Жанр: Драма
Покер лжецов
...м повторял мне дважды в день: "Да, Майкл, эти
облигации, вот была действительно прекрасная идея. А у вас в запасе нет ничего в
том же роде?" Фактически Герман уже расстался с надеждой, что фирма возместит
ему убытки и он выпутается из этой истории целым. Звонил он только для того,
чтобы немного отыграться на мне.
До конца дней своих будут они теперь неразлучны - мой клиент и его облигации. AT
& Т все дешевели и дешевели. Наконец, примерно через месяц после начала этой
истории, босс моего клиента поинтересовался у него, как там дела. Узнав о потере
140 тысяч долларов, он с чувством исполняемого долга тряхнул своей седовласой
главой - и Германа уволили. Слава тебе. Господи! Он нашел другую работу, и,
насколько я знаю, его дети не голодают.
Начало моей карьеры как-то не задалось. За целый месяц я взорвал моего первого и
единственного клиента. Впрочем, за ним потянулись другие. Право вести дело с
геком клиенты получали при двух условиях: во-первых, это должны были быть мелкие
инвесторы и, во-вторых, они должны были благоговеть перед Salomon Brothers и
воспринимать все советы как проявление высшей и бесспорной мудрости. Несколько
месяцев я просидел на телефоне, общаясь с наименее привлекательными клиентами
Европы. Среди них был бейрутский торговец хлопком ("Вам может показаться, что у
нас сейчас нелегкое время, но это не так, не так"), ирландская страховая
компания с тяготением к спекуляциям на валютных опционах и американский король
пиццы, проживавший в Монте-Карло. Я взорвал страховую компанию, на этот раз в
припадке собственного идиотизма и безо всякой помощи маклеров. Кредитный комитет
Salomon Brothers, опасавшийся, что хлопкоторговец из Бейрута взорвет нас прежде,
чем мы его, запретил мне иметь с ним дело. А король пиццы из Монте-Карло
ускользнул от меня, потому что решил бросить облигации и вернуться к
производству пиццы, а перед этим оставил для потомства глубокомысленный афоризм:
"Здешние казино скучны по сравнению с тем дерьмом, которым мы занимаемся".
В эти первые месяцы самым сильным, пожалуй, было впечатление от общения с главой
английской брокерской фирмы. Этот малозаметный в лондонском Сити человек какимто
образом узнал мое имя и позвонил мне на службу. Он сказал, что его интересуют
опционы и фьючерсы и потому он хотел бы, чтобы я навестил его в офисе. Компания,
которой он управлял, была одной из сотен небольших европейских финансовых
организаций, конкурировавших с Salomon, но при этом у них имелись деньги для
игры. Для получения информации они часто прикидывались потенциальными клиентами.
Они подозревали, что Salomon Brothers знает что-то такое, чего другие фирмы не
знают. В принципе я имел право отклонить его приглашение на том основании, что
он может использовать полученную от меня информацию и потеснит мой собственный
бизнес. Но у него были небольшие деньги для инвестирования, а меня в свою
очередь интересовали традиционные английские финансисты. Да к тому же в то время
мои сведения об опционах и фьючерсах могли бы скорее разорить его, чем
обогатить.
Это оказался тучный господин средних лет в плохо сидящем костюме, в стоптанных
черных башмаках, в тонких черных носках, собравшихся внизу гармошкой, которые я
с тех пор воспринимаю как символ длительного экономического упадка Британии.
Были и другие черты, несовместимые с его служебным статусом. Торчавшие на
затылке вихры жили как бы сами по себе; одежда была измята, будто он в ней спал.
Он руководил фирмой, в которой работали несколько сот человек, а выглядел как
полный обормот или как человек, еще не до конца очнувшийся от сна.
Мы проговорили в его плохо освещенном кабинете около часа. Вернее, говорил -
большей частью о том, что происходит в мире, - он один. Наконец он устал и
вызвал машину для поездки на ланч. Но прежде, чем уйти, он острым карандашом
пометил что-то в свежем номере газеты "Times" и заявил, что "должен сделать
ставки". Потом он позвонил своему букмекеру и сделал две ставки по пять фунтов
на сегодняшних бегах. Положив на место телефон, он изрек: "Видите ли, для меня
рынок облигаций - это лишь разновидность ипподрома". Это, видимо, должно было
произвести на меня впечатление. Я был не настолько жесток, чтобы сказать ему,
что парни с моего торгового этажа очень смеялись бы, узнав, какие ничтожные
ставки он делает - по пять фунтов. И я мгновенно вспомнил саркастическую
шуточку, отпущенную при мне опытным маклером одному из стажеров, когда мы
находились в классной комнате. Стажер попытался произвести на него впечатление,
и это ему не удалось. Маклер отреагировал так: "Ты живое доказательство того,
что некоторые люди прямо рождаются, чтобы стать клиентами". Рожденный стать
клиентом! Заднескамеечники решили бы, что это лучшая фраза дня.
