Жанр: Драма
Покер лжецов
...той Троицы" какой-нибудь стажер. "Понимаете, ты их, в общем, и не
собирался есть, - вспоминает маклер Гэри Килберг, пришедший в отдел в 1985 году.
- Ты уже заморил червячка и тихо прихлебывал кофе. Но тут тебя касался этот
запах. Все вокруг жевали. Ну и ты тоже брал свою порцию жвачки". Маклеры
совершали подвиги обжорства, никогда прежде не виданные в Salomon. Гигантскую
кружку солодового молока Мортара выпивал в два глотка. Д'Антона каждый день
посылал кого-нибудь из стажеров купить ему сластей на двадцать долларов. Гаупт,
Джесселсон и Арнольд обычно заглатывали небольшую пиццу целиком. Каждую пятницу
устраивался "день обжорства", когда все связанное с торговлей отодвигалось в
сторону. "Мы заказывали мексиканских блюд на четыреста долларов, - рассказывает
бывший маклер. - Но ведь невозможно накупить блюд мексиканской кухни на
четыреста долларов. Однако мы пытались и начинали, скажем, с большой
двадцатилитровой кастрюли салата из авокадо. Звонит Клиент с просьбой продать
для него или купить облигации, и приходится ему отвечать: "Прошу прощения, но у
нас как раз маленький праздник обжорства, я отзвоню вам позже"".
И чем больше они жирели, тем, кажется, большее отвращение испытывали к худым. Не
будем лицемерить! Мы гордимся собой такими, как мы. есть! Они шутили, что тощие
маклеры из отдела правительственных облигаций так усердно занимаются бегом в
выходные дни, что на неделе просто не в силах зарабатывать деньги, что было не
слишком-то справедливо. Впрочем, и в самом деле никто не получал такой прибыли,
как маклеры по ипотечным облигациям. Их рынок процветал. В конце каждого месяца,
вспоминает Энди Стоун, "мы устраивали обед для всего отдела. Мы гордились тем,
что зарабатываем для фирмы вдвое больше, чем отделы корпоративных и
правительственных облигаций вместе. Мы - лучшие. Мать их в хвост и в гриву. И
когда в конце 1983 года Майка Мортару не сделали партнером фирмы, а всех
остальных руководителей торговых отделов сделали, обида объединила всех. Мы
сказали: "Мы больше не работаем на Salomon Brothers. Мы работаем на отдел
закладных"".
Группа расширялась, но Раньери заботился о сохранении традиций и сплоченности. В
конце каждого месяца устраивался либо роскошный обед, либо коллективная поездка
в Атлантик-Сити, куда маклеров из других отделов никогда не приглашали. Маклеры
по закладным забирались в вертолет, проводили ночь за игрой в казино и к началу
утренней торговли возвращались на работу. Такого рода вычурные выходки считались
обязательными для маклера со стальными яйцами.
Некоторые розыгрыши стали традиционными. Розыгрыш с чемоданчиком-дипломатом
ведет свое начало с 1982 года, когда в чемоданчике одного маклера, собравшегося
в поездку на выходные, его собственную одежду подменили кружевными дамскими
панталонами розового цвета. В период 1982-1985 годов такого рода шутки
повторялись не менее четырех раз. В конце концов от этого розыгрыша отказались
после того, как Д'Антона однажды в пятницу прибыл с большим опозданием на работу
с чемоданчиком для поездки на уик-энд в Пуэрто-Рико. Он начал хвастать своей
удачей и везением перед остальными: "Эх, парни, жалко, что вы не сможете поехать
со мной, ха-ха-ха..." - и т. п.
Для Питера Марро и Грега Ирарди (которого по телефону порой воспринимали как
двух торговцев сразу - Грега и Рарди) это оказалось чересчур. Когда Д'Антона на
что-то отвлекся, они тихонько утащили его чемоданчик. Вытащив оттуда одежду, они
натолкали в дипломат килограммов пять влажных гигиенических салфеток. Подмена
была обнаружена только вечером, когда Д'Антона вылез в отеле из душа и хотел
переодеться к ужину. Истекая потом, он позвонил первому подозреваемому - Марро.
