Жанр: Драма
Деревенский детектив 1-9.
...редседатель. - Ну-ка,
скажи, Федор Иванович, ну-ка, скажи...
- Ты потому весело хохочешь, Кузьма Петрович, - ответил участковый, - что жизнь
у тебя легкая, лентяйская... Ты, Кузьма Петрович, так же мало работаешь, как
спорченная баба, Верка Косая... Вот почему.
- Правильно! - хохочущим голосом закричал Кузьма Петрович и вскочил с места, как
подброшенный. - Ох, и умный же ты человек, Федор Иванович...
Председателю сельсовета Кузьме Петровичу Коровину было двадцать шесть лет, на
его гимнастерке еще не выцвели следы ефрейторских погон - потому по щелястому
полу он забегал быстро, в углах поворачивался лихо, стучал железными подковками
сапог так громко, что не слышно было, как идет нудный дождь и стекают с крыши
ленивые потоки воды.
- Правильно! - еще громче повторил Кузьма Петрович. - Ох, и головастый ты
человек, дядя Анискин! Я и есть самый большой лентяй в деревне! Самый что ни на
есть большой! - захохотав, вскричал он. - Какую холеру мне делать, когда в
колхозе председатель Иван Иванович, парторг Сергей Тихонович, на маслозаводе -
директор Черкашин, кругом бригадиры да завфермы, агрономы да зоотехники,
бухгалтеры да счетоводы... - Загнув несколько пальцев на правой руке, Кузьма
Петрович вскинул вторую, но в суматохе про нее забыл и закричал еще яростнее: -
Говорил же я, зачем меня в председатели выбираете, когда я тракторист, а в армии
водил самоходку... Говорил же я народу, так нет!
Кузьма Петрович побежал по комнате, ослепленный раздражением, налетел на желтый
шкаф с пыльными папками, ударился об него локтем и, остановившись, захохотал.
- Стоит тут, холера, - пробормотал он, пиная шкаф сапогом, - ну всю дорогу об
него зашибаюсь... Не шкаф, а... ха-ха-ха... черт знает что... Чтоб ему сгинуть, ха-хаха...
Потирая ушибленный локоть, Кузьма Петрович вернулся к столу, сел на свою
председательскую табуретку и склонил голову так, как это делает всякий человек,
когда собирается задать веселый вопрос. На гладком лице председателя цвели
наивные глаза, пухлые губы затаенно пошевеливались.
- Дядя Анискин, а дядя Анискин, - спросил он, - вот ты скажи, как я могу людей в
браке регистрировать, если я сам неженатый и почти с каждой девкой, что приходит
расписываться, сто раз в клубе танцевал... Ну как я ей строго могу в глаза глядеть
и торжественность на себя напускать, если с женихом мы только вчера у бабы
Сузгинихи помидоры с огорода воровали?... Вот ты мне скажи: как?
Участковый надул щеки, потом покачал головой и открыл рот, чтобы ответить
председателю, но не успел - Анна Борисовна, встав, сухо хмыкнула и скрестила
руки на груди. Роста она была небольшого, от тапочек казалась и того меньше, но
прямая была и строгая, как ревизор из района.
- Вы очень, очень несерьезный человек, Кузьма Петрович, - сказала она. - Я
восемь лет преподавала в школе Советскую Конституцию и могу авторитетно сказать,
что для серьезного человека сельский Совет открывает необозримое поле
деятельности... - Со скрещенными на груди руками Анна Борисовна прошлась по
комнате, взяла со стола тоненькую реечку и взмахнула ею, как указкой. -
Облеченный всеми полномочиями выборности, председатель сельсовета не только
проводит большую и плодотворную работу, но и воспитывает... Вы понимаете, Кузьма
Петрович, но и воспитыва-а-а-ет...
- Вот и воспитывайте! - опять закричал Кузьма Петрович, срываясь с места. -
Садитесь на мое место и воспитывайте, организовывайте, что хотите делайте!
Председатель, забыв об острых углах, побежал к желтому шкафу, но остановился -
Анна Борисовна преградила ему дорогу.
- Успокойтесь, Кузьма Петрович, - сказала она. - Вы ведете себя несерьезно.
