Жанр: Драма
Покер лжецов
...аналогична ипотеке: для покупки дома
берут кредит, а обеспечением кредита служит само покупаемое жилище.) Захват
крупной корпорации может породить мусорных облигаций на миллиарды долларов,
потому что мало того, что будут напрямую выпущены новые мусорные, но увеличение
кредитной обремененности корпорации превращает ее прежде выпущенные облигации,
являвшиеся до захвата голубыми фишками, в мусор. Однако для наезда на корпорации
Милкену нужны были настоящие бойцы.
Для новой увлекательной работы по захвату корпораций требовались мужчины с малым
опытом в бизнесе и большим желанием разбогатеть. Милкен профинансировал
исполнение желаний каждого из прославившихся захватчиков корпораций: Рональда
Перельмана, Буна Пикенса, Карла Айкена, Мервина Дэвиса, Ирвина Якобса, сэра
Джеймса Голдсмита, Нельсона Пельтца, Сэмюэла Хеймана, Савла Штейнберга и Эшера
Эдельмана. Как сказал один из них, "если вы не получили наследство, нужно его
взять взаймы". Размещая через Drexel мусорные облигации, они привлекали деньги
для штурма прежде казавшихся неприступными крепостей, таких, как Revlon,
Phillips Petroleum, Unocal, TWA, Disney, AFC, Crown Zeilerbach, National Can и
Union Carbide. На это никто не рассчитывал - не только они, но и Милкен,
который, задумав в 1970 году создание рынка мусорных облигаций, даже мечтать не
мог о перестройке всей корпоративной Америки. Такого никто не предвидел. Когда
он наткнулся на эту идею, представить себе было нельзя, что корпорации окажутся
недооцененными.
На последнем курсе Лондонской школы экономики меня учили, что фондовые рынки
эффективны. В широком смысле это утверждение означает, что вся имеющаяся
информация о компаниях отражена в цене их акций, а следовательно, их цена всегда
адекватна. Но анализ действительности убедительно вколачивал в головы студентов
тот грустный факт, что даже брокеры рынка акций и аналитики, располагающие самой
лучшей и полной информацией, способны отбирать прибыльные акции на рынке с такой
же точностью и пониманием, как обезьянка, вытаскивающая из шляпы лотерейные
билеты, или человек, швыряющий дротики в газету "Wall Street Journal". Первый
вывод из так называемой теории эффективности рынка заключается в том, что
надежно зарабатывать деньги на акциях можно только при использовании
инсайдерской информации. Милкен и другие на Уолл-стрит видели, что это
совершенно неверно. Рынок действительно быстро переваривал данные о прибыли, но
был очень неэффективен в оценке всего остального - от принадлежащей компании
земли до созданных ею пенсионных фондов.
Этому нет никакого разумного объяснения, да никто на Уолл-стрит и не тратил
времени на поиски объяснений. Для людей, работавших на Уолл-стрит в небольших
отделах слияний и поглощений, Майкл Милкен был просто даром божьим, открывшим им
шанс сделать карьеру. Джо Перелла, создавший в инвестиционном банке First Boston
отдел слияний и поглощений в 1973 году и принявший туда на работу Брюса
Вассерштейна в 1978 году, утверждает, что действовал "чисто интуитивно". "Были
такие возможности, - рассказывает Перелла, - и они валялись прямо на земле. Было
полно компаний с недооцененными активами. Не хватало покупателей. Те, кто хотел
их купить, не могли монетизировать свои желания. Пришел Милкен и расчистил
завал. Теперь достаточно согласиться на 22 процента - и можешь покупать свою
компанию".
Перелла, Вассерштейн и множество других наслаждались таким поворотом дел. Каждая
операция по захвату требовала не меньше двух консультантов: один для захватчика
и один для его добычи. Так что Drexel не смогла целиком удержать созданный ею
бизнес. В большинстве операций участвовали четыре и более инвестиционных банков,
в соответствии с числом покупателей, конкурировавших за разыгрываемый приз.
Захватчики обрушивались как камень в середину тихого пруда, оглашая радостными
воплями сонную поверхность корпоративного мира. Начатый ими процесс обрел
собственное движение. Менеджеры, управлявшие публичными корпорациями с обилием
дешевых активов, заинтересовались возможностью выкупить компанию у акционеров в
свою собственность (в Европе эта операция известна как выкуп компании
менеджерами, МВО, а в США - как выкуп компании в кредит, LBO). Они сами
вовлеклись в игру. Наконец, участие в игре приняли инвестиционные банкиры с
Уолл-стрит, которые увидели выгоду в том, чтобы выкупать компании для самих
себя. Активы были дешевы. Чего же ради отдавать деньги другим? Консультационный
бизнес был внезапно поражен тем же конфликтом интересов, который я постоянно
наблюдал в торговле облигациями: если сделка выглядела привлекательной, ее
проворачивали в свою пользу, если малопривлекательной, облигации впаривали
клиенту.
