Жанр: Драма
Покер лжецов
... исключение. С точки зрения руководства, его возвращение было
отличным возмездием для Merrill Lynch.
Но история с Хью Рубином не была шуткой. Самым странным в ней было то, что он не
хотел уходить. Рубин утверждает, что был момент, когда он почти отклонил
предложение Merrill Lynch. Однако, решившись его принять, он не стал ни с кем в
фирме делиться своими планами, потому что знал, как легко его было уговорить
остаться и не уходить. Он мечтал сделать карьеру в Salomon Brothers. "Здесь я
был счастлив, как нигде", - рассказывает он. Больше всего ему по душе было то,
что "здесь можно было заниматься только торговлей". Чтобы больше не появляться у
себя в фирме, он просто позвонил Мортаре, и они договорились о совместном ланче
в Южном порту.
Даже маклеры по закладным иногда теряют контроль над собой. Рубин вспоминает,
как он говорил и плакал, а Мортара и Кронталь молча сочувствовали ему. "Это было
как расставание с семьей", - рассказывает он. Его начальники даже не стали
делать вида, что уговаривают его остаться в Salomon. Они его поняли и высказали
свое сочувствие. Попросту говоря, Хью Рубина купили. Ни один маклер не может
считать себя защищенным от такого будущего. Подобное могло бы случиться с
Мортарой и Кронталем (хотя им за переход заплатили бы больше). А вот что
рассказывает Мортара: "Смотри, пока я был здесь, я старался быть хорошим
гражданином корпорации, но я считаю, что люди, которые участвовали в развитии
рынка ипотечных облигаций, стали жертвами или по меньшей мере были сурово
наказаны системой оплаты, существовавшей в Salomon Brothers. Им платили намного
меньше, чем они заслуживали".
В своем роде это была трагедия. Все участники страдали, но от души пожалеть
кого-нибудь из них было не так-то легко. В 1984 году отдел закладных заработал
целое состояние, тогда как фирма в целом сработала не так уж блестяще.
Соответственно оплата маклеров никак не отвечала результатам их деятельности.
Если учесть, как они относились к остальной части фирмы (мать их так и так!),
саму идею подкармливать в тощие годы всех прочих за их счет нельзя признать
удачной. После ухода Рубина Том Кенделл, Стив Баум и лучший продавец Рик Борден
приняли предложение Фермерского сберегательного банка в Девисе, штат Калифорния,
где каждому из них гарантировали по миллиону в год. Стив Рот и новый маклер по
закладным Энди Астрахан приняли по миллиону долларов, а может, и много больше и
перешли к Майклу Милкену в Drexel Burnham.
Как-то вдруг ушли трое из четверых самых прибыльных маклеров по закладным (Рот,
Баум и Рубин). Четвертым был Энди Стоун, который в 1984 году один сделал 70
миллионов долларов на торговле пятнадцатилетними закладными, прозванными из-за
короткого срока до погашения "гномы", "карлики" и "лилипуты". В середине 1985
года Стоуна позвали в Merrill Lynch, предложив удвоить его доход. Стоун
отказался. "Я собираюсь проработать в Salomon до пятидесяти лет", - ответил он
вербовщику. Он, как и Рубин, не хотел расставаться с семейной атмосферой отдела
закладных. "Тогда вербовщик спросил, за сколько я соглашусь на переход. Он
сказал, что у каждого есть своя цена". Чтобы от него отвязались, Стоун ответил,
что его цена - учетверенный доход за 1984 год. Но они сказали только "это нас
устраивает". Вот так все и кончилось. Стоун принял еще более жирный
гарантированный доход, чем Рубин, и присоединился к своему дружку для
совместного руководства операциями на рынке закладных в Merrill Lynch. Вот тут в
Salomon Brothers возникла паника. Раньери и Мортара попросили Стоуна изменить
свое решение. Поскольку они были как одна семья, он, выйдя на работу в
понедельник, согласился остаться.
