Калугина.
- Пойдешь под суд, хоть ты мне друг и товарищ!
Тебя впередсмотрящим поставили, а ты дрыхнуть! Он тебе услужил, а ты
ему? А классовое чутье? Сделай зарубку: у нас с ними все врозь! И пирсы, и
маяки, и океаны! Это же только дураку не ясно!
- Ты мне политграмоту, Калугин, не читай, - вспыхнул Мишель. - Пойми,
тут случай особый. Я сомневался...
- "Сомневался", - передразнил Калугин: он терпеть не мог этого слова. -
Здесь тебе не стихи. И не Шопен!
- Этого я от тебя не ожидал, - приглушенно проговорил Мишель, сраженный
обидным упреком Калугина. - Я тебе сейчас не поэт, а чекист, и
разговаривай со мной как с чекистом!
Калугин, ломая спички, прикурил, окутал Мишеля волной горького
махорочного дыма:
- Как с чекистом? Ну, слушай: Савинкова ты проворонил, понял?
- Это еще как сказать! Французы говорят: есть и на черта гром!
- Французы! - разозлился Калугин. - А такую поговорку слыхал: после
пожара да по воду? Ты свои промашки за успехи не выдавай, не позволим мы
этого, хоть ты и был сознательный пролетарий...
- Как это был? - вскипел Мишель, готовый вцепиться в Калугина. - Как
это был? Ты намеки оставь црн себе! Еще и контрой окрестишь!
- Да как ты, дорогой товарищ, - ощетинился Калугин, - посмел самое
наппаскуднейшее слово к себе присобачить? Да ты что?
- А то, - упрямо сказал Мишель, смягчаясь. - А то, что, во-первых, было
решено Громова пока не трогать, посмотреть, как он себя поведет. И это ты,
Калугин, прекрасно знаешь. А во-вторых, оказалось, что Громов - это вовсе
и не Громов...
- А кто? - нетерпеливо вскричал Калугин.
- Ружич.
- Ружич? - переспросил Калугин. - Так чего ж ты молчал? Как же это
понимать?
- А вот так: Ружич! И у него есть дочь. И она в опасности. Отец умоляет
спасти ее!
Калугин помолчал и задумчиво сказал:
- Теперь до самого горизонта видать. Только нам от этого никакой
радости! Надо ж, как все переплелось!
Дело дрянь, раз Ружич догадался, что его дочь у нас работает!
- У нас?! - вскочил со стула Мишель, готовый тут же обнять и
расцеловать взъерошенного, злого Калугина. - У нас?! - все еще не верил
он. - Ой-ля-ля! Это же как в сказке!
- Дьяволову внуку такую сказочку! - не замечая его радости, воскликнул
Калугин. - Значит, так. Отец - контра. А почему он выручает чекиста, то
есть тебя? Тут концы с концами не сходятся. Да еще просит спасти свою
дочь... Такие чудеса, что дыбом волоса!
- Ну, тебе это не угрожает! - попробовал пошутить Мишель, намекая на
бритую голову Калугина. - А за такую новость дай я тебя обниму!
Калугин застегнул кожанку на все пуговицы, подтянул ремень, будто ему
предстояло совершить что-то торжественное и необычное.
- Влюблен? - сурово спросил он, обрывая восторженное восклицание
Мишеля, и, как смирного котенка, погладил кобуру маузера.
- Ты - провидец! - радостно признался Мишель.
- В провидцев не верю, - не принял шутки Калугин. - А ты запомни отныне
и вовеки: или революция, или любовь. Тут выбор ясный, и ты его сделай. Нам
нужны не влюбленные страдальцы, а бойцы, и чтоб сердце было стального
литья. Как у линкора. Вот и весь разговор в данном масштабе, точка!
- Какой же я страдалец?! - изумился Мишель, все еще не принимая всерьез
того, что сказал Калугин. - Да ты знаешь, что такое сила любви? Она же
окрыляет!
- Не окрыляет, а опьяняет, - строго поправил его Калугин. - Что ты мне
заливаешь, я что - в любви ни черта не смыслю? Ученый! А только хватит
травить об этом распроклятом вопросе, понятия у нас с тобой несовместимые.
