Жанр: Драма
Деревенский детектив 1-9.
...ь, Лука?
- А о том, что ты человек шальной! - сердито ответил Лука. - Вот ты помнишь тот
день, когда мы Сосновку брали?
- Ну, помню...
Он помнил, конечно. И сожженные дома, что косо бежали по увалу, и большой сарай
за околицей, возле которого, словно швейная машинка у старательного портного,
ровно и длинно потрескивал станковый пулемет, и голубое облачко в небе не посибирски
высоком и тепловатом на вид, хотя пушистый снег таял на ладони. И
помнил, конечно, как два немца ходили по голубому снегу, сами голубые от чистых
отблесков. Не больше пяти метров было до них, и было видно, какое ясное и
молодое лицо у первого немца. И мысль свою помнил Анискин, ту мысль, что пришла
в голову, когда секунда оставалась до того, как он должен был беззвучно прыгнуть
на спину немцу. "У фрицев по отчеству не зовут, - подумал он тогда, - это только
у нас, русских, есть отчество".
- А ту гранату ты помнишь, Федор? - глухо спросил Лука. - Ту гранату, за которую
ты меня чуть не убил, помнишь?
- Помню.
Убивать Луку, конечно, за гранату Анискин не собирался, но схватил его за
шиворот шинели, клацнув зубами, приблизил к себе и - шепотом, шепотом: "Под
трибунал пойдешь, Семенов!" Он шептал это, а в воздухе еще висел гранатный
взрыв, стоял столбом снег, а из того сарая, где стрекотал пулемет, выскакивали
один за одним зеленые немцы. Не то что снять пулеметный расчет, а и ноги-то
уносить Анискину и Семенову было трудно. Потому и тряс Луку Анискин, потому и
шипел про трибунал, что взрыв гранаты услышали немцы.
- Твоя это была граната! - внезапно захохотав, сказал Лука. - Ты, когда на
молодого немца бросился, чекой от "лимонки" за сучок задел. У тебя ведь четыре
гранаты на поясе-то висели, а ты все годы считаешь, что три... И про второго немца
ты правду не знаешь!
Казалось, что хмель уходит из анискинских глаз - светлели изнутри, зрачки
расширялись, словно в кухне темнело.
- Ты, Федор, вспомни, - волнуясь, сказал Лука, - как ты утром на ремень ругался:
"Пропадем с такой кормежкой! Опять дырку на ремне протыкать надо!" И шило у меня
просил.
- Просил шило, ну так что?
- Ремень-то Васьки Кустова был, - ответил Лука. - Это уж я вечером понял, когда
Васька тоже материться начал: "Какая-то сволочь дырку проколола!" А Васька
всегда четыре "лимонки" носил...
Это правда была, что Васька Кустов всегда носил на ремне четыре гранаты. Он,
Васька, всегда-то был мужик ворчливый и скандальный, но в тот вечер ходил по
землянке особенно злой. "Мама родная! - подумал Анискин. - Мама родная! Мне ведь
в поясе-то легче стало, когда я молодого немца под себя подмял!" Опять перед
глазами живым голубоватым светом полыхнул молодой снег, затарахтел пулемет и
метнулся вправо, весь перекосившись, Лука. Потом рывок, вздыбленная рука Луки и
грохот гранатного взрыва. "Под трибунал пойдешь, Семенов!"
А Лука, выходит, сорвал с его пояса гранату, что была без чеки, и ее, гранату,
бросил. Она бы взорвалась на поясе, если бы ее Лука не сорвал.
- Ты чего же молчал, Лука? - приглушенно спросил Анискин. - Ты чего же двадцать
два года молчал? Ведь тебя за это дело я сам чуток... Ты почему, Лука, молчал?
- Да потому, что ты шальной человек! - ответил Лука и подмигнул участковому. -
Получалось, что я тебя от смерти спас, а когда так, то ты мне вроде бы обязанный
был...
Лука опять захохотал.
- А уж какая дружба, если кто кому обязанный... - И вдруг на секунду стал
серьезным Лука. - А мне о тобой было хорошо дружить, Федор! Без этого я бы на
фронте пропал.