Подняв голову, сжав губы и пикой держа в руках рейку, Анна Борисовна вернулась
на место и села на табуретку, накрытую куском вытертого бархата. Руки она
положила на стол так, как кладет их на парту дисциплинированный первоклассник.
- Дождь-то, дождь, - прислушавшись, сказал Анискин. - Ну, такой дождь, что
ничего нет хуже этого дождя...
Он был прав - дождь по-прежнему шел мелкий и ленивый, струйки прерывались,
словно их на секунду отключали вверху. Обь от этого казалась накрытой комариной
сеткой, а большие лопухи под сельсоветскими окнами с дождем переговаривались
ворчливо, точно им, лопухам, было лучше на солнце, чем под жидкими струями.
- Я ведь к вам, Анна Борисовна, зашел, - сказал Анискин. - Вы среди женского
народа в нашей деревне вроде как судья, так я к вам и зашел. От гражданки Косой
имею жалобу...
- От Косой? - переспросила Анна Борисовна. - Ох, уж эта мне Косая... Что она еще
там натворила?
- А вот читайте.
Участковый протянул Анне Борисовне жалобу, она начала ее читать, а Кузьма
Петрович быстро поднялся.
- Ну, вы тут сидите, читайте, беседуйте, - сказал он, - а я побегу... Я побегу,
раз вы читаете и беседуете...
Веселый, посмеивающийся, потирающий рука об руку, председатель сельсовета
выскочил из дома, не обращая внимания на дождь, в одной гимнастерке, скачками
двинулся по раскисшей улице. Наблюдая за ним в окно, участковый заметил, что
Кузьма Петрович вбежал в калитку дома Зыкиных, где жили три сына, три невестки,
пятеро незамужних и холостых парней и девчат. У Зыкиных в те дни, когда шел
дождь, играли в лото, и участковый озабоченно подумал: "Когда это мы в сельсовет
перестанем выбирать кого попадя... Вот ведь беда-то, а!"
- Я прочла жалобу, - сказала Анна Борисовна. - Что же, товарищ Анискин, как
секретарь сельского Совета, я помогу вам разобраться в этом сложном вопросе...
- Во-во-во, - закивал участковый. - Очень даже шибко прошу вас помочь в этом
сложном вопросе...
3
Через полчаса участковый Анискин и секретарь сельсовета Анна Борисовна входили в
дом Павла и Веры. Анна Борисовна первой поднялась на крыльцо, постучала в дверь
твердыми костяными пальцами, не став долго ждать ответа, первой же вошла в дом,
Анискин - за ней. Прикрыв дверь, участковый остановился на пороге позади Анны
Борисовны и вдруг, неслышно хихикнув, прикрыл рот пальцами.
- Добрый день! - поздоровалась Анна Борисовна.
Ей ответили не сразу, так как единственная комната дома Косых разделялась
широкой нестроганой доской, которая торцом была прибита к полу и разрезала на
две части не только комнату, но старый обеденный стол. Другим концом доска
делила двери, и Анискин с Анной Борисовной, оказывается, находились на разных
половинах: участковый - на меньшей части шофера Павла Косого, Анна Борисовна -
на большей половине его жены.
- Милости просим, милости просим! - первой пришла в себя Вера Косая.
- Проходите, дорогие гостеньки, вот сюдочки.
- Привет! - опуская голову, буркнул Павел Косой. - Здравствуй, дядя Анискин!
Решительно взмахнув рукой, Анна Борисовна сняла плащ и прошла на половину Веры
Косой, а участковый, немного подумав, плащ снял тоже, но проходить не стал - он
взял табуретку, поставил ее за торцом доски и сел, таким образом, сразу на обе
половины. Устроившись же, Анискин шумно выдохнул воздух и огляделся. "Ишь ты,
ишь ты!" - неопределенно подумал он, так как в комнате образовалась такая
картина. Павел сидел, отвернувшись к туманному окну, Вера, поднеся кулачок ко
рту, стояла в уголке и умильно глядела на Анну Борисовну, которая с прямой
официальной спиной располагалась на крашеном табурете.
- Матушка, Анна Борисовна, заступница наша! - вдруг взвыла Вера Косая. - Есть,
значит, правдочка на земле, если вы, голубушка, пришли...