Дальнейшее типично для любого прибыльного служащего, который затягивает процесс
перехода от Salomon Brothers к конкуренту. Его проводят через серию разговоров с
начальством, где с помощью разных аргументов пытаются убедить в том, что он
делает непоправимую ошибку. Прежде всего ему сообщают, что без Salomon Brothers
он кончит свои дни в нищете. По словам одного маклера, "вам внушали мысль, что
всякий, работающий на другую фирму, идиот либо жопа, так что если вы уходите, то
вы тоже идиот или жопа". Члены исполнительного комитета должны были бы и сами
оценить несообразность этого аргумента, потому что уходившие были настоящими
профессионалами. К тому же они были приятелями Стоуна, и ему не понравилась бы
идея, что все они идиоты или жопы. Как рассказывает маклер по закладным, "твой
приятель уходит в Merrill Lynch, и ты говоришь себе: "Минутку, ведь он вовсе не
идиот и не жопа". Потом уходит другой твой приятель, а вскоре очередь доходит и
до тебя...".
В понедельник утром Стоун встретился с теми же тремя и в том же порядке, которые
как-то предстали перед нами на учебных курсах: с Джимом Мэсси, Дейлом Горовицем
и Джоном Гутфрендом. Первым говорил Мэсси, который, как он и предупредил вполне
ясно нашу учебную группу, действовал страхом и угрозами. "Мэсси пытался
обвиноватить меня, - рассказывает Стоун. - Он сказал: "Ты в долгу перед нами, мы
сделали тебя, и ты теперь не можешь нас бросить"". Но Стоун не доверял никому,
кто не принадлежал отделу закладных, и с Мэсси разделался быстро. Он указал на
70 миллионов долларов, которые он заработал для фирмы, и заявил: "Думаю, мы по
меньшей мере в расчете". Мэсси передал Стоуна Горовицу.
В исполнительном комитете Дейл Горовиц играл роль хорошего человека. Дядюшка
Дейл. "Он начал, - рассказывает Стоун, - так: "Я наблюдал за вами с тех пор, как
вы присоединились к нашей фирме. Я следил за вашей карьерой. Может, вы этого не
замечали, но я принимал особое участие в вашем развитии"". Начало было вполне
обычным, но потом дело приняло странноватый и прискорбный для Горовица оборот,
когда он сказал: "Я помог вам перейти с мусорных облигаций на корпоративные, а
оттуда на ипотечные..." Минуточку. Стоун никогда не работал в отделе ни
мусорных, ни корпоративных облигаций. Стоун понял, что Горовиц говорит об Энди
Астрахане, а не о нем. Стоун с самого начала пришел в отдел закладных. "Он,
должно быть, попросил свою секретаршу дать ему дело Энди, и она выбрала
неправильного Энди. Я был так огорчен за него, что почти ничего ему возражать не
стал". Почти ничего. Горовиц передал Стоуна Гутфренду.
"Строго говоря, мы с Джоном Гутфрендом не были приятелями, - рассказывает Стоун.
- Я пришел в его кабинет, и он начал так: "Раз ты пришел, надеюсь, ты готов
обсудить нашу маленькую проблемку. Скорее всего, ты хотел бы поговорить о себе и
о том, сколько тебе платят, а не о серьезных вещах типа направления фирмы"".
Было неясно, куда должно вести такое предисловие, и Стоун напрягся. Он спросил
Гутфренда, готов ли он продать отдел закладных за 10 миллионов долларов, и тот
мгновенно откликнулся: "Конечно, нет". Тогда Стоун сказал: "А стоило бы, мы все
собираемся уходить. Уйдут все, и на новом месте суммарная прибавка к их доходу
составит как раз десять миллионов долларов". Гутфренд проговорил: "Ты вполне
соответствуешь своей скверной репутации". Но прежде, чем Стоун ушел, Гутфренд
спросил его, за сколько он согласится остаться. Стоун отвечал: "Я возьму меньше,
чем мне дают твои конкуренты, но не намного". Они сошлись на том, что Гутфренд
будет платить ему "80 процентов от того, что предложили в Merrill Lynch".