Иными словами, работы было выше головы. В середине 1980-х годов на Уолл-стрит
невероятно расплодились отделы слияний и поглощений, так же как за несколько лет
до этого вдруг размножились отделы торговли закладными. В обоих случаях
действовала одна и та же финансовая логика: в основе лежало стремление
инвесторов спекулировать облигациями. Другой опорой этих процессов была
готовность людей брать чрезмерные, трудно выплачиваемые долги. Короче говоря,
основой было новое отношение к кредиту. "В каждой компании появились люди,
непонятно чем занимающиеся, - рассказывает Джо Перелла. - Если они набирают
слишком много долгов, потом им приходится браться за сокращение расходов".
Специалисты по захвату корпораций сделали с долгом то же, что Иван Бески с
алчностью. Они говорят, долг - это хорошо. Долг работает.
Существовало глубокое поведенческое родство между торговлей облигациями и
захватом корпораций: источником стала новая и поспешливая финансовая
предприимчивость, которой брезговали те, кто давно работал на Уолл-стрит и
помнил былые традиции. Некоторые пытаются внушить публике, что для проведения
каждой операции по захвату компаний требовалось много ума и рассудительности.
Это не так. Для захвата корпораций нужно не больше ума, чем для сбыта облигаций.
При этом куда больше времени уходит на разработку планов операции, чем на
попытку понять, зачем вообще это нужно. В глубине их души покоится свирепая
убежденность, что все, что позволяет им разбогатеть, непременно хорошо и для
мира в целом. Олицетворением рынка захвата корпораций является крайне
взвинченный, жутко амбициозный 26-летний мужчина, нанятый крупным американским
инвестиционным банком, непрерывно улыбающийся и разговаривающий по телефону.
Процесс захвата корпораций ошеломляюще прост, и это пугает, если учесть его
влияние на работников, руководство, акционеров и окрестных жителей. Молодому
человеку 26 лет, который поздним вечером в Лондоне или в Нью-Йорке играл со
своим компьютером, показалось, что производитель бумаги из Орегона как-то
неправильно дешев. Он составляет расчеты и отправляет их телексом во все
организации, которые могут хоть с какого-то бока интересоваться бумагой,
Орегоном или скупкой дешевых компаний. Подобно организатору званого вечера, наш
молодой человек держит на столе схему - кто с кем в родстве. Но приглашения он
рассылает не скупясь. Купить может любой, потому что любой может с помощью
мусорных облигаций собрать нужные деньги. Теперь орегонский производитель бумаги
превратился в мишень.
На следующий день производитель бумаги читает о себе в "Wall Street Journal" в
разделе "Слухи". Цены его акций начинают биться в конвульсиях, как висельник,
поскольку спекулянты типа Ивана Бески уже начали скупать его акции в надежде
быстренько наварить баксов на их перепродаже захватчику. Производитель бумаги
впадает в панику и нанимает инвестиционного банкира, чтобы тот защитил его. Этим
банкиром может оказаться даже тот самый молодой человек, который уже стал
причиной его бедствий. Пятеро других 26-летних молодых людей из пяти не занятых
до этого момента делом инвестиционных банков читают ту же колонку слухов и
начинают рыскать повсюду в поисках покупателя для бумажной компании. Как только
покупатель найден, компания официально считается выставленной на кон. В то же
самое время армия алчного молодняка с помощью своих компьютеров прочесывает
подряд всех производителей бумаги в Америке в поисках других дешевых вариантов.
В самое короткое время вся отрасль уже готова к захвату.