Вера Косая эти слова выкрикнула, прижала полные белые руки к груди, постарушечьи
потрясла подбородком, но с места не сдвинулась, и глаза у нее были
такие, словно кричала и радовалась не она, а кто-то другой. Прокричав, она сразу
затихла.
- Вера, - строго сказала Анна Борисовна. - Это прекрасно, когда женщина дома
элегантно одета, но в вашей комнате, то есть на вашей половине, беспорядок...
- Не успела я, голубушка, не успела! - опять охотно взвыла Вера. - Только
собралась, только собралась, а вы тут пришли, голубушка наша...
- Так! - звучно сказал Анискин. - Эдак!
Участковый трижды кашлянул, сложил руки на пузе и пошел, пошел туда-сюда вертеть
пальцами! По солнцу и против солнца вертел, вразнобой и вместе, согнутыми
большими пальцами и прямыми, соединяя их подушечками и разъединяя - по-всякому
вертел пальцами участковый, а потом начал прицыкивать пустым зубом и набычивать
шею. Весь набор своих привычек и странностей показал участковый Анискин, а потом
ласковыми, тихими глазами посмотрел на Веру Косую.
- Чего же это ты, гражданка Косая, - сказал он, - в райком партии писала жалобу
на продавщицу Миронову, что она из-под прилавка давала синтетически кофты, а
сама в такой кофте обретаешься...
- Не писала я жалобу! - вскриком ответила Косая и всем телом рванулась к Анне
Борисовне. - Это поклеп на меня, это продавщица Дуська по злобе... Анна Борисовна,
матушка!...
Вера Косая сделала вид, что хочет кинуться к Анне Борисовне на плечо, но
участковый нарочно шумно полез в карман, достав лист тетрадной бумаги, громко
похрустел им, мало того, он сердито хмыкнул и прикусил нижнюю губу.
- У! - простонала Вера Косая. - Это что делается... - Мгновенье она молчала, потом
сразу успокоилась и проговорила задумчиво: - Во всех газетах пишут, что нельзя
тому жалобу посылать, на какого жалятся... И на райком найдем управу! - вдруг
закричала она. - И на райком найдем управу!...
- Не надо находить на райком управу, - после длинного молчания мирно сказал
участковый. - Это ведь не твоя жалоба в райком, а бумажка с арифметикой.
Улыбнувшись, участковый развернул тетрадный листок и показал его - весь листок
от начала до конца был исписан рукой Анискина; цифры и числа громоздились одна
на другую, стояли тесно, как в строю, и редко-редко меж ними виделись короткие
слова. Показав бумажку и с другой стороны - чистая, - участковый неторопливо
спрятал ее в карман, мельком посмотрев на Павла Косого, сказал с придыханием:
- А?
Когда на двух частях комнаты, разделенной нестроганой доской, наступила тихая
тишина, участковый на свободе начал разглядывать часть Павла Косого. На ней
ничегошеньки почти что не было - треть стола, некрашеная табуретка,
эмалированная миска, стакан, пустая бутылка из-под молока и фанерный чемодан с
открытой крышкой. Из него высовывались старые брюки, две продранные майки и
трусы-плавки. А на стенке на двух больших гвоздях висели брезентовый плащ,
старый полушубок и хлопчатобумажный пиджак.
- Вы, Анна Борисовна, - сухо сказал участковый, - извиняйте меня за то, что
встреваю в разговор... Так что молчу и слушаю, как вы ее уговариваете...
Анна Борисовна поднялась с крашеного табурета, прошлась по части комнаты Веры
Косой, приостановилась. Она пока молчала, и Павел Косой, наконец, оторвался от
окошка, взъерошив щетинистые волосы, положил ногу на ногу. Он был ростом много
выше Веры, в сидячем положении равнялся с ней стоящей, и участковый незаметно
улыбнулся. "Вот от этого можно со смеху сдуреть, - подумал он. - У толстого
мужика баба беспременно тощая, у высокого - малявка, у злого - добрая, у
бережливого - растратчица... Вот это как так?"
