Жанр: Драма
Деревенский детектив 1-9.
...есекая деревья, лохматая шапка, похрустывал снег под
лыжами, луна пряталась за укромный край тучи, отороченный золотой каемкой.
- Казбек больше не лаял. Михайла и говорит: "Не должно быть, чтобы Степан!"
Неизвестный человек уходил в сторону деревни; в последний раз мелькнула шапка,
похожая на шапку Степана Мурзина, притих шарк лыж. Потом луна упряталась за
тучи, мраком дохнул овраг.
- Мы правой лыжней пошли... - заканчивая, сказал Бочинин. - Другого пути у нас не
было.
С лица Анискина исчезло выражение суровой замкнутости, в его молчании больше не
было враждебности, и все это объяснялось тем, что участковый за то время, пока
Бочинин рассказывал, забыл о том, что Качушин зорко следит за ним. Анискин уже
расстегнул все пуговицы на воротнике рубахи, стоял возле окна расслабленно, с
тихим домашним лицом, на котором легко читалось: "Хоть я это все знаю, но все
равно интересно послушать!" Забыв о необходимости отчуждаться от Качушина,
участковый был самим собой, и следователь уже спокойно, без удивления и
колебаний подумал: "Он знает!"
- А теперь я важное скажу, - негромко проговорил Бочинин. - Тот человек ушел в
сторону леспромхозских. Если бы он шел в деревню, лыжня бы с нашей обязательно
пересеклась. - Он вдруг коротко и зорко глянул в лицо Анискину. - Мы ведь на
левый край деревни выходили.
- Знаю! С правого края вы меня боялись.
И произошло неожиданное: Анискин длинно и тоскливо прицыкнул пустым зубом.
Выражение застарелой боли и глухой тоски появилось на лице участкового. Все еще
стоя у окна, он прижался лбом к стеклу, ссутулился одиноко, и спина у него
сделалась жалкая.
- Я и на правом конце деревни не был! - с тоской сказал Анискин. - Вот какая
история, Ванюшка!
Во второй раз ощущение нереальности, фантастичности происходящего охватило
следователя: призрачной, несуществующей показались комната с русской печкой,
несуществующей река, как бы текущая снежной лентой мимо окон, выдуманный
участковый уполномоченный, который браконьера, подозреваемого в убийстве,
называет уменьшительным именем. Реальным было только одно - тоска, от которой
сутулилась спина Анискина.
Долго-долго участковый стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу, затем вздохнул и
сказал:
- Метель-то началась! Теперь не то что убежать из деревни, на тракторе не
пробьешься. Какая там подписка о невыезде!...
Ветер грозно выл за стенами дома; уже не было видно ни баньки, ни осокоря, да и
река затягивалась пеленой - это мчались по насту простынные полосы снега. Метель
началась, как всегда, неожиданно, собралась в одно мгновение и бушевала уже так,
словно занималась привычным давнишним делом. Неплотно прибитые доски на крыше
погуживали, постукивали.
Шаги Ивана Бочинина давно затихли на крыльце, перестала раскачиваться
электрическая лампочка на длинном шнуре, которую он, уходя, задел плечом, а
следователь и участковый все еще молчали. Качушин присел на край стола,
покачивая ногой, ждал, когда Анискин заговорит. Наконец участковый поднял
голову.
- Иван Бочинин - сродный брат Степана Мурзина, - сказал он. - Так что он Степшу,
конечно, не убивал! Они шибко дружные были. И воевали в одном полку. Ванюшка
командовал разведкой, а Степша - саперами.
Сделав паузу, Анискин прислушался: сенная дверь скрипела, открываясь.
- Вот и Михайла Колотовкин! - с внезапной улыбкой сказал Анискин. - Смешной
мужик, скажу я тебе...
Веселые шаги прогремели по мерзлым доскам крыльца, загремев, распахнулась дверь,
перевалился через порог грудастый клуб морозного пара, и в комнате возник
мужчина в длинном теплом пальто, с неожиданно маленькой шапкой на маленькой
голове. Беззвучно хохоча, он оглядел кабинет крохотными глазками, тоненьким
голосом пропищал:
- Начальству привет от новых щиблет!
