Жанр: Драма
Деревенский детектив 1-9.
...- Берите грабаря, начальнички! - прохрипел бригадир. - Накололи мы его, сявку и
голошлепа! Побармите с ним. Среди нас - народ честный, работящий, старательный.
Анискин прищурился.
- Звучно выражаешься, Иван Петрович, - сказал он грозно. - "Сявку", "накололи",
"побарми"... Все еще тюрьму забыть не можешь? А? Чего молчишь?
Бригадир отпустил воротник Буровских, наступая на участкового, свирепо замахал
ручищами.
- Я с тобой не разговариваю, Анискин! - заорал он во всю мощь необъятных
легких. - Я к следователю обращаюсь!
Следователь поднялся, неторопливо проговорил:
- Ваше устное заявление принято, гражданин...
- Кутузов!
- ...Гражданин Кутузов. Прошу свидетелей сесть.
В кабинете участкового стояла напряженная и многозначительная тишина.
- Следствие само решит, кто совершил преступление, товарищ Кутузов! - сказал
капитан Качушин. - Если эта сторона дела вам понятна, то могу перейти к
следующей...
- Переходите, переходите!
- Перехожу... То, что вы устроили с товарищем Буровских, называется самосудом!
Почему у него синяк под глазом?
Юрий Буровских мгновенно закрыл глаз ладонью, согнулся, чтобы на него не
смотрели.
- Синяк - чужой! - прохрипел бригадир. - Мы самосуды не устраивали! Мы -
работаем.
Из угла, где сидел Анискин, донеслось робкое призывное покашливание. Качушин
повернулся на звук.
- Вы хотите что-то сказать, Федор Иванович?
- Хочу! Который Кутузов, не врет: синяк - чужой! Это товарищ Буровских... Одним
словом, завклубом тоже при синяке ходит, но тот... Пластырем залепил и сообщает,
что поцарапался лопнувшей струной...
Опять наступило молчание.
- А ведь ты дурак, Петрович! - раздался в тишине голос Евгения Молочкова. - Я же
говорил: не наше это дело...
- Все свободны! - сказал Качушин. - Кроме Буровских и Молочкова...
После ухода "шабашников" Качушин действовал быстро - достал два форменных
бланка, жестом подозвав Буровских и Молочкова, попросил:
- Дайте подписку о невыезде... Буровских, прошу вас не капризничать! А вы,
Молочков? Тоже медлите?... Спасибо! До свидания!
Когда Молочков и Буровских, подписав бумаги, ушли, следователь и Анискин сели
рядом, положив подбородки на руки, задумались.
- Три раза по десять тысяч шагов - двадцать один километр да четыре тысячи шагов
- два километра восемьсот метров.
- Двадцать четыре километра почти, - отозвался Петька. - Мы с тобой скоро,
Витька, покроем расстояние до областного центра...
Прилегли на траву, закрыли глаза, недовольные собой, раздосадованные, сердитые.
- Неужели не поможем Дяде Анискину! - жалобно сказал Витька.
Петька резко поднялся, нахмурился.
- О-о-тставить пораженческие разговорчики! Найдем! Ну, ставь стрелки опять на
нули... Возвращаемся в тайгу!
- Петька! Петя...
- Не возражать! Вперед!
Качушин и Яков Власович вошли в жалкую и гулкую комнату со следами икон на
стенах и сочувственно переглянулись.
- Вы хорошо помните Георгия Победоносца? - спросил Качушин. - Не та ли это икона
- она сейчас на экспертизе, поторопились отослать, - на которой художник скрыл
портрет Емельяна Пугачева?
- Точно! - встрепенулся директор. - Именно Емельяна Пугачева. А вы кем
информированы? Анискиным?
- Нет! Знакомясь с делом, я просмотрел несколько специальных книг... Об этой иконе
упоминается как об утраченной. Она когда-то принадлежала одной из владимирских
церквей...
Яков Власович схватился за голову:
- Владимирских! Я так и думал, я так и думал... Стоп! О ней знает московский
коллекционер Сикорский. Он мне писал об утраченном Победоносце, но я... Я -
провинциал! Я в себя не верю! Мне и в голову не пришло, что это именно тот
Победоносец, который висит рядом, в церкви!
Качушин помолчал, цепко прищурился, напрягся.