Как бы то ни было, затем последовал ланч часа на два, чем лондонское отделение и
прославилось в Нью-Йорке. И опять он говорил не умолкая. И опять я слушал о том,
что рост на рынке облигаций имеет явно искусственное происхождение, и как
абсурдна, с его точки зрения, пунктуальность американских банкиров, и как его
скромная фирма намерена конкурировать с такими гигантами, как Salomon, которые
грозят захватить весь лондонский Сити. Он считал, что вредно работать больше
восьми часов, потому что в противном случае "ты приезжаешь утром на работу с
теми же идеями, с которыми ушел оттуда прошлым вечером".
После первой бутылки это звучало уже как мудрое обобщение жизненного опыта,
которое хотелось записать на салфетке. Мы заказали к рыбе еще одну бутылку
белого вина. К концу ланча, когда языки уже немного заплетались, а вся кровь
отлила от мозгов к желудку, он вдруг вспомнил, чего ради меня пригласил. Он
вдруг сказал: "Мы не успели поговорить об опционах и фьючерсах, но мы еще
выберем для этого время". Но мы не успели повторить славный ланч, потому что его
фирму, как сотни других финансовых фирм, купил американский банк, выложив
завидно большие деньги. Для него это было невероятной удачей, и он спустился с
небольшой высоты на землю с помощью замечательного золотого парашюта. Больше я о
нем не слышал.
Все было для меня в новинку, все было интересно. Еще прежде у меня была первая
деловая поездка в Париж. Выбравшись с торгового этажа, я перестал быть геком, по
крайней мере никому не обязательно было знать, что я гек. Я был инвестиционным
банкиром, и у меня имелся соответствующий счет для представительских расходов.
За четыреста долларов в день я снял номер в лучшем отеле Парижа - в "Бристоле".
Это не было моей личной экстравагантностью: все служащие Salomon останавливались
в "Бристоле". Чтобы остановиться в более дешевом отеле, мне пришлось бы
обращаться с просьбой к секретарше, которая оформляла командировки и заказывала
билеты и места в гостиницах. И когда я впервые прошел через сияющие золотом
двери "Бристоля", пересек громадный мраморный холл, украшенный пасторалями Жана
Жозефа Патера и драгоценными гобеленами, когда я рассмотрел великолепное
оборудование ванной и роскошные, отделанные золотом апартаменты, я был счастлив,
что воспользовался тем, что мне полагалось по должности.
Все результаты моей деятельности в первые несколько месяцев добавили разве что
песчинку в кучу доходов фирмы, но все это было крайне поучительным и занятным.
По моим прикидкам, самым важным тогда были не прямые результаты, а процесс
обучения. В эти первые несколько месяцев меня преследовало ощущение, что я
настоящий шарлатан. Мои клиенты продолжали взлетать на воздух. Я не знал
буквально ничего. Я никогда не управлял деньгами. Я никогда по-настоящему не
зарабатывал денег. Даже среди моих знакомых не было никого, кто бы в своей жизни
сделал хоть какие-нибудь деньги, если не считать нескольких получивших
наследство. При этом я держался как серьезный финансовый эксперт. Я давал
советы, как поступать с миллионами долларов, тогда как моя крупнейшая финансовая
операция заключалась в том, что однажды я перерасходовал 325 долларов со своего
счета в банке Chase Manhattan. Единственное, что спасало меня в эти первые
месяцы работы, - это то, что люди, с которыми я ежедневно встречался и
разговаривал, знали о финансах еще меньше меня. Лондон был, а может, и до сих
пор остается замечательным прибежищем для недоучек.