"Мама родная, - думал Анискин, - мама родная!"
- А что со вторым немцем? - спросил он. - Как же ты со вторым-то немцем, когда
гранату бросил?
- Стрелял я, Федор. Ты выстрела не слышал; он под взрыв гранаты угодил...
Половицы кухонного пола поскрипывали - это возился на широкой табуретке Анискин.
Зазвенели ордена и медали, круглая спина участкового выпрямилась, и потому
ремень портупеи глубоко врезался в плечо под погоном. Анискин сидел, но
казалось, что он стоит по стойке "смирно".
- А чего ты нынче об этом рассказал, Лука? - громко спросил он, краснея лицом. -
Нынче почему рассказал?
Лука сразу не ответил. Он потянулся к бутылке с водкой, налил понемногу в
стаканы, свой придвинул к себе и склонил голову. Минуту, а то и больше сидел
Лука молча, потом поднял голову - лихо торчали мушкетерские усики, расплывался в
улыбке большой иронический рот, острый подбородок торчал ехидно.
- А уезжаю я из деревни, - насмешливо сказал он. - В городе Томске теперь буду
жить, у сына Володьки. Так что не пить нам больше водку девятого мая... - Нижняя
губа у Луки скривилась, вздрогнула, но потом притихла. - Володькиных ребятишек
буду стеречь! Они у него сахарные, так чтоб не растаяли...
Стоял на берегу Оби древний осокорь, темнела банька, за голубой излучиной реки
щетинился молодой кедрач; кричали ребятишки, а на колхозной конторе
громкоговоритель наигрывал одну из тех песен, что недавно пели Лука и Анискин, -
"Бьется в тесной печурке огонь...". И врывался в открытую форточку свежий ветер,
настоянный на черемуховых почках. И стены кухни казались зеленоватыми, так как
зеленый свет отражала великая река Обь. Тихо, очень тихо было в кухне, но затем
раздались летучие звуки - раздвинулась занавеска, из горенки не сразу, а как-то
частями вошла в кухню Глафира, осмотрела стол, мужа, Луку, подняла левую руку и
начала расплетать-заплетать косичку.
- Чего притихли, мужики? - после паузы спросила Глафира. - Вот и водку не пьете...
Затем она руку опустила.
- Федь, а Федь, - вдруг шепотом сказала она, - я-то ведь знала, что Лука
уезжает! Все хотела сказать, да от жалости не могла...
3
Пустые бутылки стояли на столе, уж не было бараньего стегна и грибов, уж Глафира
три раза лазила в подполье и бегала в сельповский магазин, уж солнце стояло
высоко, а Анискин и Лука все сидели за столом.
Во втором часу Глафира вынула из русской печки чугунок с куриным супом, налила в
эмалированные миски, густо поперчив, поднесла мужу и Луке, окончательно оглядев
стол, мужа и Луку, опять исчезла.
- Вот и все, - протяжно сказал Анискин. - Во-о-от и все-е-е-е...
Блестела бутылка водки, дымились миски с куриным супом, тускло отсвечивали
желтые куски масла, бродили по кухне розовые всполохи.
Анискин поднял голову.
- Уезжаешь? - спросил он.
- Уезжаю! - ответил Лука. - Володьке без меня трудно, а мне без внуков...
Розовость лилась в окошки, ветер втекал в них; входила, все заполняя, светлая
по-вечернему Обь - то ли лодка, то ли катер плыл по ней, синее облако висело
там, где должен быть левый берег; вода переливалась чешуйками, короткими и
блестящими. И то ли на реке, то ли меж нею и небом висел прозрачный девичий
голос: "Позарастали стежки-дорожки..."
- Дашка Луговцова, - хрипло сказал Анискин. - Она!
Поднимаясь, он уперся руками в стол, повалил пустую бутылку, но внимание на это
не обратил - все поднимался и поднимался упрямо, пока не встал в полный рост.
Ниже русской печки был еще Анискин, но уже стоял на ногах, сделал два шага к
Луке, прислушавшись чутко, коротко рассмеялся.
- Дашка поет, - сказал он. - А я-то с кем теперь девятое мая петь буду?