Тот признался. Это, сказал Д'Антона, совсем не смешно. За два дня отдыха он семь
раз звонил Марро, чтобы напомнить, насколько нелепа эта шутка. Он изобретал
планы мести. Каждое воскресенье Марро просыпался рано утром от звонка, и
Д'Антона мрачно бубнил по телефону: "Я не знаю как, не знаю когда и где, но
однажды..."
Отмщение не заставило себя долго ждать, но пало оно на другого. Как обычно,
пострадал не Марро, а его подопечный стажер. Этот бедолага, Гэри Килберг, учился
со мной в одном потоке. Однажды он сам явился на работу с дипломатом. Этим
вечером он должен был лететь в Вашингтон, чтобы, помимо прочего, встретиться с
двумя сенаторами США. Опасаясь какой-либо выходки со стороны Д'Антона, он
спрятал свой чемоданчик в шкафчик в кабинете Генри Кауфмана. Почти прямо перед
отъездом в аэропорт ему позвонили. Это был Марро. Стол Марро располагался не
более чем в трех метрах, но, когда двум маклерам нужно было поговорить тайно,
они всегда использовали телефон. Марро предостерег Килберга. "Не говори никому,
что я тебя предупредил, - сказал он, - но лучше бы тебе проверить свой
чемоданчик". Крадучись, чтобы никто за ним не проследил, Килберг проверил. Все
было в порядке.
Килберг слетал в Вашингтон и вернулся. Поездка прошла гладко. Но когда два дня
спустя он появился на работе, все, увидев его, радостно заржали. Д'Антона
веселился больше всех. "Что это вас всех так развеселило?" - спросил Килберг.
"Как слетал?" - поинтересовался в ответ Д'Антона. "Отлично". "Что значит
отлично?" - настаивал Д'Антона.
И тут сразу несколько человек сообразили, что произошло. В тот день, когда
Килберг улетал в Вашингтон, Д'Антона обнаружил чемоданчик с чьей-то одеждой. На
чемоданчике красовался большой золотой вензель в виде буквы "К". "К" относится к
Килбергу, верно ведь? Неверно.
Это был чей-то чемоданчик, но не Килберга. "Тогда чье это?" - спросил маклер,
вытаскивая из-под стола пакет с одеждой. "Ты же видишь, все думают", - отозвался
Килберг. А они при этом представляли себе, что разыграли не какого-нибудь
клерка, а важного человека. Они вспомнили про Кауфмана (Генри), про Киммеля
(Ли), а потерявши от паники голову, даже про Коатса (Крейга, руководителя
торговли правительственными облигациями). Затем раздался одновременный вздох
раскаяния: "О черт! Что же мы наделали?"
Что ж, в той ситуации это был совсем не праздный вопрос. Тот, кого оставили без
вещей, стал владельцем влажных косметических салфеток, и когда вечером он
обнаружил, что может переодеться к ужину только в эти салфетки, то, конечно же,
взбесился. Поскольку розыгрыш был предназначен только для внутреннего
потребления отделом закладных и ни одно "К" из этого отдела к делу не подходило,
разве не было бы разумнее просто избавиться от этих тряпок? Все согласились. Так
что один из маклеров запихал все тряпье в зеленый рюкзак, как поступают убийцы с
трупом, и выбросил его в кучу строительного мусора через улицу от здания Salomon
- как раз перед входом в Теннисный клуб. Маклеры дали клятву, как Том Сойер и
Гек Финн, ни одной живой душе не рассказывать об этой скандальной истории. "И до
сих пор, - утверждает Килберг, - никто не знает, чей это был костюм".
В общем, отдел жил скорее по законам студенческого братства, чем как
подразделение крупной корпорации. По крайней мере часть ответственности за такой
инфантилизм поведения лежала на боссе. Он не был одним из мальчишек, он был
заводилой. Раньери мало было просто выигрывать - нужно было делать это стильно.