- Дорогая Вера, - проникновенно сказала Анна Борисовна. - Ничто больше так не
унижает человека, как ложь. Когда вы солгали товарищу Анискину, что не писали
жалобу в райком, вы унизили только себя... Да, да, уважаемая Вера Ивановна. Ваши
частые ссоры с Павлом тем и объясняются, что вы потеряли правду взаимоотношений.
Павел, - обратилась она к шоферу, - скажите, Павел, из-за чего вы вчера
поссорились?
- Два рубля, - смущенно улыбнувшись, ответил Павел, - два рубля... Я вчера в
большой рейс шел, так ведь надо пожевать два раза в районе... А она деньги не
дала...
Он сказал просто и тихо, горько и печально, помигал при этом рыжими ресницами и
затих так покорно, что после его слов участковый ожидал тишины или негромкого
ответа Анны Борисовны, но не дождался - пулеметом простучали каблуки туфель,
послышалось тяжелое дыхание, и после мышиного писка Вера Косая начала сразу с
крика.
- Притворный растратчик! - завопила она, подбочениваясь и ненавистно поблескивая
глазами. - Пожрать ему надо в районе... Ну и жри, никто тебе не мешат, только ты
жри как человек, а не как буржуйский миллионер!
Вера на ходу остановилась, убрав руки ото рта, втянула голову в плечи и так
посмотрела на Павла, точно у окна сидел не он, а страховидное чудовище.
- Анна Борисовна, Анна Борисовна! - еще сильнее завопила она. - Он ведь в
районе-то... Нет ему на обед кашу брать или там лапшу с молоком, а ведь он берет,
Анна Борисовна... Он берет гуляш за тридцать семь копеек!
Электричество еще на колхозной станции не дали, дождь шел по-прежнему мелкий, но
частый, и от этого в комнате было серо, и в приглушенном свете Анна Борисовна
казалась красивой - затушевались мужские морщины у губ, разровнялась кожа лица,
холодноватые глаза, углубившись от теней, потеплели. Она очень походила на тех
женщин, которых показывали в кино председателями, агрономами и зоотехниками.
"Надо, надо ее в предсельсоветы", - подумал участковый.
- Ах, Вера, - укоризненно сказала Анна Борисовна, - вы поражаете душевной
неграмотностью и, простите, скаредностью, которая несвойственна советским людям...
Если бы вы больше читали и развивали ум, то вы бы знали легкомысленное, но
точное выражение... - Она застенчиво улыбнулась. - Путь к сердцу мужчины, как
говорят, лежит через желудок...
- Во-во-во! - обрадовался участковый. - Во!
Неожиданно для всех и даже для самого себя Анискин вдруг поднялся, пошел вдоль
доски, делящей комнату, зачем-то потрогал ее толстыми пальцами и покачал
головой. Глаза у него сделались любопытными, как у сороки, когда она видит
блестящий предмет.
- Ах-ах-ах! - закудахтал участковый. - Ах-ах-ах, простите, Анна Борисовна, что
опять в разговор встреваю, но вы им про то скажите, чтобы не смели разводиться...
Вы им про это скажите!
- Разводиться?! - Анна Борисовна вытаращила глаза и посмотрела на Анискина, как
на сумасшедшего. Потом она в первый раз в жизни при участковом растерялась. -
Никто и не помышляет о том, чтобы Павел с Верой развелись! - воскликнула она,
опуская руки и ссутуливаясь. - Зачем же тогда мы с вами, товарищ Анискин, зачем
общественность!... Нет, развода не будет... Нет и еще раз нет!
Анна Борисовна села на лучшую в доме табуретку, замолчала, гневно глядя на
Анискина, который все еще держал руки на доске, и губы у него были сложены так,
словно он хотел засвистеть. Потом участковый выпрямился, руки заложил за спину и
радостными, отцовскими, полными счастья глазами соединил во взгляде Павла и
Веру.
- Ну, спасибо вам, Анна Борисовна! - ликующе сказал Анискин. - Сам бы я по
дурости ничего бы не произвел, а вот вы их уговорили не расходиться! Спасибо
вам, большое спасибо!... Павла и Вера? - вдруг громко спросил он. - Значит, жалоба
закрытая, значит, не будете разводиться?...