На предоставлении консультаций нападающей и обороняющейся сторонам в случае
крупных компаний делались такие деньги, что даже торговля облигациями стала
напоминать нищенское развлечение. За организацию одной только операции по
захвату корпорации Drexel получала более 100 миллионов долларов в виде
комиссионных. В 1987 году Вассерштейн и Перелла заработали на комиссионных для
своего банка First Boston 385 миллионов долларов. Goldman Sachs, Morgan Stanley,
Shearson Lehman и другие инвестиционные банки, не теряя времени, занимали
позиции на рынке консультационных услуг, и, хотя ни одна из этих фирм не
обладала такой же рыночной мощью, как Salomon Brothers, они зарабатывали
гигантские деньги. Salomon Brothers слишком долго приглядывалась к рынку
захватов корпораций и так и не развернулась на рынке мусорных облигаций, оттогото
и золотой дождь ее не коснулся. Для такой пассивности не было никаких
разумных причин, если не считать определенного нежелания покидать освоенную нишу
рынка облигаций. При наших исходных позициях и легкости доступа к национальным
кредитным ресурсам фирма легко могла стать лидером в финансировании операций по
захвату компаний. У нас, естественно, было оправдание: упустивший такие
великолепные возможности крайне нуждается в оправданиях. Наше было простым:
мусорные облигации - это зло и пагуба. Генри Кауфман повсюду произносил речи о
том, что корпоративная Америка увязла в долгах и мода на мусорные облигации
окончится грандиозным крахом. Может, он и был прав, но ведь мы же не поэтому
держались в стороне от мусорных облигаций. Мы обходили этот рынок только потому,
что наше высшее руководство не понимало его, а в разгар гражданской войны на 41м
этаже ни у кого не было ни времени, ни энергии в нем разобраться.
Джон Гутфренд может сколько угодно декларировать, что причиной нашей пассивности
было то, что он не одобрял результатов - чрезмерную обремененность компаний
кредитами. Но все его утверждения рухнули, когда он, как пилот-камикадзе,
ринулся в операции с мусорными облигациями и навлек крах на Salomon Brothers и
нескольких наших клиентов. (И не имело значения, что он и Генри Кауфман
приобретали мусорные облигации на собственный счет, поддерживая при этом чистоту
политики фирмы.) В любом случае, с нашим участием или без него, каждая компания,
в том числе и Salomon Brothers, стала потенциальной целью для налетчиков
Милкена. В этом-то и заключалась главная ироничность нападения, предпринятого
Рональдом Перельманом. Нападение на нас финансировалось за счет мусорных
облигаций, и все это стало возможным только потому, что мы сами не вошли на
рынок скупки компаний, финансируемый с помощью мусорных облигаций.
Вскоре после того, как стало известно о притязаниях Перельмана, Гутфренд
обратился к сотрудникам с речью, в которой выразил неудовольствие операциями по
недружественному завладению компаниями и намерение противостоять Перельману, то
есть сказал все то, о чем можно было догадаться и без его речей, но в самом
главном мы так и остались, как обычно, в неведении. О том, как разворачивались
события, нам пришлось узнавать из репортажей Джеймса Штернгольда в "New York
Times" и из аналитических обзоров в "Wall Street Journal".
А история разворачивалась вот как. Первые слезы хлынули 19 сентября, в субботу
утром, за несколько дней до появления публикаций. В это утро Гутфренду позвонил
домой его приятель и адвокат Мартин Липтон, офис которого он за два месяца до
того использовал, чтобы сообщить Леви Раньери об увольнении. Липтон узнал, что
крупнейший акционер Salomon Brothers, фирма Minorco, нашла покупателя на свои 14
процентов акций компании. Имя покупателя пока что было тайной. Гутфренда это
должно было сильно расстроить. Он уже несколько месяцев был в курсе, что Minorco
хочет продать свой пакет акций, но слишком долго соображал, как на это
реагировать. Такая медлительность оказалась неразумной, так как он в итоге
утратил контроль над процессом. Устав от неопределенности Гутфренда, Minorco
попросила о помощи в продаже своих акций другие инвестиционные банки Уолл-стрит.
В среду 23 сентября Гутфренд узнал от президента Minorco дурную новость, что
покупателем является корпорация Revlon. Стало понятно, что речь идет о попытке
захвата. Владелец Revlon Перельман заявил, что, помимо 14-процентного пакета,
принадлежащего Minorco, он хотел бы купить еще 11% акций Salomon и довести свою
долю до 25%. Если бы Перельману это удалось, Гутфренд утратил бы контроль над
фирмой.
Гутфренд начал подыскивать для Minorco другого покупателя вместо Revlon. Он
позвонил своему другу Уоррену Баффетту, изощренному менеджеру рынка денег.
Баффетт, естественно, потребовал, чтобы ему заплатили за спасение Гутфренда, и
последний предложил ему поразительно сладкие условия. Чтобы Баффетту не пришлось
напрямую покупать наши акции, Гутфренд предложил ему ссудить нам деньги, а мы на
них скупим собственные акции. Нам нужно было 809 миллионов долларов. Баффетт
сказал, что даст 700 миллионов, а на эти деньги возьмет наши облигации.