Широко расставив ноги, несколько мгновений участковый передыхал, потом сделал
шаг, второй, третий - ноги стояли косолапо и плотно, спина выпрямилась. Еще два
шага вперед сделал участковый, еще шире расставил ноги - стоит, товарищи, стоит!
- Глафира! - крикнул Анискин.
- Но!
Жена вынырнула из-за ситцевой занавески, спрятав руки за спиной, плечом оперлась
на косяк. Она молчала, но участковый в два крупных шага подобрался к ней,
набычившись, шепотом спросил:
- Ну?
В третий раз за день на кухне стало так тихо, что было слышно, как, подмывая
глинистые яры, течет Обь; Дашка уже не пела "Позарастали стежки-дорожки...", не
гомонили ребятишки на берегу. Потом Анискин тоже в третий раз непонятно
улыбнулся, высоко поднял голову и неверными, но тугими пальцами стал застегивать
мундир. Все до единой пуговицы и два крючка на высоком воротнике застегнул он.
- Ну?
- Вот.
Глафира вынула из-за спины фуражку с красным околышем, Анискин ее схватил, надев
на голову, приложил два пальца к носу.
- Так!
Звезда на фуражке смотрела как раз с середины лба участкового, фуражка не
кривилась, мундир лежал как влитой, без единой складочки. Прочно стоял на ногах
уполномоченный Анискин - спокойный, медленный, смотрел прямыми глазами, такой
высокий, что был вровень русской печке. Потом он сделал шаг вперед.
- Кто уезжает, а кто остается! - громко сказал Анискин. - Кто уезжает, а кому
надо службу справлять!
Четкими шагами, как на смотру, участковый прошел от Глафиры до дверей, повернул
по команде "Нале-ево кру-у-гом!" и приложил руку к фуражке, козыряя.
- Службу, службу надо справлять! Сегодня большой праздник, так мало ли что может
случиться. Вдруг кто в деревне неправильно напьется, а! А! - вдруг крикнул он. -
Что тогда, а?
Строевым шагом Анискин вышел на улицу. Минуту, наверное, слышались его твердые,
парадные шаги, потом затихли.
Виль Владимирович Липатов
Деревенский детектив #8.
Три зимних дня
После ноябрьских праздников дочь участкового уполномоченного Анискина Зинаида
слегла в постель. Температура была невысокой, но девушка молча лежала под
одеялом, ежилась от озноба. "Да" и "нет" она произносила так тихо, что
приходилось низко нагибаться к ней.
На четвертый день пришел фельдшер Яков Кириллович. Он около часа пробыл в
комнате Зинаиды, выйдя, сел на первый попавшийся стул и зябко потер руку об
руку.
- Почта-то опаздывает! - сказал Яков Кириллович. - Пятый день нет почты-то...
- Аэродром замело, - ответил Анискин, - не идут самолеты.
Хотя и шел одиннадцатый час утра, в горенке все было желтым от света тусклой
электрической лампочки, на оконных стеклах лежал синий морозный узор, от печкиголландки
струился волнистый теплый воздух. И тоже желтыми были лица участкового
Анискина и его жены Глафиры, так как лежали на них желтые непрочные тени.
- Не могу поставить диагноз! - сердито сказал фельдшер Яков Кириллович. -
Девочка похудела, пастозна, откровенно немобильна, но суть не ухватывается. Вот
так-то, братец мой Анискин! Подождем день-два...
В кухне, надевая черную шубу на хорьковом меху, фельдшер Яков Кириллович сердито
щурился, морщился болезненно, а перед самым уходом протянул Глафире серенькую
бумажку. "Железо, железо!" - пробормотал он и, помахивая тросточкой, вышел. Было
слышно, как Яков Кириллович резкими шагами двигался по сенцам, потом по крыльцу.
Когда сердитые шаги Якова Кирилловича затихли, участковый Анискин посмотрел на
жену, она - на него.
- Ничего вроде опасного нет! - задумчиво сказал Анискин. - Когда Яков Кириллович
дает серый рецепт, то ничего опасного нет...