В первый и последний раз руководство приняло требования собравшегося уходить
менеджера по закладным. Когда в конце 1985 года распространились сведения, что
Энди Стоуну платят 900 тысяч долларов - неслыханные деньги для маклера,
работающего в Salomon только четвертый год, - отделы корпоративных и
правительственных облигаций выразили крайнее неудовольствие. Пришлось на сотни
тысяч долларов поднять жалованье другим маклерам по облигациям, чтобы привести
их доход в соответствие с новым жалованьем Стоуна. Но отделы правительственных и
корпоративных облигаций не допустили к новой жирной кормушке. Такого рода
отступления от принятого этикета не проходят даром. "С этого момента, -
рассказывает Стоун, - ко мне стали относиться недоброжелательно. Когда мои
операции приводили к убытку, начинали говорить: "Лучше бы тогда дали ему уйти"".
Фирма достаточно быстро пришла к выводу, что совершила ошибку, приняв требования
Стоуна. Стоило в одном случае многократно увеличить жалованье, и не только вся
система оплаты, но и порядок старшинства в фирме оказались под сомнением. Деньги
были абсолютным мерилом положения человека в фирме. Когда маклеру по закладным
стали платить намного больше, чем маклеру по правительственным облигациям,
последний почувствовал себя отвергнутым. Нельзя было допустить повторения этого
скандала. Чтобы остановить отток юных торговых дарований, Майкл Мортара был
вынужден прибегнуть к дипломатии, которая, особенно в случае с маклерами,
никогда не дает столь же надежных результатов, как простые наличные. В конце
1985 года он устроил два пышных обеда для своих маклеров с участием Джона
Гутфренда.
Первый состоялся в любимом манхэттенском ресторане Гутфренда "Le Perigord", где,
по словам одного гурмана, "повар знал, как обходиться с птицей". Среди
участников были Мортара, Кронталь, Стоун и маклер Натан Корнфельд. "Гутфренд был
очень внушителен и контролировал все происходящее, - рассказывает один из
участников обеда. - Я отбросил сомнение в том, как хорошо, что именно он
возглавляет фирму". Во всем остальном обед оказался чистой катастрофой.
Сомнительно, чтобы кто-то смог насладиться вкусом пищи. Гутфренд взял застолье в
свои руки, как только он умел это делать. Говоря о возможных перспективах, он
рассказал, сколько заработал Мортара, бывший в то время одним из директоров
компании, на акциях Salomon, когда компания стала публичной, чем вверг его в
смущение. Нет сомнений, что перед обедом Гутфренд изучал личные дела в поисках
подобных фактов. "Майкл побагровел", - рассказывает один из участников обеда.
Затем Гутфренд поднял вопрос об оплате.
Стоун, как обычно, был откровенен. Он сказал Гутфренду, что, поскольку закладные
приносят фирме наибольшую прибыль, маклеры по закладным заслуживают большей
платы, чем в остальных отделах. "Вот тут-то Гутфренд и взорвался, - вспоминает
один из маклеров. - Он завел обычную шарманку - какая это честь работать в
Salomon Brothers и что богатство создает фирма, а не люди". В любом случае,
закончил Гутфренд, отдел закладных преувеличивает свое значение; по прибыльности
он уступает даже отделу правительственных облигаций.
Все знали, что это наглая ложь, но спорить никто не стал. "Никто не хотел, чтобы
Джон еще больше вышел из себя", - рассказывает Стоун. Разрядки этот вечер не
принес. Следующий обед с участием Гутфренда и маклеров был отменен. Каждому было
понятно, что он может только растревожить больное место. Молодые маклеры
продолжали покидать Salomon Brothers. В конце 1986 года Энди Стоун присоединился
к компании Prudential-Bache в качестве руководителя отдела закладных.