Затем мужчина в длинном дорогом пальто быстрым, торжественным шагом приблизился
к Качушину, резко протянул ему руку:
- Болезня-грызь нам портит жизнь. Ни есть, ни пить, ни баб любить.
Круто повернувшись, он тем же манером подскочил к Анискину, пожал руку, затем,
картинно остановившись посередине комнаты, стал бережно снимать дорогое пальто.
Высоко приподняв, он пронес пальто до дверей, повесил на деревянный штырь и
несколько секунд любовался им. Потом он повернулся на месте, как манекенщица,
поправил ярко-бордовый галстук на синей рубахе и вольно сел на табуретку.
- На ногах стоять, стопки не видать! - пропищал он. - Полна посуда - живем
покуда!
Маленькой была голова Колотовкина, крохотным личико, но посередь его торчал
надутый, огромный, как бы резиновый нос, отливающий всеми цветами радуги. Мало
того, на кончике носа сидела бархатная бородавка.
- Пришел на допрос, задавайте вопрос! - сказал Михаил Колотовкин и самодовольно
засмеялся. Резиновый нос перекосился, вздернутые ноздри расширились. Колотовкин
громко, пискливо чихнул. - За лосем ходил - нос простудил.
Все это - приход, раздевание, разговор в рифму - заняло не больше минуты, так
как быстрым, энергичным человеком был Михаил Колотовкин. Усевшись, он
благожелательно посмотрел на следователя, подмигнул ему и общительно сказал:
- Я, конечно, ни в чем не виноватый, но признаюсь... Ванька говорил, тут каки-то
бумажки надо подписывать, так я согласный. Вот хоть нарочно проверь, товарищ
милицейский: любую бумажку подпишу!
Замечательный колотовкинский нос зашевелился, раздулся, глаза сделались совсем
крохотными, и Качушин негромко засмеялся: так смешон был Колотовкин, что
следователь не мог удержаться. Смеясь, он покосился на участкового и увидел, что
Анискин тоже похохатывает. Очень весело стало в милицейской комнате, и Михаил
Колотовкин обрадовался; вскочил, размахивая руками, возбужденно продолжил:
- Я такой! Я шутник! Ну, давай бумагу, я ее с ходу подпишу. Ванька вот никаки
бумаги не подписывает, а я обратный. Я всяку бумажку подпишу.
Колотовкин восторженно, дружески подмигнул следователю, попятился, шмякнулся на
табуретку и немного тише сказал:
- Я любую бумажку, гражданин милицейский следователь, подпишу, только про
смертоубийство я говорить несогласный. Степшу леспромхозовские убили, а мне своя
жизнь дороже. Вы заарестуете убивца, а у него дружки остались... Кто, что, почему?
Михайла Колотовкин? А ну, подавай сюда Михайлу! Тырк-пырк, и я, мертвый, скучаю.
Колотовкин вихлялся, припрыгивал на табуретке, радостно похлопывал себя руками
по бокам, но сам зорко следил за Качушиным, стерег каждое его движение.
- Так что я про смертоубийство говорить не буду, а вот про лося - хоть пять
пудов! - Он на секунду погасил улыбку. - Я этих лосей бил, бью и буду бить!
Конечно, мы лицензии не имеем! Вот наша лицензия...
Плавно, волнообразно изогнувшись, Колотовкин медленно поднялся. Он так длинно
вытянул левую руку, словно в ней лежало ружье, правой рукой взялся за
несуществующую спусковую скобу, щекой приложился к невидимой ложе. Колотовкин
замер, и Качушину показалось, что рядом с электрической лампочкой блестит мушка
ружья, холодно посверкивают сдвоенные стволы. Потом щелкнул курок: это
Колотовкин произвел языком металлический звук.
- Вот наша лицензия!