Рано или поздно я должен был попасть в жуткую передрягу. Я впитывал знания на
лету и умудрялся балансировать на грани, не доходя до полного унижения. Я был
впечатлителен, как с удовлетворением отмечал Дэш Райпрок, и этой моей слабостью
охотно пользовались наши изощренные маклеры. Но это же было моей сильной
стороной в смысле усвоения знаний. Я обладал даром подражателя, и это позволяло
мне угадывать чужие мысли. Чтобы научиться говорить о деньгах, я наблюдал за
двумя лучшими из известных мне продавцами фирмы: Дэшем Райпроком и человеком с
41-го этажа нью-йоркской конторы, которого я, повинуясь его просьбе, буду здесь
называть Александром. Все мое обучение заключалось в том, что я впитывал их
Умения и установки. К счастью для меня, эти двое оказались лучшими из тех, кто в
то время работал на рынке облигаций.
Дэш и Александр были столь же несходны между собой, как и выбранные ими
псевдонимы, и столь же различны были их профессиональные навыки. Дэш занимался
тем же, чем и большинство продавцов, только он делал это лучше. Он целыми днями
просиживал, уткнувшись носом в зеленые экраны, на которых отражались сделки с
американскими правительственными облигациями, и искал мельчайшие несоответствия
в ценах. Его работа показалась бы смертельно скучной всякому, не созданному
природой для торговли облигациями (такие бывают). Существует несколько сот видов
облигаций Правительства США, различающихся по сроку до погашения - от нескольких
месяцев до тридцати лет. Дэш знал, какими должны быть их цены, кто из крупных
инвесторов какими облигациями владеет и у кого на рынке была слабые позиции.
Если цена отклонялась всего на восьмую долю процента, он вовлекал в торговлю
десяток институциональных инвесторов, чтобы срезать эту восьмую процента. Свой
метод он называл "лучинки с картинки". Картинками были плывущие по экрану
зеленые числа цен на облигации. Что такое "лучинки", я так и не понял, но само
выражение превратилось в вариант национальной идеи, потому что все большее число
его клиентов составляли японцы. За год через его телефон из США в Японию
прокачивались правительственные облигации на десятки миллиардов долларов. Дэш
был деятельным патриотом помогал финансировать американский внешнеторговый
дефицит. С любой сделки Salomon срезала свой: маленький ломтик, и Дэш
рассчитывал, что в конце каждого года ему будет доставаться крошка от ломтика,
полученного фирмой.
Александр был уникален. Из всех, кого я знавал, он был ближе всего к
недостижимому, как я теперь убежден, образу идеального владыки рынков. Ему было
27, на два года больше, чем мне, и к тому времени, когда я появился в Лондоне,
он работал там уже третий год. Он чуть ли не с детства торговал ценными
бумагами. Он вспоминает, что ему удалось сорвать крупный куш на рынке акций,
когда он еще учился в седьмом классе. В девятнадцать он проиграл 97 тысяч
долларов на фьючерсах на казначейские векселя. Иными словами, он был явно
необычным ребенком. С тех пор как он научился раскручивать удачу и ограничивать
потери, он никогда не оглядывался. Потерянное на казначейских векселях он
вернул, и не один раз, на золотых фьючерсах. [Одно из финансовых приключений
Александра нашло своеобразное отражение в книге Тома Вулфа "Костер тщеславия".
Вулф описывает, как его главный герой Шерман Маккой ввязывается в историю с
обеспеченными золотом облигациями французского правительства, так называемыми
"жискаровками". Именно Александр первым обнаружил, что "жискаровки" недооценены,
и, не ввязываясь ни в какие истории, спокойно и деловито выдоил эту ошибку на
многие миллионы долларов.]
Александр умел эксплуатировать мировые финансовые рынки. Что еще важнее для
продавца, он умел производить впечатление человека, умеющего эксплуатировать
финансовые рынки, и это оказывало на людей такое же действие, как пение сирен на
моряков. Уже через пару месяцев после его перемещения из Лондона на 41-й этаж в
Нью-Йорке под его обаянием оказались десяток директоров разных групп, которым
нужно было решить, что делать с деньгами. Почему, казалось бы, этим людям не
заниматься своим прямым делом и самим не принимать решения об инвестициях? Но
нет. Им ежедневно требовался совет Александра. Чтобы получить совет, им
приходилось занимать в очереди место за его клиентами и за мной. Александр был
продавцом, но, подобно другим классным продавцам, он обладал всеми инстинктами
хорошего маклера. Да, по сути дела, он и выполнял функции маклера. Его клиенты,
так же как и его боссы, просто следовали его указаниям.
