Жанр: Драма
Деревенский детектив 1-9.
...е ваши документы да садитесь на мое место...
Р Е Ч Н И К. Это еще зачем?
А Н И С К И Н. Будете объяснение писать... Я, такой-то и такой-то, тогда-то и
тогда-то отстал от парохода, познакомился с гражданкой, назвавшейся так-то и
так-то, дел с ней никаких не имел, поручений не выполнял... Подписать, число...
Красивый вечер опускался на деревню и бескрайнюю Обь. Плыли лодки, шел
старенький буксирный пароход, деревня была уже по-вечернему тихой, уютной,
славной. На скамейке, что стояла на высоком речном яру, сидели геологи-рабочие
Лютиков и Сидоров.
- А я вот, Жора, - говорил Лютиков, - вечерами от скуки дохну... Год здесь
проторчал, даже, понимаешь, никого не завел, хотя есть вдовушки - качнешься
справа налево! И сам не понимаю, чего я себе не завел!
Георгий Сидоров - человек неторопливый, длиннолицый и усатый -
покровительственно улыбался.
- Не тот ты человек, - снисходительно сказал он, - чтобы баба на тебя сама шла,
а ходить по ним ты сам не можешь...
- Это почему? - обиделся Лютиков.
- А шпионов ловишь! - еще снисходительнее и насмешливее ответил Жора. - Ты ведь,
если минутка свободная есть, или книги про шпионов и сыщиков читаешь, или по
деревне шныришь... Тебя уже один раз Анискин прищучил - мало! Еще хочешь? - Он
вдруг вздохнул. - Устал я...
Лютиков оторопело откинулся.
- Ты о чем, Жора?
- А вот о том, что ты за мной шпионишь, - совсем лениво ответил Сидоров. -
Церковь обокрали, так вот ты и вертишься вокруг меня... Узнал, что я в церкви был,
вот и увиваешься...
Лютиков уже сидел на самом конце скамейки.
- Неправдочку ты говоришь, Жора, - бормотал он. - Да я шпионство с того дня
завязал, как товарищ капитан меня чуть не штрафанул, да я с этим делом...
- Помолчи, не трепыхайся! - проговорил Сидоров. - Я ведь знаю, на чем ты сидишь.
На иконе... Ты ее мне хотел продать... Если бы я купил, ты бы на меня - донос... А ну,
встань, дай сюда, что под тобой...
Трепещущий Лютиков дрожащей рукой протянул Сидорову сверток, сделал два шага
назад.
- Стой, где стоишь! - меланхолично предложил ему Сидоров, аккуратно и поиезуитски
медленно разрывая сверток. - Ну, брат, выбрал ты иконочку! Это и олух
поймет, что дерьмо. - Он замолчал, склонив голову. - Ты сам ее в реку брось... Мне
подниматься лень, устал я...
Швырнув икону в реку, Лютиков сорвался с места и - поминай, как звали! А Георгий
Сидоров даже и при этом не переменился: сидел все такой же ленивый, медленный,
мечтательный, усатый.
Свечерело совсем и в доме участкового инспектора Федора Ивановича Анискина.
Вместе с женой Глафирой он сидел за столом и пил чай - в одной майке, в галифе и
домашних туфлях на босу ногу. Вид у Анискина был блаженный, счастливый,
умиротворенный.
- Ну, вот ты меня дальше слушай, мать, - неторопливо размышлял Анискин. -
Сколько ему, человеку, надо? Поесть, попить, в чистую постель лечь... Ну, еще там
- кино, театр, одежонка целая. Так отчего же такие люди берутся, что за рубль
душу продать ладятся! Может, я, мать, шибко застарел, а? Может, это мне теперь
мало надо?
- Не, отец! - ответила Глафира. - Ты и молодой на деньги просторный был.
Последний рубль, бывало, немощному соседу отдашь, а самим кусать нечего...
- Я уже забыл, Глафир, какой в молодости-то был.
- А такой же, как и нынче, - ответила Глафира и вздохнула. - Вот только здорово
толстеешь, отец, это не шибко ладно! Как бы на сердце жир не обосновался... Ты
хлеб поаккуратней потребляй!