Предложение довольно справедливое. Гутфренд мог взять недостающие 109 миллионов
со счетов самой фирмы.
Все инвесторы мира могли бы позавидовать Уоррену Баффетту, потому что его
позиция была неуязвима. Купленные им ценные бумаги - конвертируемые
привилегированные облигации - приносили 9 процентов годовых, что само по себе
очень недурной доход. К тому же в любой момент до 1996 года он имел право
обменять их на акции Salomon Brothers по цене 38 долларов за акцию. Иными
словами, в последующие девять лет у Баффетта был выбор. Если фирма так и
останется в шатком состоянии, Баффетт удовлетворится своими 9 процентами. Если
фирма каким-нибудь образом опять утвердится на ногах, Баффетт сможет
конвертировать свои облигации в акции и заработает еще больше. В отличие от
Рональда Перельмана, который намеревался купить большой пакет наших акций и
поработать над будущим Salomon Brothers, Баффетт всего лишь разумно ставил на
то, что фирма не обанкротится.
Заключение сделки на таких условиях имело два следствия: Гутфренд сохранил свой
пост, а мы, вернее, наши акционеры, потеряли кучу денег. В конечном итоге именно
наши акционеры оплатили щедрое подношение Баффетту. Чтобы подсчитать, сколько
именно, проще всего найти стоимость его облигаций. Баффетт заплатил за них фирме
по номиналу, то есть 100. Я взял калькулятор и предположил (очень
консервативно), что Баффетт мог бы немедленно их перепродать по 118. Разница
между 118 и 100 равна 18 процентам, которые Баффетт получает совершенно
автоматически, ни за что. Сумма равна 126 миллионам долларов. Почему,
спрашивается, акционеры Salomon Brothers (да и служащие, если предположить, что
часть этих денег могла бы пойти нам в виде премии) должны платить за спасение
группы людей, которые перестали справляться с игрой? Это был первый вопрос,
пришедший в голову не только мне, но и многим из наших директоров.
Для блага Salomon Brothers, объяснил Гутфренд. "Я был потрясен, - так отозвался
Гутфренд о намерениях Перельмана. - Я его никогда не знал, и Пе-рельман для меня
всего лишь имя, но я чувствовал, что структура Salomon Brothers в смысле наших
отношений с клиентами, их доверия и надежности не сохранится, если фирма попадет
в руки захватчика корпораций".
Если не считать первых трех слов, все это утверждение звучит фальшиво от начала
и до конца. Начнем именно с конца. Наши отношения с клиентами не пострадали,
когда среди акционеров объявились люди из Южной Африки, - почему им должно
повредить появление рейдера? Не будем здесь рассуждать о моральности апартеида
или захвата корпораций. Но в самом малом случае нужно признать, что первое никак
не лучше второго. А в нашем бизнесе связь с захватчиком корпораций может стать
даже полезной. Боящиеся наездов корпорации могут даже оказаться довольными тем,
что у нас появился собственный налетчик. Ведут же они дела с Drexel Burnham? Это
ведь своего рода крыша. Если бы Пе-рельман стал одним из наших крупных
акционеров, мы могли бы пообещать клиентам, что он (и его друзья) своих трогать
не будут. И я уверен, что, когда Перельман задумал внедриться в инвестиционный
банк, он и сам подумал о том, что его присутствие будет привлекать клиентов.
Во-вторых, для обитателя Уолл-стрит говорить в сентябре 1987 года о Рональде
Перельмане, что "это всего лишь имя", просто абсурд. Каждый знал, кто такой
Рональд Перельман. Господи, я знал, кто такой Рональд Перельман, еще до того,
как приступил к работе в Salomon Brothers. Начав буквально с нуля, он сделал
состояние в 500 миллионов долларов. И все эти деньги он заработал, захватывая
чужие компании на заемные деньги и увольняя плохое руководство. Гутфренд, без
сомнения, знал, что, если Перельман получит контроль над нашей фирмой, его дни
сочтены. А если каким-то чудом он до этого сам не додумался, то узнал об этом 26
сентября, встретившись с Перельманом в нью-йоркском отеле "Афинская площадь".