На ногах участкового были огромные валенки, одет он был в куртку из коричневого
вельвета и стеганые брюки. От этого Анискин казался много толще, чем на самом
деле, но, несмотря на теплые одежды, дышал ровно, легко и двигался проворно, как
всегда в зимнее время. И лежал на щеках Анискина молодой зимний румянец.
- А ведь я пойду! - сказал он. - Вон уж скоро одиннадцать.
Участковый снял с вешалки форменный милицейский шарф, два раза обмотнув его
вокруг шеи, концы забросил за спину, потом напялил на голову лохматую шапку из
собачины и стал натягивать белый полушубок, на котором погон не было, но на
плечах имелись поперечные полоски для них. Поверх полушубка Анискин наложил
широкий ремень и сопя затянул его. После всего этого он вздохнул так облегченно,
как вздыхает ребенок, которого мама собирает гулять и уже выставила одетого за
дверь.
- Я пошел! - сказал Анискин. - Давай рецепт-то.
Однако он сразу не ушел, а еще несколько минут постоял у порога, искоса глядя на
жену, - неподвижный, тихий, в своем белом широком полушубке похожий на снежную
бабу. Глафира тоже молчала, и ее сложенные на груди руки тихонечко
пошевеливались.
- Ты уж не перебирай картошку-то, - приглушенно сказал участковый. - Посиди с
Зинаидой-то.
После этого Анискин вышел на крыльцо и неспешно огляделся.
Шла середина ноября, снега начали выпадать всего три недели назад, но пошли
густо и часто, и потому с деревней уже произошло то, что происходило в прошлые
годы к концу месяца: деревня, на взгляд, сделалась небольшой и низенькой. Висело
над ней близкое серое небо, дома, заметенные снегом, уменьшились в размерах, а
край обского яра приблизился к домам, так как не было за ним зеленой
пространственности воды.
И везде, куда бы ни смотрел участковый, лежал легкий, пушистый и свежий снег. Ни
вмятинки, ни точечки сажи не было на том пространстве, которое охватывал глаз, и
казалось, что добрый, чистоплотный и заботливый человек нарочно укутал стылую
землю, озябшие дома, голые деревья этим мягким снегом, нежной этой пеленой. А
Обь под снегом лежала такая ровная, такая светлая, словно снежной лентой текла в
океан. И стоял с ног до головы белый, с белой головой, на берегу Оби осокорь.
Зимней, неспешной жизнью жила деревня - прошли, громко скрипя валенками,
возвращающиеся с фермы доярки; по-зимнему четко прогрохотал по улице трактор
"Беларусь", волоча сани с навозом; от дома к дому по-заячьи проскакал
простоволосый мальчишка с калачом в руке; потом прошел заспанным шагом клубный
киномеханик, и уж потом над ухом Анискина четким, бодрым голосом сказали:
"Доброе утро! Начинаем утреннюю гимнастику..." Это означало, что в Москве было
семь утра, а на Оби одиннадцать, так как день в деревне приходил на четыре часа
раньше, чем в столице.
Участковый сошел с крыльца. Он держал путь к колхозной конторе, потому
неторопливо зашагал по центральной длинной улице деревни. Дышал он равномерно и
с приятностью, зубом прицыкивал редко, руки за спину не закладывал. Под
стодвадцатикилограммовым телом Анискина снег скрипел громко, как под тракторными
санями, валенки на снегу оставляли крупные следы, меж воротником полушубка и
шапкой клубился парок от дыхания.
Возле того проулочка, что вел к снежным кедрачам, участковый приостановился.
Снег под валенками скрипеть перестал, и услышались взрывы моторов, комариный вой
электропил и тугой стон замерзшей земли. Эти звуки были чужеродны деревне,
отдельны от рева трактора "Беларусь", эти звуки деревне не принадлежали и
принадлежать не могли, так как деревенскими не были.
Звуки издавали тайга, кедрачи, что клином шли в деревню с юга. Там, в кедрачах,
вот уже второй месяц работал передвижной лесопункт, вырубающий мачтовый сосняк и
кедры. Лесопункт, как и кедрач, наступал на деревню с юга, и с каждым днем все
явственнее становились звуки. На лесопункте круглые сутки выли моторы,
раздавались мужские голоса; с рассвета до темноты валились на землю деревья;
днем и ночью горели костры, а только ночью врезались в темень и снег кинжальные
лучи прожекторов. Круглые сутки выл и гремел лесопункт, похожий на
парикмахерскую машинку, что оставляет за собой неровный след на зябкой коже.