Анискин задумался, выпятил нижнюю губу.
- Во! До того дожили, - сказал он, - что сам хлебушко потреблять опасаемся. Ну,
вот ты скажи, чего люди за рубль голову кладут?
- Нутро слабое...
- Правильно! - Анискин мечтательно откинулся на спинку стула, помолчав, негромко
сказал: - Я тех людей, которым рубль весь мир глаза зашторил, Глафир, сильно
жалею... Чего они видят, кроме этого проклятого рубля? Обишка течет, на солнце
поблескивает - им это без интересу, зорька на небе играет - им это сбоку
припека, скворец на ветке поет - они это не слышат. Ты помнишь деда Абросимова?
- Но!
- Помирал, так плакал, жалился: "Сколь добра нажил, и все - бросать! Дом,
флигель, амбарушка шесть на шесть, восемь тысяч деньгами..." Я сижу, слушаю,
сердце стонет. Убогий, думаю, обделенный радостью, хоть и дожил до восьмидесяти
шести... Чего ты, думаю, человечишко, жалеешь? - Анискин опустил голову,
затосковал. - Ведь, мать, отчего помирать страшно? Ты в сырой земле лежишь, а
тополь почку дает; ты под крестиком или звездой в сырой земле обретаешься, а
Обишка лед сбрасывает...
Глафира недовольно переставила с места на место посуду, стукотнула вилками и
ножами.
- Чего это ты раскаркался, отец! Смерть, смерть... Эк тебя занесло!
- А не мальчишка! На седьмой десяток валит - оглядываться не успеваешь...
- А ты не оглядывайся, ты давай-ка, отец, чай свой допивай, да спать будем
ложиться... Ты теперь с этими иконами спать-есть не будешь, так что давай-ка,
отец, ладься в постелю...
За ситцевым пологом, на огромной деревянной кровати, каждый под своим одеялом,
на пышных подушках, слабо освещенные, лежали муж и жена Анискины.
- Я тебе, отец, с этими иконами, чтоб им неладно было, могу помощь оказать, -
по-ночному тихо и ласково говорила Глафира. - Ежели их кто из наших,
деревенских, увел, так я это дело через старух разведаю... Ну, чего помалкиваешь?
- А того помалкиваю, что удивляюсь на тебя, мать.
- С чего бы?
- А вот с того, что к тебе эти старухи богомолки, как мухи на мед, липнут. Это
отчего так производится?
Глафира покосилась на мужа, затаенно улыбнулась, натянула одеяло до подбородка,
опять улыбнулась.
- Тебе про это сказать, ты осатанеешь, - проговорила она весело. - Ты, может,
мне развод дашь. К богу меня привести хотят! - важно ответила Глафира. - Им это
орден - жену милиционера в церковь притащить... Слушай, отец, а чего ты опять про
Верку Косую спрашивал? Неужто она и к иконам отношение поимела?
Анискин быстро повернулся на бок.
- Имеет Верка Косая к иконам отношения или не имеет, - возбужденно проговорил
он, - но она всегда там, где рубль. А мне школьный директор так объяснил, что
есть иконы, которым цена - три тысячи рублей! Ну, как Верке Косой здесь деньгу
не унюхать?
Они замолкли. Услышалось, как шелестят деревья за открытым окном, как бурлит
возле крутого яра обская вода, возится в листьях черемухи ночная птица. А потом
и музыка донеслась - это пел, подыгрывая себе на гитаре, "шабашник" Юрий
Буровских.
- Узнаешь, кто поет? - спросил Анискин.
- Узнаю. Он, отец, кажну субботу в церковь ходит и всю службу выстаивает...
Они еще немного помолчали, потом Глафира сонно сказала:
- Я так смекаю, отец, что тебе с иконами помогу... А ты не смеись, ты не смеись,
отец! Ну, вон как его повело! Вон он как раскудахтался!
Участковый на самом деле хохотал во все горло и вытирал слезы. Просмеявшись, он
потянулся к жене, ласково погладил ее по щеке, поцеловал в висок.
- Ну, вот чего, - сказал он решительно, - давай-ка спать, мать-милиционерша.
- Сплю, отец.