На его рабочем столе на пике для накаливания отработанной корреспонденции
болтались оранжевые трусы морского пехотинца. Делать больше денег, чем вся
остальная фирма, было здорово, но, когда ты делал больше денег, чем вся
остальная фирма и при этом половину дня оттягивался, разыгрывая своих
подчиненных и пыхтя неимоверно толстой сигарой, это был чистый восторг.
Маклер вспоминает, как Раньери вываливается из своего кабинета в общий зал,
чтобы поговорить с одним из своих молодых маклеров, Эндрю Фривалдом. "Он
улыбался во весь рот. Он встал совсем рядом с Энди и расспрашивал о каких-то
деталях сделки. Энди расписывал, как он надеется продать облигации в Японии и
Лондоне, а Леви кивал в знак согласия и как-то загадочно улыбался. Энди еще чтото
сказал, а Леви по-прежнему стоял рядом и улыбался. Тут Энди заметил шутку:
Леви держал большую зипповскую зажигалку прямо у него под яйцами. Брюки уже
начали дымиться. Энди подпрыгнул чуть не до потолка".
Другой Энди, Энди Стоун, вспоминает, как Раньери вылил в карманы его куртки
бутылку ликера "Irish Cream". Когда тот возмутился и заявил, что это его любимая
куртка, Раньери извлек из кармана четыре мятые стодолларовые бумажки и сказал,
протягивая их: "Не хнычь, купишь другую". Импульсивность Раньери была того рода,
который крайне редко изучают в бизнес-школах в ходе анализа процессов принятия
управленческих решений. Мария Санчес вспоминает, как в первый день ее работы в
отделе финансирования операций с закладными ей организовали обход фирмы и она
встретила в холле Раньери. "Я понятия не имела, кто он такой, - рассказывает
она. - Переваливаясь, как пингвин, он шел по холлу, размахивая одним из своих
мечей - в офисе он держал целую коллекцию. Подойдя к человеку, который был моим
гидом в тот день, он, наставив на меня меч, громко спросил: "А это кто такая?"
Нас представили друг другу, и он спросил: "Вы итальянка?" Я ответила, нет,
кубинка. На мне была блузка и такой бант, концы которого спускались вниз, как
галстук. Леви вытащил из кармана ножницы и, широко улыбаясь, отрезал их. При
этом он заявил, что не любит, когда женщины носят галстуки. Потом достал из
бумажника стольник, протянул мне и посоветовал купить новую рубашку. Я подумала:
"Господи Исусе, куда ж я попала?""
В конце концов Джон Гутфренд заставил Раньери перемениться. Гутфренд и сам был
не против маленьких шалостей, но при этом он был руководителем крупной
корпорации. Его вице-председатель начинал уж слишком смахивать на председателя
каких-то шутов гороховых. Чтобы передать фирму Леви, тот должен был хотя бы
выглядеть соответственно. "Помню, как-то появился Леви и швырнул Лиз [Абраме,
его секретарша] свою карточку American Express со словами: "Сходи в "Brooks
Brothers" и купи мне весь гардероб, Джон велел, чтобы я одевался иначе"", -
вспоминает Энди Стоун.
Заботы Гутфренда не ограничивались одеждой. "Гутфренд следил, чтобы Леви не
толстел, - рассказывает другой маклер. - Помню, как-то, когда нам принесли
пиццу, вдруг пришел Гутфренд. И Леви не ел, пока тот не ушел. Все знали, какую
именно пиццу облюбовал Леви. У него было на лице такое выражение: только тронь
эту пиццу - и считай себя покойником".