Страшным сделалось лицо Колотовкина. Каждую клеточку загорелой кожи пропитывала
ненависть, похолодели глаза, обескровились губы, отчего-то уменьшился клоунский
нос, и уж ни одной смешной черточки не осталось в облике Колотовкина. Весь он
был ненависть, весь был приложен к несуществующему ружью, и казалось, что
комната тоже пропитывается ненавистью. Бродили в углах опасные тени, таилась за
печкой шуршащая тараканья темнота, холодом и сыростью дышал щелястый пол.
- Мы не городские, мы лицензий не имеем! - шепотом повторил Колотовкин. - Мы
народ деревенский! Любую бумагу подписать - это мы можем, а вот показания на
леспромхозовских давать - это дело не наше! Так что говорить про смертоубийство
я отказываюсь. - Он неожиданно улыбнулся. - Деревенские всегда в дураках
остаются, когда с городскими связываются. Хоть режь меня, товарищ милицейский, я
ни словечка не скажу. А бумагу давай, бумагу я подпишу...
5
Дочь участкового Зинаида любила свою комнату, одиночество, тишину, ей было
хорошо оттого, что уютно светила настольная лампа, приглушенно посвистывал ветер
за окнами, по кухне тихонечко ходила мама.
Вечером ей стало легче, и она встала с постели. На столе лежала раскрытая книга,
в глаза попадалась все одна и та же строчка: "...Вечером пришел пароход из
Феодосии..." В словах чувствовалась грусть, вечернее настроение, сладкая тоска по
несбыточному. Чеховская "Дама с собачкой" вообще была печальна до слез; в ней не
было того, что казалось важным раньше, когда рассказ читала по школьной
программе. Это тоже было удивительным: Зинаида знакомые книги теперь читала как
незнакомые. "Вечером пришел пароход из Феодосии..." Зинаида видела этот пароход
так ярко, словно он вышел из-за обского яра...
Все эти последние дни Зина чувствовала себя помудревшей, взрослой; она не
стыдилась того, что произошло с ней в Томске, а, наоборот, думала о случившемся
как о своей первой победе в новой, взрослой жизни. "Если я нашла силы понять
собственные недостатки, - думала она, - то все будет хорошо!" Она вспоминала о
прошлом спокойно...
Солнечным днем Зина приехала в Томск, разыскала общежитие, и, когда комендант
привел Зинаиду в комнату абитуриентов, в ней было пусто, как на вокзале, когда
только что ушел поезд. Но пока Зина умывалась, застилала постель и разбирала
чемодан, начали собираться девушки.
Зина сидела на койке, чего-то ждала; она очень обрадовалась приходу девушки,
койка которой стояла рядом. Соседка оказалась высокой, шумноватой и насмешливой
девчонкой. Она сообщила, что все они только что с консультации по химии.
Консультировал их известный в стране профессор, и если именно он будет принимать
экзамен - это важно. Почему важно, Зина не поняла, а соседка - ее звали Валя -
уже рассказывала какие-то смешные истории.
Потом, понизив голос, Валя рассказывала о девочках из их комнаты. Вон те двое,
что пьют чай и едят колбасу, москвички, а вон та, что в очках и с толстыми
косами, из Туапсе; рядом с ней - та, что хохочет, - медсестра из Колпашева.
Самая интересная девчонка, которая обязательно поступит в институт, сидит у окна
с книгой.
- Она готовилась, - шепнула Валя, - по вузовским учебникам...
Минут через десять в комнате снова сделалось тихо, точно все ее покинули: все
девушки уткнулись в книги, а Валя накрылась одеялом с головой и мгновенно
уснула, сказав перед этим, что она встает в четыре утра и уходит зубрить на
лавочку в городском сквере.
Зинаида вышла из общежития. Город шумел, светился, двигался. Она села на
скамейку под тополями, прижалась спиной к теплому дереву и почувствовала, что
дерево мелко вздрагивает - оттого, что шли по асфальту машины, а недалеко от
общежития погуживал завод. Воздух был теплый, густой, насыщенный незнакомыми
запахами. Зина закрыла глаза, тесно прижалась спиной к дереву и так сидела
долго-долго, пока не устало тело. Она думала о том, что ей будет очень трудно на
экзаменах, хотя все лето она занималась и в аттестате у нее было всего три
четверки.