А под звездным небом, под такой яркой луной, что газету читать можно, шла
веселая троица. Посередине улицы двигалась продавщица деревенского магазина
Евдокия, справа и слева от нее шли с гитарами в руках завклубом Геннадий
Николаевич Паздников и "шабашник" Юрий Буровских. Он пел что-то очень хорошее из
Булата Окуджавы. Когда же Буровских кончил, наступила некоторая пауза, потом
Евдокия, прикрывая шелковым нашейным платком улыбку, сказала:
- Прямо за сердце берете! И где вы только таким песням обучились, Юрочка?
- Везде! - ответил Буровских. - Я везде учусь, Ду! Мир - институт, люди -
студенты. Вечные студенты, Ду!
Дуська повернула к нему очень красивое от лунного света лицо, посмотрела
исподлобья, так, что трудно было понять - ласково или, наоборот, насмешливо.
- Почему вы меня зовете Ду? - капризно спросила она. - Что у меня, человеческого
имени нет?
- Ду лучше! - уверенно ответил Буровских.
- Их Евдокия Мироновна зовут, - горячо и ревниво перебил его завклубом, - а
ваше, извиняюсь, Ду - это на собачью кличку похоже... - И осторожно взял
продавщицу за нежный голый локоть. - Я, Евдокия Мироновна, как артист в душе и
по профессии, как служитель муз, специально для вас и только для вас из
радиопередачи "С добрым утром" песню разучил.
Завклубом заиграл и запел. Светила луна, мерцали звезды, душевно и мягко пел
Геннадий Николаевич Паздников.
- Прямо за сердце берет! - сказала Дуська.
"Шабашник" и завклубом обменялись ревнивыми, угрожающими, возбужденными
взглядами.
Какой опухший, какой страшный, какой не похожий на живого человека сидел перед
Анискиным поп-расстрига Васька Неганов, облаченный в прежнее декоративное
одеяние.
- Еще раз повторяю, - сердито проговорил Анискин. - В дом к тебе принесено было
два с половиной литра водки, а я насчитал бутылок - на три с половиной литра.
Как так?
Н Е Г А Н О В. Ты мне голову не дури, Анискин, мало ли у меня пустых бутылок
валяется.
А Н И С К И Н. Это ты мне голову не дури, Неганов. Во-первых сказать, я
сегодняшнюю бутылку от вчерашней в момент отличу, во-вторых заметить, у тебя в
доме пуста посуда более чем полдня не задерживается - ты ее тут же сдаешь... Так
что отвечай, кто еще литр водки принес?
Н Е Г А Н О В. Никто не приносил, ничего не знаю... Пьян был!
А Н И С К И Н. Какой бы ты пьяный ни был, водку всегда считаешь, так как
боишься, что мало будет... Васька, не доводи меня до греха, кончай волынить! Кто
водку брал?
Н Е Г А Н О В. Верка Косая литр принесла...
А Н И С К И Н (вскочил). Для кого? Почему? С какой целью?
Н Е Г А Н О В. Этого я сам не могу понять, Федор. Чего это она ко мне
приперлась, кого хотела ублажить? Не знаю. Веришь?
А Н И С К И Н. Верю... Тогда отвечай, с кем она говорила, почему сидела рядом с
речником? Если говорила с ним, то о чем?
Н Е Г А Н О В. И этого не помню, Федя. Сидеть - сидела, говорить - говорила, а
что и о чем... Я ж почитай месяц не просыхаю... Ты уж не думаешь ли, что я иконы
увел?
А Н И С К И Н. А хрен тебя знает, Васька! То ты на бога дышать боишься, то в
пьяном виде лезешь к попу драться и оскорбляешь его, то ты... Нет, Васька, иконы
ты не воровал, но к этому делу касательство имеешь.
Н Е Г А Н О В. Ты не заговаривайся! Какое же я к этому делу касательство имею?
А Н И С К И Н (по-прежнему раздумчиво). В точности еще сказать не могу, но
иконы-то пересеченье на тебе получили, хотя ты этого и знать не знаешь...
Понатужься, Василий, попотей, но вспомни, к кому Верка Косая приходила, для кого
на водку восемь рублей потратила?