- Хорошо, что вы упомянули о московском коллекционере. Меня интересуют ваши
связи с московскими собирателями... Сколько их? Кто?
- Связан с тремя. Академик Борисов, художник Тупицын и генерал-полковник в
отставке Смирнов... Отличные люди! Встречался только с генералом - у него много
свободного времени, с остальными нахожусь в переписке...
Качушин встал, взволнованный, дрожащей рукой вынул из кармана вчетверо сложенный
листок.
- Не пишет ли один из ваших корреспондентов на портативной пишущей машинке, Яков
Власович? Вот на такой...
Он протянул директору одну из записок, подписанных "Боттичелли". Директор
отшатнулся:
- Именно! Художник Тупицын. - Он бросился к секретеру, выхватил пачку писем,
такими же дрожащими руками, как у Качушина, выбрал несколько. - Извольте,
извольте!
- Какой гость! Боже мой, какой гость!
Обойдя Неганова, участковый сел на лавку, притих, дожидаясь, когда пробочные
гирлянды перестанут звенеть. Расстрига обернулся к нему, и несколько минут они
внимательно смотрели друг на друга.
- Чего же будем делать, Василий? - спросил Анискин. - Ну, вот скажи ты мне, чего
будем делать?
Анискин длинно вздохнул и посмотрел на Неганова такими тоскливыми, страдающими
глазами, что тот поежился, бесшумно усевшись на лавку, зябко поджал ноги.
- Федя, - тихо ответил поп, - хоть на кусочки меня режь, но я не знаю, кто украл
иконы...
Стеариновая свеча освещала смятую, скрученную в мучительные жгуты простыню,
подушку с судорожно закушенным углом, одеяло с перекошенным пододеяльником.
- Васька, - шепотом сказал участковый, - что ты сделал с собой, Васька!
Неганов плакал. Слезы медленно катились по щекам, пропадали в бороде, которая
все еще лихо торчала. Он едва уловимо вздрогнул, когда участковый подошел к
нему, наклонившись, положил тяжелую руку на плечо. В таком положении они были
долго: рука Анискина лежала на плече Неганова, а расстрига беззвучно плакал.
Потом поднял голову.
- Вот видишь, Федька, - прерывающимся голосом сказал он. - Весь я износился. Я
всю жизнь веру искал, а ты в одной вере жил, и через это ты счастливый... Ты,
Федор, как святой, тебя власть должна иконой сделать. Это ведь с ума сдвинуться
можно, что ты почти сорок лет милиционером служишь. Вот через это я тебе
завидую, но теперь я в такую веру перешел, против которой ты слаб. Так что я,
Васька Неганов, себя протопопом Аввакумом чувствую. Я, может, жизнь не зря
прожил! - Силой, дерзостью веяло от расстриги. - Я теперь в радости живу! Я,
может, первый из всех понял, что правда, она в... Водка - вот правда! Я латынь
знаю: ин вино веритас! Истина в вине!
Теперь перед участковым стоял тот Неганов, которого Анискин привык видеть: с
фанатично блестящими глазами, с волосами, казалось, подхваченными ветром.
- Так! - тихо сказал Анискин. - Эдак!
Он не мог смотреть в глаза Неганову: сумасшедший огонек горел в них. Правая рука
расстриги была вознесена над головой проповедническим, осеняющим жестом.
Тоскуя, Анискин отвел глаза от Неганова.
- Ты, Василий, ни в каком деле не знаешь края! - горько сказал участковый. -
Когда ты в молодости в курганах татарское золото искал, так ты только мозоли на
руках набивал, а теперь ты поперек дороги у людей, которых спаиваешь, встал. Это
преступленье!
Который уж раз в жизни, за пятьдесят с лишним лет, стояли вот так - друг против
друга - Анискин и Неганов!
- Люди, народ тебе судья, Василий! - сказал Анискин. - Что ты плакал, это я не
видел, но ведь, Василий, жизнь наша кончается. Ты об этом мыслишь?
И осторожно, тихо, согнувшись, пошел к дверям. Был он такой, что спина казалась
дряхлой-дряхлой, словно неживой. В нее и глядел Неганов... Глаза расширялись,
наливались тоской, скорбью, страхом смерти...
Из тайги пулей вылетели Петька и Витька, разевая рты в беззвучном крике, бежали
со скоростью курьерского поезда к дому, где помещался кабинет Анискина.