Следующий день ушел на оформление документов, на библиотеку, а вечером Зина
вместе со всеми пошла на консультацию. Валя провела ее по длинным и шумным
коридорам института, где висели таблички с названием кафедр, где у стен стояли
абитуриенты с книгами в руках, и подвела к высокой белой двери, ведущей в
громадную комнату, в которой на скамьях, построенных амфитеатром, сидели молодые
люди - будущие педиатры, стоматологи, терапевты, фармакологи. Внизу, как на
арене цирка, стоял сухонький человек в белом халате.
Зинаида робко шла по ступенькам. Внизу все места были заняты, и они устроились
наверху. Соседи, двое парней, подвинулись, чтобы девушки сели, и один из них
внимательно и спокойно оглядел Зину с ног до головы. Это был не первый взгляд из
тех, что смущали Зину. На ней были славный летний костюмчик, хорошие туфли,
волосы были пострижены модно, но она не чувствовала уверенности в себе,
двигалась и говорила робко, а когда садилась, то руки держала на коленях - юбка
казалась короткой. В школе Зина считалась умной девушкой, много читала, и теперь
она понимала, что с ней происходит: просто она чувствовала себя провинциалкой.
Валя была такой же: она приехала на экзамены из деревни, - но у нее был легкий
характер, избыток веселья.
Консультация началась с лекции. Сухонький человек в белом халате - почему в
халате, непонятно, - говорил весело и звонко, почти не глядя на доску, писал
красивыми буквами и цифрами физические формулы и, так как лекция была обзорной,
за два часа изложил весь ученический курс электричества. Когда он кончил, Зина
ощутила радость: она понимала все, о чем говорил лектор. Потом абитуриенты
задавали вопросы. Все больше пустяковые. Ее занимало другое: поведение соседей.
Ее сосед всю лекцию читал книгу, а когда пришла пора задавать вопросы, отложил
книгу в сторону, покосился на Зину и шепнул:
- Надо задать профессору умный вопрос. Вы приготовили? Нет! Как же он запомнит
вас?...
Зинаида видела, какое у него умное лицо, какие хорошие глаза. Он слушал вопросы
абитуриентов, посмеивался, его нервные пальцы, лежащие на подлокотниках,
беспрестанно двигались. Послушав некоторое время, он снова уткнулся в книгу, и
Зина прочла заглавие "Записки врача". Осмелев, она вдруг шепнула соседу:
- А как же электричество?
- Плевать на электричество! - ответил он. - Когда дочитаю Вересаева, я пошлю к
черту медицинский институт!
Впоследствии этот небрежный, независимый и забавный парень оказался в числе
первых, зачисленных на лечебный факультет, но в день их знакомства он произнес
речь против медицины. После лекции они вместе выбрались из аудитории, пошли по
скверу. Парень - звали его Юрий Ванеев - поносил медицину. Когда он,
попрощавшись, ушел, Валя решительно сказала:
- Интересный малый! Из таких получаются хирурги.
За две недели, оставшиеся до экзаменов, Зина поняла, что из двадцати двух
абитуриентов, претендующих на одно студенческое место, по крайней мере десять
интереснее и образованнее ее. Среди них встречались такие, что свободно говорили
по-английски, порядочно знали латынь; были и такие, что слово "скальпель"
произносили с профессиональной привычностью. Зина понимала, что ей не хватало
общей культуры, широты, начитанности или того, чего было в избытке у Вали, -
самоуверенности. Зину стесняла не только ее короткая юбка, но и ее нарымский
говор, замедленная неуклюжесть, привычка к размеренности и простоте жизни. И
этот большой город казался ей чужим. Последние два года - девятый и десятый
классы - Зина училась в Колпашеве, но этот деревянный городок не поспевал за
стремительно изменяющейся жизнью. Да и сам Томск менялся так быстро, что
проспект Фрунзе она не узнавала, хотя год назад гуляла по нему с отцом, когда
они приезжали за покупками.