Н Е Г А Н О В (жалобно, с надрывом). Ничего не вспомню я, Федюк! Не надейся ты
на меня, совсем я плох, как тот дедушкин гриб, что в руки возьмешь, а он - пых!
Одна пыль на пальцах.
А Н И С К И Н (после тяжелой и горькой паузы). Иди домой, Василий. Если что
вспомнишь, спасибо от всей деревни скажу!
Жена участкового Глафира, секунду назад шагавшая по улице открыто и весело,
вдруг тревожно огляделась. Убедившись, что на улице безлюдно - было около
двенадцати часов дня и вся деревня работала, - Глафира на цыпочках подбежала к
старенькому и небольшому дому. Она уже собралась подниматься на крыльцо, когда
на нем появилась согнутая почти пополам необычно костистая старуха, но такая
юркая, что в одно мгновенье оказалась рядом с Глафирой.
- Матушка, заступница ты наша, спасенье ты бабье, - запричитала старуха, обнимая
и оглаживая жену участкового.
- Здравствуй, Валерьяновна! А ты все шустра да весела... Вижу: по огороду сама
шарашишься. И грядки полоты, и навозишко сбережен, и полито... Ну, Валерьяновна,
слов нету!
Они оказались в небольшой комнате, отделенной от кухни дощатой перегородкой.
Стоял посередине комнаты стол, могучий и неизносимый, стены были оклеены
газетами и картинками из журнала "Огонек"; всюду - на стенах, в углах, даже на
нештукатуренном потолке - висели пучки сухой травы, в красном углу мерцала
лампадка и висело несколько икон.
- Ой, матушка, заступница ты наша! Садись, матушка, охолонись.
- А я ведь к тебе ненадолго, Валерьяновна, - садясь за кедровый стол, сказала
Глафира. - У меня ведь тоже квашенка поставлена, как хочу свово пышками
побаловать...
- И надо, надо его потешить... Надо, матушка-заступница.
Они немного помолчали.
Г Л А Ф И Р А. У тебя, Валерьяновна, как я примечала ране, в углу-то шесть
иконок висело. Так вот где две-то?
В А Л Е Р Ь Я Н О В Н А. Ох, грехи наши тяжкие!
Г Л А Ф И Р А. Какие у тебя грехи, когда я в деревне добрее тебя старухи не
знаю? Чего ты на себя наговариваешь-то?
В А Л Е Р Ь Я Н О В Н А. А как не наговаривать, грехи замаливать, ежели я эти
две иконы, матушка, продала... Сережке-то стапензию платить не стали, так я ему
всяку копейку посылаю, правнучку-то... Обратно же молодой - к девке пойтить, в
кино ее пообнимать, в театру свесть... Продала! Спаси меня бог и прости, грешную!
Г Л А Ф И Р А. По сколько взяла-то?
В А Л Е Р Ь Я Н О В Н А. По десятке, матушка.
Г Л А Ф И Р А. Ну, ты сдурела, Валерьяновна! За такие иконки по десятке? Да в
деревне ни у кого из старух икон красивше твоих нету... Кому продала-то?
В А Л Е Р Ь Я Н О В Н А. Вот этого я тебе, матушка, сказать не могу, но страху я
натерпелась - не приведи господи!
Г Л А Ф И Р А. Страх-то откуда?
В А Л Е Р Ь Я Н О В Н А. А как не страх, матушка, ежели к тебе в полночь
постучат, говорят, что из городу приехали, поклон от Сереженьки привезли, а как
вошли - мать моя! Очки на нем агромадные да черные, сам ростом под потолок,
заикается, борода - во! А сам, промежду прочим, молодой... Привет, говорит, от
Сережи, я, говорит, его распрекрасно знаю, а это что у вас в углу? Иконы,
отвечаю... А не продадите, говорит, вам деньги нужны, как Сережку-то со стапензии
сняли... Я бы, говорит, вам по десятке - вон за эти две, которы грязны.
Г Л А Ф И Р А. Ах, горюшко ты мое, Валерьяновна!
В А Л Е Р Ь Я Н О В Н А. Это почто такие слова?
Г Л А Ф И Р А. А не почто, это я так - бормочу, чего попало... Боюсь, перестоит
квашенка-то, Валерьяновна. Ты уж меня прощай, подружка, я к тебе скоренько в
ласковы гости прибегу...