Тогда на нашем 42-м этаже в обеденном зале для директоров ходили слухи, что
Гутфренд будет заменен Брюсом Вассерштейном [Поскольку консультировавший
Перельмана Вассерштейн работал на нашего конкурента, на First Boston, кажется
невероятным, что условием сделки был его уход оттуда для того, чтобы возглавить
Salomon Brothers. Но эта схема выглядит более правдоподобной, если знать, как
неуютно чувствовал себя Вассерштейн в First Boston. Он ушел оттуда уже в январе
и начал собственное дело - Wasserstein, Perella and Co. У меня был случай задать
непосредственно ему вопрос об этих невероятных слухах. Это сильный человек,
которому редко приходится, давая ответ, невнятно мямлить и разглядывать носки
собственных туфель, но, услышав мой вопрос, он опустил глаза и понизил голос.
Затем он сказал: "Я не знаю, откуда пошли эти слухи. Как все это могло бы быть
правдой? Я ведь вообще в то время был в Японии". Мда...].
Джон Гутфренд сумел убедить Совет директоров Salomon Brothers заплатить Уоррену
Баффетту большие деньги, чтобы он выступил в роли нашего белого рыцаря. По
закону, совет должен был исходить из интересов акционеров. 28 сентября 1987 года
Гутфренд заявил совету, что, если они отвергнут план с Баффеттом и предпочтут
принять предложение Перельмана, он (вместе с Томом Штраусом и еще несколькими)
уйдет. "Заявляя это, я не имел в виду никому угрожать, - объяснил он позднее
Стернгольду. - Я просто констатировал факт".
Гутфренд обладал гениальной способностью прикрывать свои личные интересы
высокими принципами. Бывает, хотя и крайне редко, что то и другое неразделимо.
(Если я чему-то и научился на Уолл-стрит, так это тому, что, когда
инвестиционный банкир заводит разговор о принципах, он обычно защищает
собственные интересы и он редко задумывается о высокой морали, если не уверен,
что прямо под ним в земле золотая жила.) Вполне возможно, и даже очень вероятно,
что Джон Гутфренд испытывал отвращение к финансовой тактике Рональда Перельмана
- он способен к сильным переживаниям, и нет сомнения, что, делая свое заявление
совету, он был убедителен, как заправский проповедник. У него был замечательный
дар убеждать. Но, заявив о готовности сложить свои полномочия, он ничем не
рисковал. Ему нечего было терять, а приобрести он мог все. Если бы Перельману
удалась задуманная операция, Гутфренд был бы уволен прежде, чем успел бы
написать заявление об отставке.
Прошлое поведение Гутфренда оправдывает циническое истолкование его предложения
уйти в отставку. Много лет назад в схожей ситуации он уже сделал подобный ход. В
середине 1970-х годов на общем собрании членов товарищества Salomon Brothers
произошел удивительный размен. Уильям Саймон, который шел с Гутфрендом ноздря в
ноздрю в забеге на право сменить на посту председателя Билли Соломона, заявил,
что если участники товарищества продадут свои доли и преобразуют частное
предприятие в публичную корпорацию, то все разбогатеют.
Билли Соломон считал, что именно форма товарищества обеспечивала успех и
процветание фирмы и что это единственный надежный механизм, гарантирующий
верность участников. ("Это держит всех вместе, как в семье".) Когда Саймон
кончил говорить, встал Гутфренд и смело воспроизвел позицию своего босса. Он
заявил, что, если фирма будет продана, ему придется уйти. Он, Джон Гутфренд,
должен будет уйти, потому что ключом к успеху является сохранение формы
товарищества. "Именно по этой причине я выбрал его на свое место, - рассказывает
Уильям Соломон, - ведь он сказал, что верит в товарищество".
Но когда Гутфренд стал главным в фирме и завладел самой крупной долей в
товариществе, он изменил свои пристрастия. В октябре 1981 года, через три года
после своего воцарения, он продал фирму за 554 миллиона долларов компании
Phibro, занимавшейся торговлей биржевыми товарами [Гутфренд вернул себе контроль
над фирмой в 1984 году, когда, опираясь на высокую прибыльность Salomon и
значительные убытки Phibro, убедил Совет директоров уволить Дэвида Тендлера,
генерального директора Phibro. Гутфренд превратился из гендиректора филиала
компании, Salomon Brothers, в гендиректора материнской компании, Phibro-Salomon,
которая вскоре была переименована в Salomon Inc.]. В качестве председателя
Гутфренд больше всех заработал на продаже, около 40 миллионов долларов. Он
оправдывал это решение тем, что фирма нуждалась в деньгах. Уильям Соломон с этим
объяснением не согласен. "Фирма была обеспечена капиталом больше чем достаточно,
- говорит он. - Его жадность просто постыдна". (Некоторым образом Гутфренд
сейчас расплачивался за старые грехи. Если бы фирма осталась товариществом,
никаких возможностей для ее захвата не существовало бы.)