Вступительные экзамены Зина сдала ровно, но не блестяще. Проходной балл был
двадцать четыре, она получила его, но, когда в списке не нашла своей фамилии, не
удивилась: проходной балл получили многие. У Зины были здоровые нервы, трезвый
взгляд на жизнь, и она сказала Вале:
- Они правы!
Вернувшись домой, Зинаида три дня подряд устраивалась по-новому в своей комнате,
еще три дня просидела в клубной библиотеке, а потом вдруг все забросила: спала,
ела, читала да ходила в гости и на каждый новый фильм, который шел в деревенском
клубе. Все чаще в их доме появлялась молодая веселая преподавательница
математики Малыгина, забегал новый колхозный зоотехник, почти каждый день
приходил Женя Старков - студент политехнического института. Он приносил
обшарпанную гитару и хриплым голосом пел про то, что "всю ночь не наступало
утро".
Анискину не нравилась жизнь дочери. До него доносился лишь голос гитары да смех
Зинаидиных гостей, а остального отец не слышал: их разговоров о жизни. Отец не
понимал, что дочери нужно общение именно с такими людьми, как учительница
Малыгина, Женя Старков. И он с каждым днем все внимательнее приглядывался к
Зинаиде, ворчал, когда она надевала модные кофточки, сердился, когда она
просыпалась поздно.
До октября Зина с отцом поссорилась только раз; но уже в середине октября они
помирились: она начала работать учетчицей на молочном заводе.
Отец видел, что Зина много занимается, читает, и успокоился, хотя однажды
полушутливо сказал ей:
- Ты уж теперь беспременно должна во врачи выйти, чтобы оправдаться, почему на
такой пустячной работе состоишь!
В ответ она засмеялась:
- Папка, ты смешной!
Зина любила отца, он любил ее, единственную дочку, и тем неожиданнее было то,
что произошло после ноябрьских праздников. В середине октября Зина впервые
встретилась с техноруком лесопункта Степановым. Они быстро подружились: он
оказался тем человеком, который ей сейчас был нужен. Почти все свободное время
Степанов проводил с Зиной. Было уже холодно, шли дожди, и земля готовилась
принимать снег, но технорук каждый день приходил из тайги в милицейский дом и
сидел допоздна. Он подпевал Старкову, посмеивался над Малыгиной, которая любила
сидеть к нему боком, так как считала, что в профиль она интереснее, чем анфас,
исподлобья глядел на Зину. Зина чувствовала себя легко, свободно, говорила умно
и складно, когда в ее комнате сидел и помалкивал технорук Степанов.
В ноябре произошло неожиданное. Зина и Степанов сидели в комнате, разговаривали
о чем-то, когда в дверь постучали и на пороге появился отец и посмотрел на
Степанова милицейскими задумчивыми глазами.
- Зина, выйди-ка на час, - попросил отец.
Она вышла за отцом в горницу.
- Ты меня, конечно, извиняй, Зина, - трудно дыша, сказал отец, - но эту волынку
надо прикончить... Жениться он на тебе не женится, а жизнь испортит. Ты так
мыслишь, что это человек, а это второй Верютин! - Отцу не хватало воздуха, и он
вдруг жалобно проговорил: - Ты неужто того не видишь, что из города приехала
всему чужая? Ты ведь, Зина, у меня погибаешь!
Она почувствовала, что бледнеет: у отца глаза были полны слез. Кто такой
Верютин, Зина не знала, но незнакомую фамилию он произнес с отвращением. Она
схватила отца за руку, но он не остановился.
- Ты у меня погибнешь! - шепотом повторил отец. - Старков хулиганские песни
поет, Малыгина третий год замуж выйти не может, а этот Степанов...
Отец вдруг отстранил Зину, на прямых ногах, словно они сделались деревянными,
подошел к ее комнате и настежь открыл дверь. Хриплым, надсадным голосом он
сказал:
- Товарищ Степанов, а товарищ Степанов!...