Позднее жена участкового стояла у порога богатого и большого дома - прихожая
была просторной, вешалка - городская, лежал под ногами домотканый ковер. Глафира
глядела на прямую, надменную, толстую и узкоглазую старуху.
- Так ты меня, Григорьевна, в дом-то и не позовешь? - ласково спросила
Глафира. - Так и будешь держать у порога, Григорьевна?
- Так и буду! - сквозь целые белые зубы проговорила старуха. - В мой дом
нехристям ходу нету... Скатертью дорога!
Глафира спокойно отступила к дверям.
- Мне, Григорьевна, дорога всегда скатертью! Когда у человека чистая совесть,
ему плохой дороги бояться не след...
Старуха подбоченилась.
- Ты это на что намекаешь, богопротивница! У кого совесть не чиста? У меня, у
Елизаветы Григорьевны Толстых?
- У тебя, - смиренно ответила Глафира. - Ты сама больша христианка в деревне, а
иконы по тридцатке продала.
Старуха от удивления так и обомлела:
- А ты откуда про иконы знаешь? От своего! Ну, конечно! Рази без твоего холеры
какое дело обойдется! Ну, а насчет тридцатки ты врешь. - И показала Глафире
фигу. - Полсотни - не хочешь! Нашла дуру! Это, может, Валерьяновна по тридцатке,
а не Елизавета Григорьевна Толстых... Вали отсюдова, покуда я сердцем не изошла!
Глафира согласно закивала.
- Счас, счас убегу! - пообещала она и весело захохотала. - А еще Валерьяновну
костеришь... Да она, то исть Валерьяновна, одному очкастому, бородастому,
заикастому две иконы...
Толстуха была такой, точно вот-вот брякнется в обморок.
- Очкастому? Бородастому? Заикастому? Да и ить это он и есть!
Из-за березы показалось лицо Лютикова, застыло в напряженном, профессиональнодетективном
внимании. Постепенно он сосредоточился на работающем Юрии Буровских.
На него Лютиков глядел несколько трагически-обреченных секунд.
- Бу-ров-ских! - позвал Лютиков. - Буровских!
Не сразу услышав призыв, Буровских затем все-таки обратил на него внимание.
Подумав, забил топор острием в пенек, напевая, пошел к Лютикову.
- Чего надо?
Делая прельстительные жесты, подмигивая, сутулясь и "детективно" улыбаясь,
Лютиков заманил Буровскмх за березу, взяв за руку, шепнул на ухо:
- Есть!
- Чего есть?
- Икона!
Лютиков мгновенно выхватил из-за спины такой же газетный пакет, какой бросил в
Обь.
- Вот такая! Бери! Дешево отдаю - десятка!
Буровских постучал Лютикова пальцем по лбу, сморщился, закрыл глаза.
- Три рубля! - сказал он торгашеским голосом. - Нет, два!
- Бери!
Получив два рубля, Лютиков начал пританцовывать на месте.
- Куда спрячешь? Есть верное место, сам Анискин не найдет...
Буровских снова постучал пальцем по его лбу.
- "Вечерний звон, вечерний звон"... - пропел он. - Впрочем, постой, переплатил я!
Гони обратно рубль! Ну!
Лютиков протянул ему рубль.
- Могу и задаром отдать, - сказал он. - Когда придешь?
- Куда?
- Место смотреть.
Буровских запел:
- "Я приду к тебе под вечер, когда улица заснет..."
После этого повернулся, забыв о Лютикове, пошел к силосной башне, возле которой
уже разгуливал бригадир, гневно и угрожающе потирающий руки:
- Гуляешь, сукин сын! А все вкалывают! За тебя вкалывают, гитара чертова!
На шум подошли остальные "шабашники", и тогда Буровских вынул из-за спины икону.
- Рубль отдал! - смеясь над самим собой, сказал он. - Пришел этот шут с буровой,
говорит: "Купи!" Просил десятку, отдал за рубль... - Он задумался. - Для чего я ее
купил? Рубль - это же тонкий стакан портвейна три семерки...