Глава 7. Смута в Salomon (1986-1988)
Рынок облигаций и люди этого рынка искали точку равновесия, и в течение двух лет
после знаменательного обеда в "La Perigord" отдел закладных в Salomon Brothers
прекратил свое существование. Маклеров, покидавших отдел, нетрудно было заменить
яркими, талантливыми выпускниками лучших бизнес-школ страны. На те миллионы
долларов, которые фирма сэкономила, отказавшись согласиться на требования Хью
Рубина, она купила дюжину других Рубинов. Приходившие на замену ему были
поразительно сходны с оригиналом, но прибыли они давали существенно меньше. Беда
была в том, что им, в отличие от их предшественника, пришлось конкурировать с
лучшими. Бывшие маклеры Salomon теперь работали на Shearson Lehman, Goldman
Sachs, Morgan Stanley, Drexel Burnham, First Boston и Merrill Lynch. На Уоллстрит
ширилось своеобразное братство, члены которого шутили, что Salomon
Brothers - это их милая родина, от которой хорошо быть вдалеке. Позволив
десяткам талантливых маклеров по закладным украсить соответствующие отделы
других компаний, Salomon Brothers выпустила из рук редчайшее и ценнейшее
достояние - монопольное знание.
Раньери и Ко. являли собой поразительно замкнутую монополию, подобной которой
никогда не знали в Salomon Brothers. В 1981-1985 годах их единственным заметным
конкурентом был банк First Boston, но даже он не представлял собой серьезной
опасности. Мервин Уильямсон, маклер по закладным из Salomon Brothers, который в
конце 1982 года перешел в First Boston, вспоминает, что "мы в то время ожидали
наткнуться на First Boston буквально за каждым камнем. Но мало того, что это
было далеко не так, - они даже не знали тогда, где эти самые камни находятся".
Однако уже в середине 1986 года First Boston мог похвалиться примерно такой же
долей рынка ипотечных закладных, что и Salomon Brothers. Раньери не нравилось
все это, и об этом он регулярно сообщал Гутфренду. Он рассказывает: "Я вновь и
вновь повторял ему: "Джон, ты продаешь технологию и получаешь в обмен стеклянные
бусы"".
Уолл-стрит все равно ни при каких звездах не допустила бы, чтобы Salomon
Brothers единолично отдаивала рынок закладных. Закладные были настолько
прибыльны, что другие фирмы нашли бы свой подход к рынку, но наша собственная
политика ускорила этот процесс. Маклеры, уходившие из Salomon Brothers,
приносили на Уолл-стрит не только умение торговать и понимание рынка, но и
полный список клиентов фирмы. Теперь у маклеров появился мимолетный стимул
заняться обучением рыночных дуралеев: стоит объяснить такому, сколько он
переплачивает Salomon Brothers, и очень возможно, что он станет твоим клиентом.
Фирме Salomon Brothers утечка умений и информации обошлась, по-видимому, в сотни
миллионов долларов. В период становления этого рынка ипотечные облигации были
прибыльны, потому что их можно было купить по одной цене и почти немедленно
перепродать по более высокой. Маклер покупал облигацию у Сбербанка в Канзасе за
94 и перепродавал ее техасскому Сбербанку за 95. К началу 1986 грда навар стал
менее густым. Маклер платил за облигацию 94,5 и, если ему везло, мог получить за
нее 94,55. Майкл Мортара рассказывает: "На своих экранах мы могли наблюдать за
результатами работы наших бывших коллег (из Salomon Brothers). Либо мы узнавали
от наших клиентов, что они имели дело с ними. Сделки начали уплывать из наших
рук, и пришлось умерить собственные аппетиты".