Александр умел, причем очень быстро, практически мгновенно, давать истолкование
тому, что происходило в мире. Когда появлялись новости, казалось, у него уже был
разработан план действий. Он совершенно доверял своему чутью. Если его и можно
было в чем-то упрекнуть, то только в недостаточной критичности по отношению к
собственным реакциям. Он, казалось, чувственно воспринимал рынки как единую сеть
отношений. Дерни за одну паутинку, и все остальные придут в движение. Поэтому он
вел торговлю на всех рынках: облигаций, валют и акций, во Франции, Германии,
США, Японии, Канаде и Британии, на рынках нефти, драгоценных металлов и биржевых
товаров. Ему было интересно все.
Для меня самой большой удачей в период работы в Salomon Brothers было то, что
Александр выбрал меня в качестве доверенного собеседника. Мы встретились, когда
я занял его место в Лондоне. В течение двух лет до моего появления он работал в
группе Стю Уиллкера рядом с Дэшем Райпроком. Вскоре ему предстояло вернуться в
Нью-Йорк, чтобы заниматься торговлей облигациями на 41-м этаже. Ему не было
никакого смысла приглядывать за мной. Если не считать мангового чая, который я
ему в больших количествах привозил из поездок в Париж, никакой пользы ему от
меня не было. Его поведение по отношению ко мне было совершенно бескорыстно, и я
здесь настаиваю на этом только потому, что в свое время вся ситуация показалась
мне абсолютно невероятной. Он действовал так, как будто купил долю в моем
будущем и теперь заботился, чтобы его вложения дали должную отдачу. Мы
разговаривали не менее трех раз в день, а порой даже до двадцати. В первые
несколько месяцев говорил он один, а я только задавал вопросы.
Моя работа заключалась в том, чтобы научиться думать и говорить как специалист
рынка денег. Поскольку Бог не дал мне финансовых талантов, лучшее, чего я мог
добиться, - это думать и говорить, как Александр. Так что я слушал мастера и
повторял услышанное, как ученик в кун-фу или как тот, кто изучает иностранный
язык. Сначала все кажется ужасно странным. Но однажды ты обнаруживаешь, что
пытаешься мыслить на новом языке. Прежде незнакомые слова начинают легко
соскальзывать с твоего языка. Наконец ты начинаешь видеть сны на этом языке.
Многие сочтут, что видеть во сне схемы операций на рынке денег - как-то странно
и жутко. Но когда я однажды утром проснулся с мыслью о том, что возможен
арбитраж на японских облигационных фьючерсах, это показалось мне вполне
нормальным. В то утро я просмотрел информацию по японскому рынку, убедился, что
так все оно и есть, и подивился тому, что увидел это во сне, - ведь я никогда
даже не говорил ни с кем на эту тему. Для вас - бред сумасшедшего. Для меня -
второй язык.
Сделки Александра, как правило, следовали одной из двух схем. Во-первых, когда
все инвесторы вели себя в чем-то одинаково, он активно двигался в
противоположном направлении. Брокеры называют такой подход контрапунктным.
Всякий хотел бы играть в таком стиле, но мало кому он дается по той печальной
причине, что большинство инвесторов опасаются показаться дураками. Инвесторы не
так сильно боятся лишиться денег, сколько их страшит одиночество, то есть
необходимость принимать риски, которых все остальные избегают. Если им в этой
позиции придется проиграть, у них не будет никаких оправданий, а большей частью
инвесторы, как и все другие, нуждаются в оправданиях. Как это ни странно, но они
рады балансировать на краю пропасти, если тем же самым занимаются тысячи других.
Но если общее мнение, пусть даже ошибочное, сочтет рынок неблагоприятным, многие
инвесторы немедленно поменяют позицию.
Хорошим примером этого был кризис американской корпорации сельскохозяйственного
кредита. В какой-то момент казалось, что корпорация может обанкротиться.
Инвесторы начали сбрасывать облигации сельскохозяйственного кредита, потому .что
уже прозвучало предупреждение о возможности неприятностей, и они погубили бы
свою репутацию, оставшись рядом с опасностью. Но в эпоху, когда банкротство
недопустимо, когда Правительство США спасает даже такие далекие от
общенациональных интересов организации, как корпорация Chrysler и банк
Continental Illinois, не было ни малейшей возможности, что дадут уйти на дно
банку сельскохозяйственного кредита. Совершенным абсурдом было предполагать, что
правительство позволит себе не прийти на помощь 80-миллиардной организации,
которая кредитует несчастных американских фермеров. Институциональные инвесторы
отлично знали это. В том-то все и дело: люди, которые по дешевке сбрасывали
облигации сельскохозяйственного кредита, не обязательно были тупицами. Они
просто не могли себе позволить сохранить эти облигации в своих портфелях.