Тем не менее угроза отставки подействовала на членов Совета директоров. Она
отвлекла их внимание от простых экономических соображений, которые были целиком
в пользу Перельмана, и заставила думать о социальной ответственности Salomon
Brothers. К тому же многие из них получили свои посты из рук Гутфренда и были
его друзьями. Просовещавшись два часа, они решили принять предложение Гутфренда.
Уоррен Баффетт получил выгодное вложение денег, Гутфренд сохранил работу, а
Перельман - деньги.
Жизнь в фирме на несколько недель почти вошла в нормальное русло. Но остался
висеть основной вопрос о будущем Salomon Brothers. Все знали, что фирма
управляется из рук вон. Но разве настолько плохо, что только пират вроде
Перельмана может как-то поправить наши дела? Впрочем, умы людей с 41-го этажа
занимал еще более важный для них вопрос. Люди, которые привыкли считать деньги
единственным мерилом успеха, не могли не завидовать не только Перельману, но и
Вассерштейну, Перелле и Милкену. Особенно Майклу Милкену. Вопрос стоял так. Как
же так, он сумел сделать свой миллиард, а я?
Этот вопрос подводит нас к тому главному, что случилось в финансовом мире
Америки в 1980-х годах. Крупнейшие сделки этого периода связаны с именем не
Salomon Brothers, а Майкла Милкена. Это были операции по покупке и продаже
американских корпораций. Salomon Brothers упустила возможность сменить профиль и
так и не перешла от торговли облигациями к торговле целыми отраслями
промышленности.
Глава 11. Богатые тоже плачут
Один из самых симпатичных мне грешников, Эдвин Эдварде, бывший губернатор моего
родного штата Луизиана, любил говаривать, что в аду на самом горячем огне
поджаривают ханжей и лицемеров. О господи, хотелось бы верить, что это не так.
Не прошло и двух недель после попытки Рональда Перельмана захватить нашу фирму,
как мне сообщили, да нет, меня проинструктировали, что новым приоритетом Salomon
Brothers становятся мусорные облигации [Из-за этого изменения политики в начале
1988 года Генри Кауфману пришлось уйти в отставку.]. И поразительно, но работа
тут же нашлась. В июле 1987 года высшие менеджеры за взятые в долг 4,9 миллиарда
долларов выкупили у акционеров корпорацию Southland, которая владеет сетью
разбросанных по всей территории США продовольственных магазинов 7-Eleven. Для
этой операции Salomon Brothers и Goldman Sachs предоставили краткосрочный
промежуточный кредит. Подобно всем другим промежуточным кредитам, наш подлежал
быстрой замене выпуском мусорных облигаций от имени корпорации Southland.
Облигации должны были быть проданы инвесторам, а деньги от продажи вернулись бы
к нам. Единственная заминка случилась в том, что инвесторы по каким-то там
причинам отвернулись от этих облигаций. В неудаче обвинили нас, продавцов, - мы
недостаточно усердно делали свое дело.
Хитроумный Дэш Райпрок заблаговременно отошел в сторону, давным-давно убедив
свое начальство, что его клиенты покупают только облигации Правительства США.
Благодаря такой его предусмотрительности никто и не рассчитывал, что он станет
торговать мусорными. Зато я влип в это дело прямо по самую маковку. У меня
возникла та же проблема, что у человека, который дал миллион на
благотворительность, а потом его осаждают с проклятиями и требуют еще. Мне
удалось продать облигации Olympia & York более года назад, а теперь эта - и
подобные ей - операция преследует меня. Было решено, не вполне безосновательно,
что тот, кто сумел впендюрить своему клиенту облигации Olympia & York на 86
миллионов долларов, сможет продать и облигации корпорации Southland. В качестве
расплаты за прошлые подвиги меня приговорили к их повторению. Я не мог верно
оценить достоинства этих облигаций, но, раз невежественность не помешала мне
прежде, считалось, что и на этот раз она не станет помехой.
Наши специалисты по мусорным облигациям настаивали, что облигации Southland -
это хорошее помещение капитала, но чего же тогда они сами их не продавали? В
случае успеха именно они выиграли бы больше всех (30
...Закладка в соц.сетях