К концу 1985 года отделы закладных других фирм начали публиковать рекламные
объявления в "Wall Street Journal". На рекламном листке Drexel Burnham были
изображены двое мужчин на тандеме. Впереди еле крутил педали толстяк,
изнемогающий от усталости. Задний выглядывал из-за его плеча и отчаянно крутил
педали. Возможно ли такое? "Да, - отвечает Стив Джозеф, в кабинете которого в
Drexel до сих пор на стене висит газетная страничка с этой рекламой, - толстяк -
это Леви". Реклама Merrill Lynch изображала состязание двух каноэ. Команду одной
составляли тучные толстяки, гребцы в другой были мускулисты и подтянуты. Вторая
лодка только на несколько дюймов отставала от первой и вот-вот должна была ее
обойти. Вторая лодка олицетворяла фирму Merrill Lynch, а толстяками, как знали
все на Уолл-стрит, был отдел закладных Salomon Brothers. Мортара, сидя в своем
кабинете в Goldman Sachs и вспоминая о работе в Salomon, говорит: "Пика
прибыльности мы достигли в 1985 году".
Падение Раньери и Ко. было настолько быстрым и полным, что невозможно приписать
это влиянию какого-то одного фактора вроде бегства маклеров. Несколько сил
одновременно способствовали разрушению их могущества. Одной из таких сил был сам
рынок, который принялся устранять неравенство между Раньери и Ко. и остальными
центрами операций с ипотечными облигациями. Прелестную неэффективность ипотечных
облигаций, на которой долго наживалась фирма Salomon, устранили обеспеченные
залогом облигации (СМО). Изобретенные самой фирмой в 1983 году, они только в
1986 году стали доминировать на рынке закладных. Иронично то, что они достигли
именно того эффекта, на который рассчитывал Раньери: закладные на жилища стали
намного более похожи на все другие виды облигаций. Но в результате этого
сходства и прибыльность их стала ниже - такой же, как у прочих облигаций.
Ларри Финк, глава отдела закладных в First Boston, который участвовал в создании
первых СМО, считает их наравне с мусорными облигациями самой важной новинкой
финансовых рынков 1980-х годов. Если эта оценка и преувеличена, то самую
малость. СМО взорвали плотину между несколькими триллионами долларов, искавшими
выхода на рынок жилищного строительства, и почти двумя триллионами долларов
закладных на жилые дома, которые нуждались в инвесторах. СМО устранили главный
недостаток ипотечных закладных, мешавший всем и каждому, за исключением
сбербанков и десятка авантюрно настроенных операторов рынка денег: кто станет
ссужать деньги, не зная, когда получит их обратно?
Чтобы создать СМО, были собраны обычные ипотечные облигации, выпущенные "Джинни
Мэй", "Фэнни Мэй" и "Фредди Мак", на сумму сотни миллионов долларов. Эти
облигации были отданы в траст, в доверительное управление. Траст выплачивал
владельцам облигаций определенный процент. Владельцы облигаций получили
сертификаты, подтверждающие их собственность. Эти сертификаты и представляют
собой СМО - обеспеченные залогом облигации. При этом сертификаты не были все
одинаковыми. Возьмем типичный СМО на 300 миллионов долларов. Его делят на три
транша, или порции, по 100 миллионов долларов. По каждому траншу инвесторам
полагаются процентные выплаты. Но только владельцы первого транша получают все
выплаты по основной сумме кредитов, составивших 300 миллионов долларов, отданных
в траст ипотечных облигаций. Владельцы второго транша не имеют никаких выплат до
тех пор, пока не будут погашены все обязательства по первому траншу. И только
когда будут завершены все расчеты по первому и второму траншам, начнутся выплаты
по третьему.
Результат был тот, что относительно срока жизни традиционных ипотечных облигаций
срок жизни первого транша был сокращен, а третьего - растянут. С известной
степенью достоверности можно оценить, что срок жизни первого транша составит не
более пяти лет, второго - от семи до пятнадцати, а третьего - от пятнадцати до
тридцати.