Леви вспоминает о своем преображении несколько иначе. Однажды его жена Пегги и
Лиз Абраме "хитростью затащили" его в универмаг Барни. "Я согласился купить один
новый костюм, - рассказывает он. - Мы бродили по магазину, и малый, который
помогал нам покупать, спрашивал, что я думаю о том или ином костюме. Я всякий
раз отвечал, что да, прекрасный костюм, и этот малый снимал его с вешалки. Лиззи
сказала ему, что я намерен купить все, что мне придется по душе, но я-то об этом
ничего не знал. Когда мы обошли весь магазин, я таким манером навыбирал девять
костюмов. Осталось то, что я больше всего ненавижу, - примерять все это траханое
тряпье. Ну, а пока я всем этим занимаюсь, Лиззи берет мою кредитную карточку и
говорит, что пойдет все оплатит. Возвращается она с тремя чеками. Я спрашиваю:
"Это еще что такое?" Она купила девять костюмов, пятнадцать галстуков и двадцать
четыре рубашки с монограммами и еще кучу этих штучек (тычет пальцем в платочек в
нагрудном кармане). Они меня провели".
Но не совсем. Он нашел способ оставить в дураках тех, кто взялся за его внешний
вид. Большинство его новых костюмов были с жилетками, которые по законам какойто
волшебной справедливости немедленно после этих его покупок вышли из моды. В
любом случае Раньери никогда по-настоящему не надевал свою новую одежду. "Каждое
утро он появлялся с жилеткой на одном плече, а галстук висел на другом". И не
было таких сил, чтобы принудить Раньери разрушить свой образ человека от сохи,
которым он покорял клиентов. Новая одежда играла роль выгодного контрастного
фона для его старого имиджа.
Джефф Кронталь вспоминает, как он обедал в компании Раньери и клиента Salomon
Brothers, когда Раньери умудрился залить супом свой новый узкий галстук и
рубашку. "Он расстроился и страшно ругался. Он говорил, что, если б ему оставили
привычные широкие галстуки, рубашка не пострадала бы". Нужно было ехать к
клиенту на Аляску, и ему сказали, что в марте там еще очень холодно и следует
взять пальто. Пальто у Раньери, который ходил всегда только в куртках или
пиджаках, не было, так что он дал Лиз Абраме свою кредитку, и она купила ему в
"Brooks Brothers" отличное пальто модели "честерфилд" (двубортное, с потаенными
пуговицами и бархатным воротником) за восемьсот долларов. Раньери и отправился
на Аляску, облаченный не только в довольно новый костюм, но и в очень стильное
дорогое пальто. Где-то между 41-м этажом и Аляской он умудрился потерять
ботинки. Чтобы не ходить босиком, он в дьюти-фри купил обувь и явился к клиенту
в пальто за восемьсот долларов и ярко-оранжевых пластиковых сапогах-дутиках с
претолстой подошвой. Это было грандиозное представление, может быть лучшее,
какое когда-либо давала Уолл-стрит.
Никто не знает, почему два примерно равных человека с одинаковой торговой
позицией могут прийти к тому, что у одного 20 миллионов долларов дохода, а
другой эти же 20 миллионов теряет. Джон Мериуэзер, чемпион игры в покер лжецов,
достиг почти совершенства в угадывании торговых талантов, но даже он порой
ошибался. Как-то Джон принял на работу человека, который впадал в панику всякий
раз, когда начинал терять деньги. Обнаружив как-то, что он в очередной раз в
заднице, он сломался. "Они меня достанут, они меня достанут", - кричал он не
переставая, пока кто-то не вытолкал его с торгового этажа.
Не всегда удается сразу понять, что человек создан для проигрышей, но талант
угадывается сразу. У Хью Рубина был талант. Единственный из всех, он обладал
врожденным инстинктом торговца. Леви Раньери считал Рубина "самым природно
талантливым маклером, какого я когда-либо видел". Другие маклеры полагали, что в
этом деле он ближе всего к самому Раньери. Говорят, как-то "Леви предсказал, что
рынок пойдет вверх, и купил облигаций на сто миллионов долларов, а рынок начал
падать. Тогда Леви купил облигаций еще на два миллиарда, и после этого рынок,
естественно, начал расти. Когда удалось запустить подъем рынка, Леви обернулся к
соседу и сказал: "Видишь, я же говорил тебе, что он собирается в рост". В Хью
было что-то похожее".