- Нет! - без паузы, криком ответила Вера и убрала кулачок ото рта. - Нет, пущай
ответит за ушибы четвертой степени... Пущай ответит перед всем народом...
В комнате стало так тихо, как зимой на кладбище, и в этой тишине участковый
хлебосольно развел руками перед носом Анны Борисовны. Она ничего не ответила, и
тогда Анискин повернул ухо к дверям, так как на крыльце постукивало и шуршало,
разговаривало и сердилось - какой-то очень злой человек сбивал с ног грязь и
ругался. Так вести себя на чужом крыльце мог только один человек в деревне -
участковый широко ухмыльнулся, еще раз хлебосольно развел руками и весело
проговорил:
- Это никак продавщица Дуська меня ищет...
Так и оказалось - в двери не постучали, а сердито грохнули кулаками, дверь не
отворилась, а с грохотом распахнулась, и, шурша плащом "болонья", дыша дождем и
одеколоном "Ландыш", в комнату ворвалась продавщица сельповского магазина Дуська
Пронина. Влетев в комнату, Дуська хотела поздороваться, но, увидев Веру Косую,
остолбенела. Сначала Дуська вполголоса пробормотала: "Подумаешь, красавица!" -
потом презрительно фыркнула и рассмеялась нахальным смешком.
- Ах ты, холера, Верка! - сказала Дуська. - Говорила, что синтетическу кофту
берешь для подруги, а, оказывается, сама ее носишь...
Дуська отступила на шаг, положила руки на бедро, отчего они локтями поднялись
чуть ли не выше плеч, побыла в неподвижности секунду и вдруг рванулась к Вере.
Она схватила пальцами ее синюю плиссированную юбку, потянула на себя и закричала
густым голосом:
- Так вот где плиссирована юбка, которую ты брала будто бы для учительницы Нины
Яковлевны, когда она была в отпуску... А бусы-то, бусы! - Дуська со страхом в
глазах показала на янтарные бусы. - А бусы-то, бусы!... Ты ведь говорила, что их
для кого берешь... - Продавщица резко повернулась к участковому и шепотом
закончила: - Она ведь сказала, что для твоей жены, Анискин, берет бусы, как
Глафира находится в тяжести и сама в магазин прийти не может...
Дуська от возмущения широко открыла рот, хотела еще что-то выкрикнуть, но не
смогла - такая она была характерная и горячая, что слова у нее в горле стали
колом.
- Ишь! - произнесла Дуська то, что было полегче. - Ишь!
- Это еще не все, Евдокея, - сказал участковый. - Она, Косая-то, ведь на тебя
жалобу писала в райком, что торгуешь из-под прилавка... Я два месяца узнать не
мог, кто это на тебя напраслину возводит, а теперь знаю...
Дуська беззвучно осела на табуретку, на которой раньше сидел участковый. Лишний
воздух она выдохнула, и вместе с ним из груди вырвался тяжелый вздох. Серые и
ясные глаза женщины потускнели, под табуреткой боты перестали блестеть - такой
сделалась продавщица Дуська, какой ее пять минут назад представить было нельзя.
- Эх, Верка, Верка! - сказала Дуська. - Меня ведь за твое письмо чуть с работы
не скинули... Эх, Верка, Верка!... По этой жалобе мне ревизию делали, и я те сто
сорок рублей, которые ты мне должна, внесла... Я кофту и бежево шерстяное платье к
пароходу вынесла и продала... Бежево-то платье у меня самое любимое было...
- Теперь ты ответь, Евдокея, - после паузы сказал участковый, - как сто сорок
рублей образовались?
- А так, что Верка стонет и плачет, - ответила Дуська. - И синтетическу кофту и
вот эти туфли, что на ней, она выплакала для детдомовских подруг... Говорит, денег
нет, дай, говорит, Дуська в долг, как мы в детдоме выросли сиротами, нас
пожалеть надо. - Она горько вздохнула. - Как я могла обман понять, если Верка в
клуб ходит хуже всех в деревне одетая!