Всего второй месяц наступал лесопункт на деревню, но в снежном кедраче уже
прореживалась серая полоса - пеньки, грязь, ямы да зола.
"Вот от такого безобразия тоже можно заболеть! - подумал Анискин. - И тишины не
стало, и воздух тяжелый..." И опять в деревне услышался скрип его громадных
валенок. Это участковый пошел дальше, заложив руки за спину и широко расставляя
ноги. Он шагал по-прежнему главной улицей деревни и думал о том, что зимой ему,
конечно, дышится и живется легко, но скучновато, так как зимой происшествий на
деревне меньше, чем летом. Зимой в деревне только чаще варят самогонку. Вот
Анискин и шагал неторопливо, вот и размышлял длинно, вот и останавливался возле
каждого дома. Он смотрел на дымок, что шел из труб. Если дым был серый или
черный, то участковый возле дома обычно только приостанавливался, если же дым из
трубы не валил, а тихонечко струился, если цвет у него оказывался сизый, с
легкой краснинкой, то Анискин качал головой и останавливался совсем. На пути до
колхозной конторы только из одного дома валил бордовый дым, и Анискин минут пять
простоял, глядя на него. В доме жил Дмитрий Пальцев. О том, что он собирается
варить самогонку, участковый знал еще вчера, и теперь он неторопливо думал: "Во
втором часу нагряну..."
Анискину оставалось прошагать метров сто до колхозной конторы, когда в морозном
воздухе родился новый звук - по-волчьи завыла собака, а потом накатом пробежал
от дома к дому женский крик. От неожиданности участковый вздрогнул и волчком
крутанулся на месте. Он еще ничего не успел разглядеть на белой снежности, но
уже понял, что крик и собачий вой происходят в доме Мурзиных. Потом Анискин
увидел, как, стоя на крыльце в домашнем платьишке, заломив руки над головой,
Марина Мурзина тонко и жутко кричала:
- Лю-ю-юди? - звала она. - Лю-ю-ю-ди!...
Когда Анискин подбежал, Марина вдруг спрыгнула с крыльца, грудью упала на собаку
и обхватила ее руками за белый бок, покрытый темной кровью. Участковый на
секунду остолбенел, затем кинулся к Марине, поднял ее и чуть не уронил, так как
женщина опять страшно и тонко закричала. Марина кричала ровно столько, насколько
ей хватило воздуха, а потом замерла в руках участкового с широко открытым ртом.
Он тоже замер.
В тишине, которая легла окрест после крика, затаилась деревня, белел снег, текла
к северу Обь. А на чистой этой белизне был распростерт окровавленный пес. Дико
все, невозможно, странно! Потом и тишина кончилась - Марина качнулась как на
волне, схватила себя руками за волосы и еще страшнее прокричала:
- Степана убили!
Деревня бежала к дому Мурзиных. На ходу надевая пальто, выскочил из конторы
председатель Иван Иванович, за ним в одном пиджаке бежал парторг Сергей
Тихонович, из клуба мчался киномеханик, от соседних домов - женщины и мужчины. И
все бежали, и все кричали, и опять жутко завыл пес Казбек, и Анискину на
мгновение показалось, что от этих криков снег посерел. И как бывает,
громкоговоритель на колхозной конторе забубнил невпопад веселое: "А я иду, шагаю
по Москве..."
Минут десять висел над деревней и снежной Обью человеческий крик, потом
постепенно затих, и тогда Анискин, еще плохо понимая, что делает и говорит,
крикнул:
- Собаку, собаку возьмите!
Несколько мужских рук протянулись к Казбеку, схватили, подняли его, пронесли над
головами женщин и детей, и собака повисла на уровне груди участкового. Пес от
страха закатил глаза, но Анискин жесткими от волнения пальцами стал прощупывать
его, раздвигать шерсть, подергивать за лапы. Руки участкового мгновенно
покрылись кровью, но он на это не обращал внимания, все торопливее и торопливее
ощупывал собаку, потом отдернул от нее руки, словно обжегся.