Рубин, выпускник Гарвардской бизнес-школы, присоединился к Salomon Brothers
осенью 1982 года. Всех, включая и Раньери, интересовало, сколько лет Рубин
провел в Лас-Вегасе за столом для игры в очко, запоминая и считая карты, в
попытке узнать шансы на выигрыш. Считающий карты выпускник Гарварда был
редкостью, синтезом старого подхода Salomon и нового образования.
В 1977 году инженер-химик Рубин вышел из стен колледжа Лафайет и начал работать
на нефтеперегонном заводе компании Exxon в Линдене, штат Нью-Джерси. Он
зарабатывал 17,5 тысячи долларов в год, что в то время казалось ему приличными
деньгами. "Через полгода мне стало скучно, - рассказывает он. - Через полтора
года я затосковал". Что делает затосковавший инженер-химик, живущий в Линдене,
штат Нью-Джерси? Смотрит телевизор и пьет пиво. Как-то вечером, прыгая с одного
канала на другой. Рубин и его приятель по колледжу набрели на передачу "60
минут", в которой рассказывали о человеке, зарабатывавшем игрой в очко. "Черт,
если он с этим справляется, это, поди, не трудно?" - задумался Рубин. Он
проштудировал три книги по карточным играм и перебрался в Лас-Вегас. За два года
жизни в Лас-Вегасе он превратил три тысячи долларов в восемьдесят тысяч. "Трудно
было не найти систему игры, а сделать так, чтобы тебя не выбросили из казино", -
рассказывает Рубин. К тому времени, когда он покинул Лас-Вегас, в каждом казино
города были его фотографии; чтобы проскользнуть мимо охраны, ему приходилось
маскироваться. Когда ему наскучило считать карты, он отправился учиться в
Гарвард. О том, что на свете существует торговля облигациями, ему рассказал
приятель, обладавший более широким кругозором. Рубин немедленно понял, что это и
есть его жизненное призвание.
Рубин обнаружил, что игра с досрочным погашением, в которой он участвовал в ходе
торговли дисконтированными ипотечными облигациями, очень похожа на счет карт при
игре в очко. "В казино игра в очко - единственная с не-независимыми исходами.
То, что было в игре прежде, влияет на исходы будущих партий. Бывают ситуации,
когда у тебя действительно есть статистическое преимущество, и вот именно тогда
и следует делать крупные ставки", - объясняет он. В Salomon у него было
серьезное преимущество - полная информация о прошлом поведении домовладельцев.
Что еще важнее, атмосфера на торговом этаже Salomon Brothers напоминала ему
казино в Лас-Вегасе. Ты рассчитываешь риски и делаешь ставки, а вокруг жуткая
суета. Чтобы за столом для игры в очко под взглядом крупье изображать рассеянное
безразличие, запоминая при этом каждую вышедшую из игры карту. Рубин заводил
болтовню с соседями и пил джин с тоником. На торговом этаже приходилось
заниматься облигациями, отвлекаясь на запросы шестерых продавцов, участвуя по
утрам в поедании чизбургеров и наблюдая за тем, как Раньери поджаривает на
пламени зажигалки яйца коллеги.
В 1983 году, в первый год работы. Рубин сделал 23 миллиона долларов. Рубин
впервые задал несколько вопросов, верный ответ на которые принес фирме сотни
миллионов долларов. Так кто в действительности сделал эти деньги - Рубин или
фирма? Хью считал, что это он, Хью Рубин, сделал эти деньги, а потому
заслуживает куда более солидного вознаграждения. По мнению Джона Гутфренда,
главной в этом деле была фирма. Это она создала Рубину все возможности играть и
выигрывать. Естественно, что значение имела только точка зрения Гутфренда.
Первые два года работы Рубин, как все новички, получал плату в рамках
установленного коридора. В первый год это составило 90 тысяч долларов - максимум
того, что было положено работающему первый год. В 1984 году, на второй год.