Глафира с огорченным и даже немного растерянным лицом выходила в сопровождении
тонкой высокой старухи из третьего дома. Старуха была улыбчивая, доброглазая,
видимо, когда-то очень красивая.
- Так, говоришь, он был маленький, при зеленых очках, без бороды, но при крупном
усе? Ус, спрашиваю, был сильно крупный?
- Мабуть до ушей, - по-украински запевно ответила старуха. - Сильно крупный был
у него вус, а очки, мабуть, не мене блюдца для варенья... Выспрашивал, кто ищо
иконы торгуить. Гоношистый такой, глазом шарить, зуркает, зуб у яго со свистом...
- Спасибо, Семеновна, прощевай, Семеновна!
Глафира шла по улице с прежним огорченным лицом.
- Это чего же получается, отец, это как же выходит так, дядя Анискин? Ведь их
получается двое, а может, поболе. Это ведь тебе, отец, с шайкой, может, придется
схлестнуться...
В кабинете Анискина шел неприятный разговор. Сам участковый стоял столбом, а
посередь комнаты, закинув ногу на ногу, сидел рабочий с буровой Георгий Сидоров.
Ленивый и снисходительный, между тем говорил вещи опасные.
- Бить морды я не люблю, устаю я... А вот за то, что вы за мной "следопыта"
пустили, гражданин Анискин, можно и погоны уронить да и без пенсии остаться... -
Он меланхолически вздохнул. - Устаю я... Вот и спрашиваю: кто вам позволил ко мне
его приставить? Лютиков, я им интересуюсь, для вас слежку за мной ведет? По
вашему приказанию, спрашиваю, он мне иконы продать старался? Ась? Что-то я
ответа не слышу от вас, товарищ Анискин? А я, между всем прочим, рабочий! А это
что значит? Гегемон - вот что это значит, а вы за мной... Спрашиваю: ошибочная
политика?
Анискин еще строже прежнего выпрямился, сделал руки почти по швам, глаза уставил
в стенку - так и стоял до тех пор, пока не выдавил из себя следующее:
- Товарищ Сидоров, ответственно заявляю, что Лютиков все это производит по
своей, как говорится, инициативе. Недоработал я с Лютиковым, прошу простить
меня, товарищ Сидоров.
Сидоров сладко зевнул, поднялся, высокий, медлительный, еле переставляя ноги,
пошел к дверям, не оборачиваясь, процедил:
- Не знаю, не знаю, что с вами и делать... - и скрылся.
А участковый громыхнул кулачищем по столу, остервенев от злости, зашвырнул в
окошко, что выходило на огороды, старенькое пресс-папье.
- Ну, Лютиков, ну, Лютиков...
В просторной гостиной-горнице участкового Глафира готовилась подавать обед -
громыхала на кухне ухватом, сковородником, чашками да тарелками, а за столом
сидели Анискин и рабочий Лютиков, который на месте усидеть не мог - все
порывался вскочить, но Анискин строгим взглядом его усаживал.
- Продолжаю рассказ, товарищ капитан...
- Продолжайте, продолжайте, рядовой запаса товарищ Лютиков.
- ...Скрывшись за березой так, чтобы ни один нескромный взгляд меня заметить не
мог, продолжаю наблюдение за подозреваемым Буровских. Вижу: другие "шабашники"
отвлечены работой, принимаю решение: позвать Буровских! Негромко окликаю его, в
дальнейшем голос немножко повышаю. Он слышит, подходит, я ему демонстрирую
икону, а сам наблюдаю за каждой черточкой его лица, за каждым изменением
психологического состояния. Понимаю: он! Начинает рядиться - хитро! Делает вид:
мне икона будто бы не нужна, я ими не интересуюсь, но при случае почему не
купить... Делаю вывод: игра! Искусная игра, товарищ капитан!
Лютиков полез в карман, порывшись, вынул из него помятый рубль, торжественно
произнес:
- Прошу внести в государственное казначейство один, в скобках один, рубль ноль
ноль копеек... Прошу оприходовать документально в силу того, что у старой женщины
Семеновны я икону получил даром...
- Даром? - живо переспросил Анискин.