Теперь инвесторы наконец-то могли примерно оценить срок до погашения своих
кредитов. Благодаря появлению СМО резко выросли число инвесторов и объем
операций на рынке ипотечных облигаций. Было совершенно бесполезно уговаривать
менеджера пенсионного фонда, ищущего подходящие долгосрочные облигации,
вложиться в облигации "Фредди Мак", которые могли запросто быть погашенными
назавтра, но не составляло труда продать ему третий транш СМО. Имея уверенность,
что прежде, чем он получит первые выплаты из траста, тому нужно будет отдать 200
миллионов долларов по закладным на жилища владельцам первого и второго траншей,
он мог спать спокойно. Эффект был поразительным. В июне 1983 года, когда "Фредди
Мак" выпустил первые СМО, американские пенсионные фонды владели активами на 600
миллиардов долларов. Ни цента из этих денег не было вложено в жилищные
закладные. К середине 1986 года пенсионным фондам уже принадлежали СМО на 30
миллиардов долларов и этот пакет продолжал быстро расти. СМО открыли также
дорогу иностранным инвесторам, которым американские домовладельцы казались
привлекательным объектом. В 1987 году лондонский офис Salomon Brothers продал
иностранным банкам, искавшим прибыльный вариант краткосрочного вложения денег,
первый транш СМО на сумму 2 миллиарда долларов. Источником новых денег были
инвесторы, которые прежде никогда не связывались с ипотечными облигациями,
предпочитая им корпоративные или правительственные. С июня 1983 года по январь
1988 года уолл-стритовские инвестиционные банки продали СМО на 60 миллиардов
долларов. Это означает, что за пять лет на финансирование жилищного
строительства в США поступило 60 миллиардов долларов новых для этого рынка
денег.
СМО, как и любая другая инновация, обеспечили значительные прибыли для своих
создателей - Salomon Brothers и First Boston. Но одновременно появление СМО
изменило соотношение спроса и предложения на рынке закладных, то есть
ликвидировало условия, которые обогащали многих торговцев облигациями. У
маклеров исчезла возможность наживаться за счет дешевизны закладных, которые
стоили недорого из-за отсутствия покупателей. Спасибо СМО, к 1986 году на рынке
было множество покупателей, и это сильно снизило прибыль инвесторов, работавших
с ипотечными облигациями. Впервые в истории закладные обрели настоящую цену.
Справедливую цену на СМО рынок установил с оглядкой на корпоративные и
правительственные облигации. Процедура не отличалась строгой рациональностью,
поскольку все еще отсутствовала теоретическая база для денежной оценки права
домовладельцев на досрочный выкуп закладной, но рынок был уже достаточно
внушителен по размеру и мог дать свое определение того, что такое разумная или
справедливая цена. Цены обычных ипотечных облигаций больше не могли плавать
произвольным образом, потому что теперь они были привязаны к рынку СМО примерно
так же, как цена муки привязана к рынку хлеба. Разумность цены на СМО (конечный
продукт) предполагала разумность цены на обычные ипотечные облигации (сырье).
Теперь инвесторы могли составить представление о том, какой должна быть цена на
ипотечные облигации. Это сократило прибыль от эксплуатации их невежества. Мир
изменился: маклеры Salomon Brothers больше не могли покупать облигации по
двенадцать, а потом впаривать их рынку по двадцать. Теперь цену определял рынок,
и маклерам фирмы пришлось приспосабливаться к этой новой реальности.
После первых выпусков СМО младотурки из сферы исследования и торговли закладными
обнаружили вроде бы бесконечное число способов нарезать закладные и играть ими.
Они создали СМО с пятью и с десятью траншами. Они расщепили пул закладных на
жилища на пул процентных платежей и пул погашения основной суммы кредита
(известны как IO и РО - только проценты и только основная сумма) и стали
продавать доход по каждому пулу как отдельные инвестиционные инструменты.