Рубин наторговал 30 миллионов долларов. Ему заплатили 175 тысяч долларов -
максимум того, что было положено на втором году. Он вспоминает, что "в Гарварде
было железное правило: действительно классные студенты в течение трех лет после
выпуска получают до ста тысяч долларов". Железные правила больше не работали. В
начале 1985 года он оставил Salomon Brothers и перешел в Merrill Lynch с
гарантированными условиями: на первые три года не менее одного миллиона долларов
в год плюс процент от добытой им торговой прибыли.
Кто может его обвинить? Уж никак не такие же, как он, маклеры. Они его понимали.
Ты готовишь маклера, чтобы он умел использовать слабости других, чтобы он
выжимал из рынка все до последнего цента в пользу фирмы, и не следует от него
ждать, что при раздаче премий он будет спокойно сидеть и урчать, как кот в
ожидании миски молока. В конце каждого года люди с торгового этажа Salomon
Brothers забрасывали на несколько недель все свои дела и занимались только
собственной карьерой. Что они мне платят? Что мне обещают на будущее? Сколько я
смогу получить в другой фирме? Была даже игра, сильно смахивающая на покер
лжецов, в которой маклеры играли против фирмы. Вольф Нэдулман называл ее "Как,
получая 350 тысяч долларов, делать вид, что ты этим недоволен". (Кстати, я был
очень хорош в этой игре. Просто невероятно.) Игра заключалась в том, чтобы
довести до сведения фирмы, что, может быть, всего лишь может быть, в этом году
тебя удовлетворят 350 тысяч долларов. Но если в следующем году тебе не будут
платить как следует, ты уйдешь. Ты мог блефовать. А мог действовать и всерьез.
Хотя Джон Гутфренд и сам был в прошлом маклером, он не чувствовал
противоречивости системы оплаты. Невиданные прибыли, получаемые на рынке
закладных, создали в ней сильнейшие напряжения. Идеи Гутфренда в области оплаты
сложились в дни, когда фирма представляла собой товарищество. Тогда на
лояльность маклеров можно было рассчитывать с полным основанием. В товариществе
маклер должен оставлять в общей кассе фирмы значительную часть своей прибыли.
Если он покидал ее, он лишался права на свою долю.
Эта система кончилась, когда в 1981 году Гутфренд продал фирму компании Phillips
Brothers. Теперь зеленая (с точки зрения Гутфренда) молодежь, только что после
учебных курсов, получала на рынке закладных прибыль в десятки миллионов долларов
и требовала своей доли. У Гутфренда и в мыслях не было платить кому бы то ни
было "долю". Он твердо держался убеждения, что Х достаточно, и эта идея
укоренилась и закоснела в эпоху, когда платить миллион баксов маклеру, который
только второй год как на торговой площадке, считалось немыслимым и непристойным.
Да и в любом случае прибыль в 25 миллионов долларов - это заслуга Salomon
Brothers, а не Хью Рубина.
Гутфренд открыто критиковал чрезмерную алчность молодого поколения. В 1985 году
он, величественно взмахнув рукой в сторону торговой площадки, заявил репортеру
"Business Week": "Я не знаю, что происходит в головах этих юных искателей".
Маклеры замечали его лицемерие и были обижены на него. Гутфренду легко было
говорить, что деньги ничего не значат. Себе он платил столько, сколько не
получал ни один генеральный директор на Уолл-стрит. И он уже был богат. Он
получил 40 миллионов долларов от продажи фирмы компании Phillips Brothers. После
изъятия прибыли в результате продажи у него, так же как и у всех старых
партнеров фирмы, изменилось к ней отношение. Она перестала быть для них
инструментом накопления богатства, а стала инструментом власти и престижа,
игровым полем, на котором можно было вполне безопасно козырять своей крутостью.
Гутфренд в особенности упивался ростом своего поля. Он любил напоминать, что
Salomon является крупнейшим в мире инвестиционным банком с капиталом 3 миллиарда
долларов. Он получал неприкрытое удовольствие от мысли, что управляет
"глобальным" инвестиционным банком. Открыты и стремительно расширяются отделения
в Лондоне, Токио, Франкфурте и Цюрихе. Фирма, на которую в 1982 году работали 2
тысячи человек, в 1987 году имела 6 тысяч служащих.