- Собака цела! - бледнея, сказал Анискин. - Собака цела...
Потрескивал мороз, стонал снег под ногами участкового. Продолжая бледнеть, он
медленными движениями распахнул на груди полушубок, опять запахнул его и
приостановился. Медленной дрожью исходила Марина, кипела кровь в оскаленной
пасти Казбека, не дышали люди, что тесно обступали участкового. Он еще несколько
секунд стоял неподвижно, потом, выпрямляясь, торопливо застегнул верхнюю
пуговицу на полушубке и вдруг по-рачьи выкатил глаза. В ту же секунду бледность
схлынула со щек Анискина.
- Все оленьи лыжи, что есть в деревне, сюда! - крикнул участковый. - Марину
уведите в дом, Казбеку принесите поводок... Ну, скорее! Иван Иванович...
Он не закончил: уши резанул крик Марины. Она на этот раз закричала так, что
мальчишки и девчонки бросились врассыпную. Так не мог кричать человек, и Анискин
стремительно подумал: "Все! Убили Степана!"
На девятом километре Казбек свернул в сторону, грудью осел на снег и тонко
пролаял два раза. Потом собака затихла.
Среди маленьких сосенок лежал на спине Степан Мурзин. Телогрейка была
расстегнута, рубаха задрана, и левая рука темнела на голой груди. Ноги мертвый
Мурзин раскинул, словно собирался сделать еще один, последний шаг. Крови нигде
видно не было, но, когда участковый, осторожно подойдя, отвернул разорванный
край рубашки, под левым соском Степана увиделась пулевая рана. Жакан -
самодельная пуля из свинца - вошел чуть ниже, прошел тело наискосок и вышел
сбоку. Поэтому с другой стороны тела ледяными полосками лежала кровь.
Открытые глаза Степана Мурзина смотрели в серое небо. Лежал он в девяти
километрах от родной деревни, но тишины вокруг Степана не было, хотя и стояли
обочь голубые ели, небольшие сосенки, а над головой пошевеливал крупными
иголками старый кедр. Тишины в тайге не было потому, что приглушенно пели моторы
на передвижном лесопункте, над вершинами деревьев летел с треском почтовый
самолет, а участковый Анискин дышал тяжело и с присвистом.
Молчание длилось долго, до тех пор, пока солнце, наконец, не прострелило
последние клочки сизого тумана и мир не проявился так, как проявляется на бумаге
переводная картинка. Солнце вышло из тумана, и с елей, сосен, с земли и самого
неба словно бы сдернули серую пленку. Заблистав, мир сделался выше, просторнее,
шире; осветившись, тайга как бы раздалась вширь и ввысь.
- Так! - сказал Анискин. - Эдак!
В телогрейке, туго перетянутой ремнем, Анискин был подвижен и легок, на лыжах
передвигался с места на место споро. Сантиметр за сантиметром он оглядел
убитого, собаку, мертво застывшую невдалеке от хозяина, след лыж за спиной и
круглую цепочку неярких следов. Потом Анискин обернулся к расщелине меж соснами,
где стояли тракторист Григорий Сторожевой и преподаватель физкультуры школывосьмилетки
Людвиг Иванович.
- Сюда! - позвал участковый. - Идите след в след.
Тракторист и учитель осторожно приблизились. Они встали рядом с Анискиным, и он
стянул с головы лохматую шапку, прижал ее к груди и выпрямился. Они тоже сняли
шапки, и потекли длинные, протяжные секунды. Потом послышался сухой шорох снега:
собака, волнообразно изгибаясь спиной, подошла к мертвому хозяину, вытянув
голову, положила ее на раскрытую ладонь окровавленной руки. Хвост Казбека
выпрямился, затвердел.
- Три дня, - сказал Анискин, - три дня... И я найду убийцу!
Всего два часа прошло с тех пор, как участковый услышал крик Марины Мурзиной, но
за это время Анискин похудел. Его щеки побледнели и обвисли оттого, что он
пробежал безостановочно на лыжах девять километров; его глаза сухо поблескивали.