Опустив голову, страдальчески морщился Павел Косой, неприязненно улыбалась Анна
Борисовна, держала кулачок у рта Вера Косая; шел за окнами такой нудный и
холодный дождь, какой бывает только осенью, когда пустеют скошенные поля,
скрипят на шестах скворечники, по Оби и озерам плывут желтые, вялые от влаги
листья, и на черных от воды проводах сидят посиневшие скворцы. Морочно, холодно,
неуютно.
- Ты свободная, Евдокея, - негромко сказал участковый и во второй раз
прислушался к звукам, что опять раздавались на крыльце, - приглушенный шарк,
негромкий стук, робкое покашливание. - Ты свободная, Евдокея...
Печальная Дуська подошла к двери, медленно открыла ее и приостановилась - за
порогом стояла женщина в мокром платке. Дуська вполголоса поздоровалась с ней,
обошла женщину и исчезла, так и не сказав ни слова.
Женщина сделала шаг вперед, но что-то держало ее у порога дома, и она не
решалась переступить квадратный брус.
- Ты звал, Федор, так я пришла, - стоя в сенях, приглушенно сказала женщина. -
Вот я пришла, если ты звал, кум...
- Семеновна! - возмущенно крикнула Анна Борисовна и притопнула мягкой тапочкой
по полу. - Семеновна, почему вы стоите в дверях? Немедленно проходите,
Семеновна...
Женщина прошла в дом, несколькими робкими шагами миновала порог и домотканый
пыльный половичок, поискав глазами табуретку, тоненько вздохнула.
- Садитесь, Семеновна! - дрожащим от возмущения голосом вскрикнула Анна
Борисовна. - Садитесь сюда - вы в доме приемной дочери...
- Вот на стульчик, вот на стульчик, мамаша... - вдруг всполошилась Вера Косая.
Она подала Семеновне старый венский стул, старательно стряхнула с сиденья пыль и
отошла в сторону, чтобы притулиться к стенке и поднести кулачок ко рту. Глаза у
Веры блестели, нос вспотел.
- Вот села, вот сижу... - проговорила Семеновна и большими, вдумчивыми глазами
посмотрела на Анну Борисовну. - Это ты ладно говоришь, Анна, правильно говоришь...
Трое их, однолеток-то, было в детдоме - Вера, Надежда, Любовь. Их на какой-то
станции подобрали.
Семеновна перевела дыхание, распустив шаль на груди, выпростала руки, положила
их на колени и опять тоненько вздохнула. На улице раздавались приглушенные
двойными рамами звуки.
- Коров гонят... - сказала Семеновна, но с места не стронулась, а только опустила
веки и продолжала: - От Валерия уже с фронта сообщений не было - пропал без
вести, а я почтальоном работала, хоть и восемь классов кончила... Надежды, что
Валерий жив, тоже мало было, а любовь, что любовь была, когда месяц... Глупа была,
берегла себя, вот и... Вот и взяла из детдома Веру...
Звуки стада затихали: из-за нудного дождя Сидор и Колька коров гнали быстро,
торопясь в тепло и сушь, кричали на коров зло и раздраженно, бич в отдалении
хлопал почти беспрерывно. Прислушиваясь, Семеновна подняла голову, опять
спрятала руки под мокрой шалью.
- Манька-то привычная, - сказала она. - Сама в стойку дойдет...
- Я ничего не понимаю, Семеновна, - шепотом сказала Анна Борисовна. - Я ничего,
ничего не понимаю...
Секретарь сельсовета медленно поднялась, помахивая ресницами, словно под них
попала соринка, пошла к Семеновне, но Павел Косой опередил ее - с размаху ударил
ладонью по столу, вскочив, притопнул тяжелыми сапогами.
- Ты говори правду, мамаша, чего ты ее бережешь, ты правду говори, мамаша! -
вскрикнул он.
В горячке Павел бросился к Семеновне, забывшись, уронил доску, что
перегораживала комнату, остановившись, собрался закричать еще, но участковый
вдруг властно остановил его. Преградив одной рукой путь Павла, Анискин второй
рукой повел в сторону Семеновны, улыбнулся и сказал:
- Ты, кума, все же к Маньке иди... Мало что привычная. На улице такая дождина, что
и корова может перепутаться...
Когда Семеновна встала и ушла, когда ее все облегчавшиеся шаги простучали по
сенкам и затихли на улице, когда в доме опять сделалось тихо, участковый махнул
рукой.