Можно подумать, что все это было отражением здорового стремления сохранить
конкурентоспособность. Но многие маклеры по закладным утверждают, что весь этот
рост ради роста имел целью только престиж самого Джона Гутфренда. Он часто
говорил о том, что каждый вечер на счетах Salomon Brothers остаются ночевать
ценные бумаги на сумму 80 миллиардов долларов. Немедленно после этого он
вспоминал, что по величине активов Salomon Brothers является "крупнейшим
коммерческим банком мира" и "одной из сорока крупнейших стран мира". Как заметил
в ответ один маклер по закладным (еврей), "брось, Джон, ты говоришь не о
Голландии, а всего лишь о горстке торгующих в кредит евреев".
Идея, что он стоит во главе всего лишь горстки торгующих в кредит евреев, была
Гутфренду столь же чужда, как и Голландия. Фирма Salomon Brothers, которой он
руководил, была чем-то большим. В таком случае, по законам ассоциации, и сам
Гутфренд становился чем-то большим и более значимым. Хью Рубин, с другой
стороны, был всего лишь мелкой сошкой. Его можно было заменить другим
выпускником учебных курсов. Маклеры не одобряли систему Гутфренда. Это был
плохой бизнес. Привлекало то, что если остаться в Salomon и если фирма и впредь
будет процветать, то можно надеяться, что когда-нибудь ты будешь вознагражден за
прошлые достижения. Но если фирма перестанет быть прибыльной, лучшие годы
маклеров останутся потраченными впустую.
Итак, в марте 1985 года Хью Рубин получил в Merrill Lynch контракт на 3 миллиона
долларов и стал легендой. Рассказы о том, как он обошелся с фирмой, были
известны и в нашем классе, и его имя возникало в разговорах людей, никогда его
не встречавших. "Слыхал, сколько Хью Рубин получает в Merrill?" Вопрос был чисто
риторический, потому что эту историю знал каждый. Легенда о Хью Рубине начала
привлекать в отдел закладных людей, которые заранее планировали уйти оттуда, как
только они где угодно добудут контракт на 3 миллиона долларов. Возникло
совершенно новое отношение к работе в Salomon Brothers: добиться и бежать.
Именно благодаря этому фирма Salomon Brothers и прежде всего ее отдел закладных
превратились в источник кадров для всех остальных уолл-стритов-ских фирм.
Постоянно растущее число маклеров из отделов правительственных, корпоративных и
ипотечных облигаций срывались с мест, и дошло до того, что один старший продавец
корпоративных облигаций пожаловался, что подумывает о переходе в Merrill Lynch,
потому что у него там намного больше знакомых. Крепче всего это ударило по
отделу закладных. С точки зрения других фирм маклеры по закладным из Salomon
Brothers обходились дешево, сколько бы им ни пришлось платить. Они обеспечивали
вход на невероятно богатый рынок, на котором без них никто не умел работать.
Поэтому дезертирам зачастую платили намного больше, чем они когда-либо
рассчитывали.
С Роном Дипаскуале все это дошло до абсурда. По словам одного маклера,
Дипаскуале был "маклером третьего разлива". На торговую площадку он пришел из
канцелярии и имел совсем небольшой опыт, когда его позвали в Merrill Lynch и
предложили на два года гарантированный миллион долларов в год. Он должен был
возглавить их отдел торговли ипотечными облигациями (в этом смысле он оказался
предшественником Рубина). Через пару лет Дипаскуале действительно превратился в
достойного маклера, но в то время он не умел почти что ничего. Свою ошибку в
Merrill Lynch поняли примерно через неделю, но было поздно. Контракт уже был
подписан, и Дипаскуале просидел у них два года в канцелярии, а когда контракт
истек, он под бурные аплодисменты вернулся в Salomon. Ура герою-победителю! Мало
кому из маклеров, покинувших корабль, предлагали вернуться обратно, но для
Дипаскуале сделали
...Закладка в соц.сетях