Так все эти два часа время от времени думалось: "Беда одна не ходит!" И тогда
возникали перед мысленным взором строгие глаза фельдшера Якова Кирилловича, а в
ушах раздавался нечеловеческий крик Марины Мурзиной.
Наконец Анискин надел шапку.
- Первое убийство на моем веку! - медленно сказал он. - В тридцатых годах кулаки
убили уполномоченного из области, так я еще милиционером не был. С тех пор в
нашей деревне никого не убивали.
Он натянул на пальцы рыжие милицейские перчатки, туго забил каждый палец на свое
место, сунув руки за ремень, вздохнул.
- Следов убийца не оставил, - сказал Анискин. - Снег шел с четырех до девяти.
Вот глядите, даже Казбеков след присыпан... Пес-то долго надеялся!
Действительно, от ног Степана Мурзина шли частые собачьи следы, полузасыпанные
снегом, а обратные - редкие. Это Казбек уходил от мертвого хозяина медленно, а
возвращался бегом, скачками.
- Пес-то долго надеялся! - повторил Анискин. - Ну, что ж, давай, Людвиг
Иванович.
Развернув лыжи, участковый и тракторист отошли в сторонку, а преподаватель
физкультуры начал щелкать фотоаппаратом. Он сфотографировал труп Степана Мурзина
сверху и сбоку, спереди и с ног. Было морозно, и Людвиг Иванович то и дело
прятал аппарат под телогрейку, чтобы не прихватило затвор. Кончив, он тоже
отошел влево, и участковый шепотом приказал ему и трактористу осмотреть со всех
сторон место происшествия. Они разошлись в разные стороны, а возле убитого
Степана Мурзина остался лежать неподвижный Казбек.
Минут через сорок трое сошлись на прежнем месте. Было два часа дня, на
передвижном лесопункте начался обеденный перерыв, и в тайге было тихо. Только
изредка падали мягко на землю снежные комья с сосен, деревья пошевеливали
вершинками, да похрустывал снег под лыжами.
- Докладайте! - сказал Анискин. - Пыж нашли?
Пыжа нигде не было, но зато тракторист Сторожевой держал кожаными пальцами
неожиданный среди снега, сосен, солнца и неба предмет - длинногорлую бутылку с
яркой цветной наклейкой "Рислинг". На донышке бутылки поплескивало немного
светлого вина.
- Лежала под сосной, - сказал Сторожевой. - Вон та, вторая справа... А вот еще
бумажная гильза.
Под второй сосной справа в снегу темнело круглое отверстие. Осторожно
приблизившись к нему, Анискин остановился сбоку, присев на корточки, принялся
тихим, задумчивым взглядом осматривать сосну, снег и отверстие. Участковый
прикидывал расстояние от бутылки до трупа, от бутылки до расщелины меж соснами,
потом зачем-то глядел на солнце и вершины сосен, словно и меж ними измерял
расстояние. Он прицыкивал зубом, качал головой и был уже таким, каким его редко,
но все-таки видели в деревне. Глаза у Анискина были круглые и как бы сонные,
движения медленные и раздельные, губы были сжаты тугой гузкой. Он все шаманил и
шаманил над круглым отверстием, затем стал что-то бормотать про себя, и тем, кто
глядел на него, было жутко, тревожно и маетно. Страшен, непонятен был человек,
колдующий над круглым отверстием в снегу, но сейчас за его спиной лежал труп
Степана Мурзина, стыла в неподвижности собака, первозданно шумели деревья. И попрежнему
было тихо, и тракторист Сторожевой и преподаватель физкультуры Людвиг
Иванович ежились под пропотевшими телогрейками.
А участковый Анискин уже приподнимался с земли. Он посмотрел длинно на
тракториста и преподавателя, дернув губой, сказал:
- Три дня осталось убийцу искать! Если в три дня не найду, то никогда не найду...
- Он сделал паузу, потом продолжал громко: - А теперь будем Степана брать!
Вот таким, наверное, Анискин и был на фронте, каким был сейчас. Он сделался
прямым и высоким, глаза похолодели и замерли, две складки пролегли у полных губ
...Закладка в соц.сетях