Поскольку Александра не заботило, какое он впечатление производит, он
старательно эксплуатировал слабость тех, кто об этом тревожился. (Эта стратегия
грозит возможностью профессионального заболевания грубой формой элитаризма:
человек начинает всех остальных считать идиотами.)
Вторая излюбленная Александром схема сделок была такова. Когда происходило некое
крупное событие, скажем крах фондового рынка, природное бедствие, распад ценовых
соглашений нефтедобывающих стран, он отвлекался от того, что интересовало всех
инвесторов, и устремлял внимание на вторичные и третичные эффекты.
Помните Чернобыль? Александр позвонил, как только пришло известие о взрыве
советского ядерного реактора. Подтверждение слухов о катастрофе только за минуту
до этого промелькнуло по нашим экранам, а Александр уже купил два танкера сырой
нефти. Внимание всех инвесторов было обращено на Нью-йоркскую фондовую биржу. В
центре всеобщего внимания, в частности, оказались все компании, связанные с
работой атомных электростанций. Акции этих компаний резко пошли вниз. А он купил
- от лица своих клиентов - нефтяные фьючерсы. Он мгновенно вычислил, что
сокращение производства электроэнергии на атомных станциях повысит спрос на
нефть, и оказался прав. Его инвесторы получили бешеную прибыль. Мои - намного
меньшую. Через несколько минут после того, как я уговорил нескольких клиентов
купить нефть, перезвонил Александр. "Покупай картофель, - сказал он. -
Поспешай". И повесил трубку.
Ну разумеется. Радиоактивное облако зависнет над европейскими источниками пищи и
воды, в том числе над картофельными полями, а значит, незараженные радиацией
американские продукты поднимутся в цене. Может быть, через минуту после взрыва
ядерного реактора в России кто-нибудь еще, кроме фермеров, выращивающих
американский картофель, подумал о его цене, но я таких не встречал.
Однако связь между Чернобылем и нефтью довольно прозрачна. У нас была игра под
названием "Что, если?". Тема могла быть любая. Вообразите себя институциональным
инвестором, который управляет несколькими миллиардами долларов. Что, если в
Токио происходит сильнейшее землетрясение? Токио обращается в руины. Японские
инвесторы в панике. Они продают иены и пытаются увести свои деньги с японского
фондового рынка. Что нужно делать?
Что ж, в соответствии с первой схемой Александр начнет вкладывать деньги в
Японию, потому что, если каждый пытается сбежать оттуда, там можно заработать.
Он станет покупать в Японии именно те ценные бумаги, от которых будут
избавляться все другие. Прежде всего акции японских страховых компаний. Все
будут думать, что обычным страховым компаниям придется делать большие выплаты,
тогда как весь риск ляжет на единственную страховую компанию, специализирующуюся
на страховании от землетрясений, которая десятилетиями собирала страховые взносы
клиентов. Акции обычных страховых компаний будут очень дешевы.
Затем Александр купил бы на несколько сот миллионов долларов облигаций японского
правительства. Когда экономика временно окажется в состоянии хаоса,
правительство снизит процентные ставки, чтобы стимулировать восстановление
разрушенного, и попросту прикажет банкам предоставлять ссуды по низким ставкам
процента. Японские банки, как обычно, последуют указаниям правительства. Низкий
процент означает, что цена облигаций повысится.
Кроме того, краткосрочная паника явится только предвестником длительного
процесса репатриации японских капиталов. Японские компании владеют громадными
вложениями в Европе и Америке. Они будут изымать инвестированный там капитал и
возвращать его на родину, чтобы зализывать раны, восстанавливать заводы и
поддерживать свои акции. Что из этого следует?
Для Александра это означает, что нужно покупать иены. Японцы будут покупать
иены, а для этого будут продавать доллары, франки, марки и фунты стерлингов.
Курс иены вырастет, и не столько потому, что их будут покупать японцы, но просто
иностранные спекулянты увидят, что японцы скупают иены, и займутся тем же самым.
Если сразу после землетрясения курс иены упадет, для Александра, который всегда
стремился поступать неординарно, это будет еще одним доводом в пользу того, что
идея хороша. С другой стороны, когда иена поднимется в цене, ее можно будет
продать.