Взлетели чайками на крыльцо, скрылись в доме, несколько секунд стояла тишина,
потом раздались два голоса.
- Палку на месте оставили? - это испуганно прокричал Анискин.
- Умницы! Криминалисты! - это радостно похвалил за оставленную на месте палку
Качушин.
Все это хорошо слышалось через распахнутое окно с резными наличниками.
Было по-таежному темно, глухо, зябко. Качушин и Анискин сидели в засаде возле
тайника; в темноте светилась забытая сучковатая палка. Анискин ждал спокойно,
надвинув фуражку на глаза, временами клевал носом; капитан Качушин - молодой
человек! - немного волновался.
Раздались далекие, мягкие, вкрадчивые шаги. Тихонечко похрустывали сучки,
шуршала сухая прошлогодняя хвоя; звуки шагов были необычными - ватными. Капитаны
насторожились, перестали дышать.
- Во! - прошептал Анискин. - Пожаловали!
- Приготовились, Федор Иванович, приготовились! - вынимая из сумки-чехла
фотоаппарат с "блицем", шепотом отозвался Качушин. - Опустите плечо, помешает...
Появился высокий человек. Борода - во! Черные очки - на лбу, усы торчат пиками,
парик волнистый, негритянский; на ногах - матерчатые чехлы. Подошел, увидев
забытую палку, вздрогнул, выпрямился, принял такую позу, точно стоял перед
объективом.
- Снимаю! - крикнул Качушин и щелкнул затвором. - Стоять на месте!
Вспышка "блица" подобна громадной ветвистой молнии. Неизвестный оказался так
подробно освещенным, точно с ног до головы вспыхнул атомным пламенем. Показался
похожим на негатив.
- Стоять на месте! Руки вверх! - приказал Качушин.
Дудочки! По-кенгуриному подпрыгнув, неизвестный бросился в кусты, длинноногий и
легкий, так припустил, что все хрустело и стонало. Качушин устремился за ним,
зацепился ремнем сумки-чехла фотоаппарата за кустарник, чуть не упал, выругался
сквозь зубы, побежал дальше, хотя Анискин просительно крикнул:
- Не надо, Игорь Владимирович, не надо... Далеко не убежит!
Однако Качушин уже исчез.
В доме Веры Ивановны Косой в то же время происходили события наиболее странные.
Хозяйка дома - глаза горели елочными лампочками! - наблюдала раздевающегося
мужчину. Не до стеснения было, не до женской гордости... Полетела на пол куртка из
искусственной кожи.
- Спрячу, спрячу, ни одна душа не увидит! - вскрикнула Косая, хватая куртку и
запихивая ее в сундук-дом. Брюки-то, брюки-то, чистый дек... дик... дактрон! Ой,
сапоженьки мои, ой, хромовенькие! А чего это на их така больша подковка, ровно у
солдата?
Кучерявый, бородатый, усатый неизвестный вместе с портфелем бросился в соседнюю
комнату, крикнув на ходу:
- Мои вещи!
Вера Ивановна подошла вплотную к сундуку, принялась рыться в нем. Ой, как не
хотелось возвращать вещи! Но надо, надо! Достала то, что требовал гость, бросила
ему за дверь. Потом охнула - из соседней комнаты вышел торопливо "новый"
человек: париком, гримом, глазами походил на молодого Есенина.
Подходил к пристани опускающийся по течению пароход "Пролетарий". Делал лихой и
крутой поворот. На капитанском мостике - Семен Семенович Пекарский, человек
десять пассажиров - большинство рабочие - готовились к высадке, толпились в
кормовом пролете.
Качушин и Анискин за приближающимся пароходом пока наблюдали из окна - все
будущие пассажиры проходили мимо них, так как другого пути не существовало.
- Кхе-кхе! - прокашлялся участковый. - А ведь все пассажиры-то! Ну, надо
двигать, Игорь Владимирович!
- Здорово, Федор Иванович! - закричал без мегафона капитан. - Ты ко мне зайди!
Обязательно!
Толпа загудела, зашевелилась. Из дощатой уборной вышел человек, похожий на
Сергея Есенина, держа в руках фанерный маленький чемодан, скромно пристроился к
очереди. Он был деревенский, как грабли.