...Что произошло дальше, вспоминать было стыдно. Степанов навсегда выходил из их
дома, и, когда захлопнулась сенная дверь, ее умный и добрый отец ссутулился и с
вялыми руками и вялой спиной ушел в кухню. А она, похолодев, неподвижно стояла
посреди тихой, вдруг потемневшей горницы. Под вечер у Зины поднялась
температура, противно кружилась голова. Видимо, сказалось напряжение последних
месяцев: бессонные ночи в дни экзаменов, неустроенность и непонятная ссора с
отцом.
...Зина медленно прошла по комнате, притронулась пальцами к столу, к корешкам
книг. За окнами воет ветер, шуршит снег, по кухне ходит мама. Отца дома нет, и
придет он поздней ночью, а то и вовсе не придет. Она думала о том, что в ее
жизни за последние месяцы произошло столько событий, сколько раньше не
происходило за длинные годы: окончание школы, знакомство с городом, неудача с
институтом, знакомство со Степановым.
Зина присела перед зеркалом. В зеркале она видела свое лицо: упрямый, как у
отца, подбородок, изогнутую линию лба, четкие губы. Она так сидела до тех пор,
пока в комнату не вошла мать. Увидев дочку одетой, причесанной, Глафира
обрадовалась, но, как обычно, свое чувство выразила сдержанно: улыбнулась
только.
- Ну, вот молодцом! - сказала она. - А у меня и ужин готов.
Они немного помолчали, спокойно глядя друг на друга, потом Глафира тем же тоном
сказала:
- Отец-то вторые сутки ничего не ест... У меня все сердце за него изболело! Ему
тяжелее, чем всем нам...
Метель бушевала. Снег завихряющимися полосами, вихорьками и пригоршнями бросался
в лицо; ветер не завывал, а дико, оглашенно вопил, разметывая сугробы, срывая
солому со стаек, перебирая деревянные крыши; ветер, упругий, как водяная струя,
замешенный на колючих снежинках, просачивался за воротник, в рукава, схватив,
остановив человека, прижимал к земле. Спрессованным воздухом, колючими
снежинками деревня была набита до отказа, но все равно казалось, что воздуха для
дыхания не хватает. Когда Качушин, прижатый ветром к забору, открывал рот,
воздух набивался за щеки, раздувал их, а в легкие не попадал.
Боком, одной рукой придерживая шапку, другой - полы надувающегося на спине
пальто, Качушин шел за участковым. Голову он втянул в плечи, так расположился в
пространстве, что снежинки за воротник не проникали, и в щелочку меж опущенным
козырьком шапки и шарфом видел, как в темноте покачивается широкая, круглая
спина Анискина.
Качушин догнал участкового, когда начали проступать во мраке неподвижные силуэты
людей, которые по-прежнему стояли и сидели на лавочке возле дома Степана
Мурзина. Люди поворачивались к участковому и следователю, шевелились, и с их
согбенных спин сваливались горбатые горушки снега. Жители деревни стояли и
сидели в траурном карауле неподвижно, молчаливо; очень редко раздавался
негромкий голос, вспыхивала спичка.
Качушин и участковый шли и шли: миновали клуб и школу, перебрались через сугробы
переулка, увязая по колено в снегу, двинулись улицей, параллельной главной, и
оказались в таком месте деревни, где не было ни одного светящегося окна, лежал
цельный, нетронутый снег. Потом перед ними возник забор, залепленный ошмотьями
снега. Неприступной бойницей высились ворота с двумя островерхими тумбами,
проступали в темноте створки, окованные железом, могучая щеколда, опущенная на
сварную поддержку.
- Собак у Митрия нет! - прокричал из мрака Анискин. - От жадности не держит.
Смутно видимый в темноте участковый, зазвенев металлом, открыл калитку,
пропустил в нее Качушина и вошел сам. Он закрыл калитку, и сразу стало тихо,
спокойно и светло, так как ни одна струйка ветра не проникала во двор
пальцевского дома, а из трех окон на чисто подметенный двор лился яркий
электрический свет.