- А теперь, Павла, - сказал он, - ты для Анны Борисовны скажи правду...
Но произошло странное: Павел снова несильно рванулся к Анне Борисовне,
решительно мотнул головой, но потом внезапно попятился и сел на прежнее место.
Как и раньше, он жалобно скривил лицо и помигал рыжими ресницами. Затем Павел,
не выдержав взглядов участкового и Анны Борисовны, отвернулся к окну.
- Молодца! - сказал участковый. - Молодца, Павла... Так что ты себе молчи, я и сам
скажу правду Анне Борисовне! - Он подошел к ней вплотную и наклонился. - Вера
сказала про Семеновну, будто она потому ее из детдома брала, что за огород
боялась... - Участковый жестко улыбнулся. - Семеновна, ее Валентиной звать, с
погибшим на фронте Валерием всего за месяц до войны ознакомилась и ничего такого
с ним не имела, даже не расписались они. Вот гражданка Косая и говорит, что ее
Валентина для того взяла, чтобы огород больше иметь... - Участковый сделал большую
паузу и почти шепотом сказал: - Ты не смотри, Анна Борисовна, что Валентина на
вид такая старая - ей всего сорок девять...
- Ц-ц-ц! - по-анискински поцыкала Анна Борисовна и так повела плечами, точно в
комнате был большой мороз. - Ц-ц-ц!
- Вот оно и есть: "Ц-ц-ц!" - сухо сказал Анискин и погрозил пальцем притихшей
Вере. - Вот ты теперь, гражданка Косая, стой на своем месте, молчи как проклятая
и слушай, что буду говорить... Я сейчас буду длинное слово говорить.
Прежде чем произнести длинную речь, участковый Анискин окончательно перешагнул
через доску на половину Павла, сел на его место и положил обе руки на стол, в
одной из них, чудом появившись, была та бумажка, что исписана цифрами. Посидев
секунду в неподвижности, отдышавшись от резких движений, он развернул бумажку,
проговорил:
- Вы пока все тут ругались да ссорились, я все за гражданкой Косой доглядывал. Я
насквозь и глубже в нее смотрел, так что теперь всеохватно знаю - никакой такой
любви у нее к Павлу нету... - Он презрительно усмехнулся. - Какая это может быть
любовь, если она на Павлу так глядит, как на врага лютого... Это я для вас, Анна
Борисовна, болтаю, - словоохотливо объяснил участковый. - Вдруг вы на любовь
нажимать начнете...
- Ах! - ответила Анна Борисовна. - Ах, я уж ничего не говорю...
- Вот и правильно! - жестко усмехнулся Анискин. - Чего гражданку Косую жалеть,
когда мне фельдшер Яков Кириллович растолковал, что ушиб четвертой степени есть
самый легкий ушиб! А во-вторых сказать, как так получилось, что у нее на руке
синяк?... Ну-к, Павла, отвечай! Не молчи, не береги ее от стыда, раз она такая
злыдень! - прикрикнул участковый.
- Она хотела в меня кринку... Рукой об стол...
- Ух! - ненавистно сказал Анискин. - Ух!... Я бы этой кринкой ей обратно,
обратно! - задохнувшись от гнева, участковый губы выпятил так, точно целовался с
далекими родственниками, оглушительно прокашлялся и медленными движениями
развернул бумагу с цифрами. - Ну вот, я эти цифры-мифры в конторе взял, так что
они правильные...
Участковый подумал-подумал и все-таки полез в специальный кармашек на брюках -
за очками. Свой почерк он, конечно, разбирал и без них, но цифры и числа стояли
на бумаге очень густо. Вот он и достал очки, приставил их к кончику носа и весь
переменился - со своим пухлым лицом и недовольно оттопыренными губами походил
теперь участковый на директора маслозавода Черкашина, который очки носил
постоянно, был так же толст, как Анискин, и всей деревне надоел тем, что без
бумажки с людьми не разговаривал.
- Ну, так! - нудным голосом произнес участковый. - Поженились вы, Павла, в
шестьдесятом году... За этот год ты, Павла, заработал, переводя все на деньги,
...Закладка в соц.сетях