- Сомнуть тебя, Васька, сомнуть! - пробормотал он с опаской. - Тута народ -
городской... Сомнуть!
Анискин из толпы успел подмигнуть Качушину.
На одноместной каюте номер "12а".
- Во! - сказал Анискин. - Тринадцатой нету, ее не покупают... Двенадцать "а"! А?!
Постучали.
На мягкой полке лежал человек без парика и грима. Интеллигентный, высоколобый,
ясноглазый. Поднялся, галантно поклонился, поправил джинсы.
- Чем обязан, дорогие товарищи?
Первым вошел Качушин.
- Вы арестованы, гражданин Тупицын Егор Валентинович!
Пассажир ничего не понял.
- Вы ошиблись каютой... Здесь двенадцать "а", вам же, думаю, нужна просто
двенадцать...
- Документы!
- А что?... Глобальная проверка пассажиров?
Качушин открыл, прочел:
- Молдавский Глеб Глебович, место работы... место работы... Штамп поисковой нефтяной
партии... Место рождения? Калининград! Проживание? Ленинград...
Анискин тронул Качушина за плечо.
- Пароход надо отпускать, Игорь Владимирович! Это же "шабашник" Молочков, только
без краски на лице и буднего парика... Вот! На правой руке - родинка! Три пальца
тонкие, сухие - это оттого, что кисть держит... Он же - художник... Здрасте,
гражданин Боттичелли!
В кабинете Анискина продолжался допрос. Качушин - за столом, участковый - на
подоконнике, допрашиваемый - на табурете, в центре комнаты.
- Вы? - спросил Качушин, неторопливо вынимая из стола большую фотографию. -
Опознайте себя, гражданин Молдавский Глеб Глебович, он же Молочков Евгений
Александрович, он же Тупицын Егор Валентинович, он же Боттичелли!
Допрашиваемый посмотрел. На фото - тайник, суковатая палка, человек в парике,
гриме. Он улыбнулся, пожал плечами.
- Ну что вы? Никогда не встречал!
Качушин опять порылся в столе.
- Ретушер снял с фотографии парик, грим, очки... Вы?
Допрашиваемый посмотрел на фото - был снят "шабашник" Молочков.
- Смешно, ей-же-ей... Не я!
Анискин с подоконника сказал:
- Это Молочков Евгений Александрович.
Качушин вынул очередную фотографию.
- С фото Молочкова Евгения Александровича ретушер снял парик, грим, накладные
ресницы... Вы?
Допрашиваемый посмотрел - был изображен никому не известный человек.
- Ну что вы, товарищи!
Качушин повернулся к участковому:
- Федор Иванович!
Участковый подошел к допрашиваемому, наклонился:
- Снимите парик! Прошу от всего сердца...
Помедлив, допрашиваемый снял парик.
- Я! - сказал он.
Последняя фотография и допрашиваемый изображали одно и то же лицо.
- Тупицын Егор Валентинович, - сказал Качушин. - Москва, Лошадная, семнадцать,
квартира сто пять... Так? Федор Иванович, ваше слово...
Участковый, продолжая сидеть на подоконнике, неторопливо показал четыре пальца:
- Их, которые длинные-то, четверо было... Ну, Юрия Буровских я сразу в сторону!
Когда ему иконы воровать, ежели он включился в соревнованье с завклубом насчет
продавщицы Дуськи. Завклубом с Буровских с нее все лето глаз не сводят, за ней,
как нитка за иголкой... Матроса Григорьева тоже долой! Он - баранаковский, Макара
Григорьева сын, а у Макара отец и дед - каторжники. Богохульники! Ни в бога, ни
в черта... Прадед-то барину красного петуха пустил и в Сибирь - шасть!... Сидорова?
Его я и на замет не брал. Дурак, большой дурак. Остается кто? Мо-лоч-ков!
Художник Тупицын улыбнулся, изысканно поклонился участковому.
- Как я на вас, гражданин Тупицын, вышел? Во-первых сказать, кримпленом не
спекулировали, во-вторых обрисовать, глаз у вас зоркий, как у утки, все
примечает, одно слово - художник. В-третьих, в церкви ни разу не был... Вот! Я на
вас на второй день вышел...
- За неверие и скепсис расплачиваюсь! - сказал Тупицын. - Много слышал о вас,
Федор Иванович, но не поверил! Думал, гипербола, стремление деревни к легенде и
метафоре... Сам виноват!