Домовладелец обо всем этом не ведал, но его процентные платежи по закладной
могли поступать французскому спекулянту, а его платежи в счет основной суммы -
страховой компании в Милуоки. И чтобы довести эту финансовую алхимию до пределов
причудливости, Уолл-стрит тасовала IO и РО и опять склеивала их вместе, создавая
закладные, никогда не существовавшие в реальном мире. Так, 11-процентные платежи
в счет процентов по кондоминиуму в Калифорнии могли быть склеены с платежами в
счет основной суммы кредита по жилищам в луизианском гетто, и - хоп! - вот вам
новый вид облигаций. Креольские Новой Эры.
Закладными начали торговать в угловых забегаловках и в супермаркетах. С ростом
числа производных инструментов множилось число покупателей. У крупнейших
покупателей - сбербанков - часто были очень специфические запросы. Они хотели
расти сверх ограничений, устанавливаемых вашингтонским Советом Федерального
банка жилищного кредитования. Они вели постоянную борьбу за то, чтобы быть на
шаг впереди вашингтонских регулировщиков сбербанков. Многие из изобретаемых
Salomon Brothers "новых инвестиционных инструментов" не были предусмотрены
правилами регулирования. Сбербанки не обязаны были показывать их в балансе, что
открывало возможности для роста сверх устанавливаемых законом ограничений. В
некоторых случаях единственным достоинством нового инвестиционного продукта было
то, что он относился к числу "внебалансовых активов".
Чтобы обойти новые формы регулирования и привлечь новых инвесторов, рынок
делался все более эзотеричным и сложным. Новинки появлялись постоянно, и время
от времени Раньери неизбежно оказывался не в курсе. Ну а высшее руководство
Salomon Brothers никогда и не было в курсе. В силу этого торговыми рисками
управляли, по существу, люди с улицы, только пару месяцев как после учебных
курсов, которые в силу обстоятельств знали о 8-процентных IO "Джинни Мэй"
больше, чем кто-либо еще в фирме. В том, что на Уолл-стрит новичок неожиданно
оказывается экспертом, не было ничего особо странного, потому что
соответствующие облигации могли быть изобретены только за месяц до того. Когда
постоянно появляются все новые финансовые инструменты, влияние и богатство
достаются самым молодым, что мы и наблюдали в 1980-х годах, в период быстрых
изменений. Молодые мозги с радостью хватаются за возможность знать что-то такое,
в чем его начальство не понимает. Зрелые люди были слишком поглощены наведением
порядка и не поспевали за новинками.
К 1986 году Раньери с головой ушел в управление делами фирмы, так что даже за
рабочим столом в торговом зале его видели редко. И это, в общем-то, очень
устраивало остальных маклеров. Не то чтобы они не любили Леви. Просто когда
менеджеры - Леви и Майкл Мортара - задерживались в зале, они неизменно начинали
лезть в дела маклеров. Они указывали, что следует делать, а чего делать не надо;
они требовали детального объяснения, почему были куплены эти облигации, а не те.
Как рассказывает сегодня один из маклеров, "зачастую у тебя просто нет разумного
объяснения для каждой позиции. Иногда покупаешь облигации, просто чтобы узнать,
что и как. И никому не нужно, чтобы кто-то расхаживал вокруг и расспрашивал, что
и почему".
Неудивительно, что менеджеры придумали, как отвадить свое начальство от попыток
реально чем-то управлять. Первый заговор вскрылся как-то в апреле 1986 года,
когда Раньери решил, что нужно уделить внимание своим маклерам. Раньери
появлялся на рабочем месте рано утром, но хитрые маклеры делали так, что он
оказывался прикован к своему столу. В первый день они сгрузили на его стол все
бумаги, которые смогли собрать. Раньери прибыл в 7 утра, увидел этот чудовищный
беспорядок и взъярился.
- Кто это сделал? - спросил он, обращаясь в пространство. Маклеры, ухмыляясь,
только
...Закладка в соц.сетях