Александр звонил ежедневно и всякий раз объяснял что-то новенькое. Через
несколько месяцев такого натаскивания я начал врубаться. После его очередного
звонка я сразу обзванивал трех-четырех инвесторов и как попка пересказывал то,
что услышал от Александра. Я им, должно быть, казался если не гением, то очень
проницательным господином. Исходя из услышанного от меня, они вкладывали денежки
и получали вполне пристойную прибыль, как и те инвесторы, которым давал советы
сам Александр. Вскоре уже они начали мне названивать. Довольно быстро они
отказались говорить с кем бы то ни было, кроме меня. Теперь уже они делали
только то, что я, в смысле Александр, им советовал. И это оказалось очень ценным
достижением.
Пока Александр учил меня понимать рынки, Дэш работал над моим стилем. Очень
много времени занимал телефон. Под стилем я имею в виду технику разговора по
телефону. У Дэша была очень разработанная техника телефонных разговоров. Если
это были личные звонки, он разговаривал, сидя прямо, опершись на стол. Деловые
разговоры он вел скорчившись и спрятав голову под стол. Там у него получалось
нечто вроде звуконепроницаемой телефонной будки. Привычку скрывать свои
разговоры Дэш приобрел, будучи геком, когда он стыдился, что опытные продавцы
услышат, какие идиотские советы он дает своим клиентам.
Теперь это вошло в привычку. Я сразу видел, когда Дэш собирался продать
правительственных облигаций на несколько миллионов долларов, потому что в такие
минуты он складывался в кресле как перочинный ножик, буквально ложился грудью на
колени, так что его голова оказывалась в телефонной будке. В самые решающие
моменты переговоров он затыкал ухо пальцем свободной руки и говорил очень
быстрым и звучным шепотом. (Один из клиентов называл его "наш шепчущий Дэш".)
Затем он рывком выныривал из-под стола, нажимал кнопку внутренней громкой связи
и кричал: "Эй, Нью-Йорк... Нью-Йорк... от Окт девяносто два до Сент девяносто
три, сотню по сто десять... ага, сто миллионов по сто десять миллионов!" Если он
возникал из-под стола, не продав облигаций, я знал, что он разговаривал с
матерью. На торговом этаже считалось неприличным звонить матери.
Я перенимал стиль поведения Дэша в телефонных разговорах и в отношениях с
другими маклерами столь же бессознательно, как ребенок, копирующий манеры своих
родителей. Других образцов у меня не было. Очень скоро я уже складывался в
кресле пополам, крутил языком карандаш, зажатый уголком рта, затыкал свободное
ухо пальцем и говорил настолько быстро и тихо, что клиенты едва меня понимали.
Словом, я стал похож на Дэша. Чем больше геков появлялось на торговом этаже, тем
распространенней было это явление: в небольших группках неопытные люди усваивали
жесты и привычки самых успешных членов группы. Когда наша группа расширилась до
десяти человек, она стала выглядеть как банда клонированных Дэшей Райпроков.
Дэш - это Дэш. Александр - это Александр. А я был фальшивой монетой,
искусственно объединившей черты, природно свойственные этим двум. В свою защиту
могу сказать только, что я был очень хорошей подделкой. К тому же у меня было
одно полезное качество, которым не обладали мои наставники: отстраненность от
бизнеса и от фирмы. Чувство независимости, я думаю, мне давало то, что свою
работу я нашел на благотворительном обеде в королевском дворце, а может, то, что
у меня был и другой источник доходов (в то время я по вечерам и уик-эндам
занимался журналистикой). В молодости это бывает очень полезно, потому что
избавляет от лишних страхов. Моим преимуществом была известная беззаботность,
как у того, кто попал в транспортную пробку на арендованном автомобиле. Самое
скверное, что могло случиться, - я бы остался без своей заемной карьеры, и, хотя
я к этому вовсе не стремился, мысль о потере работы не страшила меня в той же
степени, что, скажем, Дэша Райпрока, который уже определился с выбором профессии
до конца жизни. Это не значит, что мне было на все плевать, нет, я был очень
усерден. Я реагировал на похвалы сильнее, чем многие другие, и потому старался
изо всех сил. Но я был готов к куда большему риску, чем если бы считал свой
выбор карьеры единственным и оконч
...Закладка в соц.сетях