Пальцевский двор походил на пчелиные соты. Виднелись бесчисленные сараюшки и
чуланчики, стаечки и амбарчики, лари и навесы; с трех сторон двора на
участкового и следователя глядели двери и замки. Двери были маленькие и большие,
длинные и короткие, продольные и поперечные, двойные и одинарные. Двери были и
такие, что поверх них лежал частый переплет железных решеток, имелись и такие,
что два замка были прикреплены на створке - вверху и внизу.
- Вот какое дело! - вздохнув, сказал участковый. - Вот какой человек Митрий
Пальцев! Весь народ обретается возле дома Степки Мурзина, а он дома.
Дмитрий Пальцев на самом деле был дома. В просторной, но низкой горнице с
неоштукатуренными стенами и грязноватой печкой, на широкой лавке, опоясывающей
почти всю горницу, сидел человек в майке и смятых брюках. В комнате было так
жарко натоплено, что голые плечи Пальцева и лицо блестели, как отлакированные. В
комнате густо пахло свежим хлебом и сухими травами, что пучками висели в углах.
Качушин никогда не видел такого человека, как Дмитрий Пальцев. И на самом деле,
странный, необычный человек сидел на широкой лавке в жаркой и низкой горнице.
Смотрели на участкового и следователя иконные глаза русской богородицы, стекала
из них на грудь тонкая нежность и хворь, нежные подрагивали губы. Но чудо чудное
начиналось ниже - немощную эту шею, ребячью эту голову подпирал могучий торс
борца. Неохватные ширились плечи, сами по себе, неизвестно почему и неизвестно
для чего вспыхивали и гасли на блестящем от пота теле мускулы; канцелярскими
тумбами стояли на полу ноги.
- Здорово бывали! - громко сказал участковый. - Давненько я у тебя не был,
Митрий!
- Давненько! - насмешливо ответил Пальцев. - Давненько!
Он сложил руки на груди, показал пальцем на два венских стула, расположенных
возле стола, продолжая ярко улыбаться иконными глазами, забросил ноги на широкую
лавку. Ему, видимо, так было удобнее сидеть, поглядывать на Анискина. Колени
Дмитрий Пальцев обхватил руками, прижал к груди, чтобы не двигались. Секунду он
молчал, потом неслышно захохотал.
- Хорошее дело кто-то произвел! - отчаянно весело сказал Пальцев. - Отняли вы
тайгу у человека. Обишки его лишили, вот и зачали вас стрелять...
Задвигались потные мускулы на плечах Дмитрия Пальцева, ненависть, тугая, как
ружейная пружина, обволакивала тело. Напряженный, каменный, сидел на лавке
Дмитрий Пальцев, страстно прижимая колени к груди, такими глазами смотрел на
участкового, что по спине Качушина прокатился озноб. На мгновение ему
показалось, что Пальцев вот-вот вскочит, крикнув, с хриплым придыханием бросится
на Анискина. Ощущение опасности было так сильно, что Качушин шагнул вперед,
торопливо повернулся к Анискину и поразился: участковый превесело улыбался.
- Ты на это внимания не держи, Игорь Валентинович! - сказал он. - У меня с
Митрием Пальцевым узелок еще в тридцатые годы завязался, так что ты не удивляйся
на такие слова. Я ведь так считаю, что вот Митрий Пальцев - последний
подкулачник в деревне...
Анискин склонил голову на плечо и вдруг посмотрел на Пальцева спокойными,
задумчивыми глазами. Несколько секунд он не отрывал от Пальцева глаз, затем
сказал:
- Давай-ка, Митрий, самогонный аппарат!
- Ой, да Федор Иваныч, ой, да что ты говоришь такое! - в то же мгновение
напевным голосом ответил Пальцев. - Да как ты можешь придумать такое, что у меня
самогонный аппарат, да как ты можешь говорить, что я власть обманываю, что
отнимаю у нее, у Советской власти, монополью на водочку-то. Да как ты можешь
такое говорить, да как тебе и в голову-то может прийти такое...
Напевая, Пальцев почти не делал пауз, слова лились с его красных губ, как
струйка воды из дырявого ведра, взгляд затума
...Закладка в соц.сетях