- Хватит так хватит, - согласился Мишель, обрадованный, что сможет уйти
от прямых, в лоб поставленных вопросов Калугина о взаимоотношениях с
Юнной. - Я пришел по делу.
- А я, выходит, лежу на боку да гляжу за Оку?
- Меня мучает совесть, - искренне признался Мишель. Все, что он теперь
говорил, было согрето думами о Юнне и потому окрашивалось в светлые и
радостные тона. - Но ты, Калугин, неправ. И камнями в меня не кидай! Верю:
Ружич поможет нам нащупать след Савинкова.
- Ищи-свищи теперь своего Ружича! - ерепенился Калугин.
- А почему ты мне раньше не сказал о Юнне? - вдруг спросил Мишель.
Калугин пожевал пухлыми губами. Он мысленно выругал себя за то, что
позабыл сказать Мишелю о Юнне.
И сейчас поспешно думал о том, как выйти из этого щекотливого
положения, не слишком задев свое самолюбие.
- Ладно уж, - наконец выдавил он. - Тут и мне всыпать следует.
Замотался, штурвал не туда крутанул.
Теперь нам Феликс Эдмундович такую ижицу пропишет - век помнить будем.
И то, что он говорил сейчас об ошибке в таком духе, что тяжесть ее
следует взвалить на плечи двоих, вызвало у Мишеля доброе, теплое чувство к
этому суровому человеку. Не потому, что он облегчал его вину, а потому,
что неспособен был свалить ее на другого.
- У меня интереснейшая новость... - начал Мишель, надеясь поднять
настроение Калугина.
- Ну-ну, - пробурчал Калугин, - знаю, из блохи голенище скроишь. Чего у
тебя?
Мишель подошел к столу Калугина, где под стеклом лежала любовно
вычерченная Илюшей схема Москвы,
- Вот переулок, видишь?
- Малый Левшинский?
- Он самый. - подтвердил Мишель. - В доме номер три собираются люди.
Понимаешь, не грех бы и проверить. Установить наблюдение...
- Проверить! - снова вышел из себя Калугин. - Установить наблюдение!
Советчик нашелся! У меня комиссары третью ночь на вахте. И без жратвы,
между прочим.
Мишель не переубеждал Калугина: и проверит, и установит наблюдение, а
сперва отведет душу, поплачется.
- Мы тут три адреса на контроль брали, - сказал Калугин. - Оказалось:
чистая липа. Кому-то хочется, чтоб мы свои силы распыляли, выматывали. Зря
людей гонять не буду. Сам-то уверен?
- Почти.
- Почти! - всплеснул длинными руками Калугин. - А чего забрел в тот
переулок?
- Абсолютно случайно. Старые арбатские переулки...
Какое это чудо!
- Опять стихи?
- Проза, чистая проза! - засмеялся Мишель. - Иду, любуюсь - и вдруг: в
дом три заходит Ружич!
- Опять Ружич?
- Опять.
- Не засек тебя?
- Исключено. Вечерело, да и я стоял в стороне, за забором. Потом, с
интервалами в полчаса, - еще четверо!
В тот самый дом!
- С этого бы и начинал! - все еще пытался сердиться Калугпн, но теперь
это у него не получалось. - Ружич, значит, у тебя снова на прицеле? - Он
заговорил волнуясь, словно предчувствовал важные события. - Вот что.
Больше туда не подгребай. Я другого пошлю. Иначе Ружич нам всю обедню
испортит.
- Как знаешь, - вздернул плечами Мишель. - А только Ружич за мной
остается. Я начинал, я и закончу.
- Добро!
- Скажи, - тихо спросил Мишель, - скажи, она знает об отце?
- Да, - коротко бросил Калугин. - Знает. Сама рассказала.
"Сама! - восхитился Мишель. - Иначе она и не могла поступить. Я поверил
ей сразу, еще в ту ночь, на баррикадах. Она чистая, возвышенная, смелая!
Как сама революция. Я пе имел права сомневаться в ней!"
И то, что тогда, в кафе "Бом", в его душу заползло сомнение, мучило
его, будто он перечеркнул этим свою веру в ГОнну и свою любовь к пей. Он
искупит вину перед своей совестью лишь в том случае, если докажет
преданность Юнне, если в самую тяжкую минуту придет ей на
...Поділитися у соцмережах