Отец Владимир стоял возле второго окна, отнеся далеко от глаз икону "Святой
Георгий Победоносец", смотрел на нее, как на... икону. Тупицын смотрел тоже, и
тоже как на икону. Он прощался взглядом с бесценным сокровищем.
- Мне, что ли... это... посмотреть, - сказал Анискин, спускаясь с подоконника. -
Одним глазом, а?
- Посмотрим, посмотрим! - обрадовался Качушин.
Они долго-долго смотрели на Георгия Победоносца.
- Он! - сказал участковый. - Емелька Пугач! Ежели ретушер сделает бороду - во!
Пустит на лоб волос, бровь вздымет - Емелька Пугач!
Отец Владимир изысканно улыбнулся.
- Не знаю, смею ли молвить, но... Федор Иванович, у Победоносца - ваши глаза...
Простите великодушно!
В тишине Анискин и Качушин вернулись на прежние места, сев, онемели. Через
секунду-другую участковый обратился к отцу Владимиру с нежной и хитрой улыбкой:
- Вот чего я понять не могу, гражданин поп, так как это вот он, Тупицын, за один
раз мог вынести двадцать три иконы? Это как так, гражданин поп и Тупицын?
- За три раза! - сказал Тупицын. - За три дня!
Отец Владимир заскучал, смутился.
- Как так, а, гражданин служитель культа?
- Сие происшествие имело место... Три дня, великодушно простите, пребывал в
пункте, райцентром именуемом.
Анискин расплылся:
- С матушкой-попадьей гуляли!
- Гражданин Тупицын Егор Валентинович, - сказал Качушин, - по справке
Московского уголовного, розыска иконами не торговал, не спекулировал...
Тупицын вскочил, крикнул:
- Я коллекционер - русский человек!
Анискин проговорил не глядя:
- Русский! Чуток нет... Русский человек такую красоту, как Георгий Победоносец, от
народу прятать не будет... Вот берем Якова Власовича, директора нашей школы... Я
ничего лишнего не говорю, Яков Власович?
- Хм!
- Яков Власович в деревне желает музей - я точно выразился? - музей!... Хочет
музей открыть там, где в клубе это... фойе. Так я сказал, Яков Власович?
- Хм! Да, да!
- Оно и безопасней, - сказал Анискин. - В клубе теперь, как аккордеон уворовали,
сторож в наличности... Разорился райотдел культуры!
Тупицын улыбнулся.
- Музей! Даже если музей откроете, директор школы, советую: не сообщайте больше
никому в сорокастраничных письмах каталог собственной коллекции. Бросьте эти
ваши щедрые сибирские замашки!
- Не все жулики! - разозлился Яков Власович.
Величественно шла к милицейскому дому прямая, помолодевшая лет на двадцать
Валерьяновна. Черный кружевной платок, длиной почти до пят, черная сатиновая
юбка миллионами складок вьется на ходу, на блузке - громадная камея... За ней шли
три старухи богомолки. Валерьяновна приняла из рук Качушина икону Иоанна
Крестителя, далеко отнесла от дальнозорких глаз - смотрела долго, внимательно,
профессионально.
- Не! Она! Не подменили!
Обернулась к Тупицыну, сверху посмотрела на него царственно.
- Ты, что ли, скрал?
- Я.
- Понимаешь толк! Умный... Сам рисуешь?
- Пишу!
- Продолжай, толк будет... Из тюрьмы выйдешь - продолжай. Захочешь Крестителя
посмотреть, приходи, ежели не помру... Кормить буду! На пухову перину укладу... Это
кода отсидишь! Ну!
- Хорошо! Простите, если можете!
- Бог простит! Анискин - не...
Повернулась к участковому, смерила его взглядом с ног до головы, усмехнулась:
- На Георгия не похож, на Петра-ключника смахиваешь... Тот все райски ворота
стережет... Ладно! Пошла!
У порога обернулась, бросила, как милостыню:
- Одно плохо: я ведь письмо-то министру отослала!
- Но!
- Отослала, Анискин!
Он свихрился с подоконника:
- Давай в догон другое письмо, Валерьяновна, оправданье мне производи! Богом
прошу!
- Подумаю! Пошла!
Закладка в соц.сетях