- Даром, товарищ капитан! - восторженно отрапортовал Лютиков. - Семеновна,
извиняюсь, товарищ Савченко - человек исключительной доброты и благонадежности!
- Молодца, Лютиков! Штирлиц!
- Служу Советскому Союзу, товарищ капитан!
- Товарищ рядовой запаса, - наконец нежно спросил участковый, - а вы помните,
товарищ рядовой запаса, что я вам сказал на ушко, когда пришел на буровую в тот
день, когда церковь обворовали? Какое я вам тогда задание дал?
Закрыв глаза, Лютиков четко ответил:
- Вы сказали: "Ограблена церковь. Даю вам, товарищ Лютиков, ответственное
задание..." - Он замолчал, но глаз не открыл. - "Задание... в это дело не встревать!
Ежели хоть раз увижу, что вы иконами интересуетесь..."
- Ну, ну!
- "...что вы иконами интересуетесь, не только штрафану, а сотру в порошок".
- Ко мне с вашей нефтяной Сидоров приходил, - прежним нежным голосом сказал
Анискин. - В райком, говорит, напишу, в обком, грозится, сообщу, в Совет
Министров, обещает, доложу, в ООН, страшит, телеграмму дам, что участковый
инспектор Анискин ко мне, рабочему, пролетарию, гегемону, шпика приставил...
Погоны с меня обещает снять, пенсии лишить принимает решение... А я без пенсии -
куда? Я, поди, уже и рыбалить да охотничать напрочь разучился... Одна мне дорога -
с голоду помирать. Да и тебе, Глафирушка, кусать-то будет нечего, болезная...
Участковый и директор школы Яков Власович споро шли по солнечной деревенской
улице. Не разговаривали, не останавливались, не переглядывались - были страшно
деловитыми и увлеченными. Подойдя к дому старухи Валерьяновны, участковый резко
остановился, интимно взял Якова Власовича за пуговицу летнего белого пиджака.
- Значит, ты понимаешь, Яков Власович, чего я хочу добиться? Мне понять надо,
чего ты над этими иконами трясешься, как баба над грудником? Какая в них есть
такая ценность, что ты говоришь: "Иконы - это духовная летопись русского
народа!" Прямо скажу: скучно мне иконы искать, ежели я в них ни хрена не
понимаю...
- Вы обновитесь, духовно прозреете, станете во сто крат богаче, когда поймете,
какое могучее искусство порой скрывается за черным слоем древности! -
торжественно, голосом одержимого коллекционера произнес Яков Власович.
- Ну?
- Вперед! - только и проговорил директор. - У Валерьяновны есть Иоанн Креститель
такой прелести и наполнения, что у меня от зависти ноги подкашиваются...
Анискин удивился:
- Так купите! Она вон одну иконку за червонец отдала...
Яков Власович поднял вверх торжественный палец.
- Иоанна Крестителя его владелица Валерьяновна никогда не продаст. Она, можете
себе представить, знает истинную цену шедевру. Валерьяновна, к вашему сведению,
Федор Иванович, человек с нутряным, прирожденным чувством прекрасного. Пошли,
пошли смотреть на Иоанна Крестителя!
Разочарованно перебирая тарелки на столе, обиженно поджимая крепкие еще губы,
Валерьяновна сердито глядела на Анискина.
- Значит, ничего снедать не будете, значит, сытые, - говорила она. - Ну, Федор,
это я тебе еще припомню! Конечно, старуху стару кажный забидеть может, но вот
погоди - внук Сережка в прокуроры выйдет, он тебе хвоста накрутит...
- Ты очкнись-ка, Валерьяновна! - тоже рассердился Анискин. - Есть у меня время
обеды в каждом доме разводить, ежели у твоего же родненького попа все иконы
увели! Ну, кажи своего Крестителя!
- Ладно, ладно, Феденька! - еще раз пригрозила старуха. - Это я все на замет
возьму... Вон он, Креститель! Пока ты меня забижашь, школьный-то директор дыхалку
потерял... Ишь как он выструнился перед Крестителем-то!
Яков Власович, в самом деле, выструнился, как выразилась Валерьяновна, перед
небольшой иконой Иоанна Крестителя. Он был изображен необычно - не застыл с
вознесенным вверх крестом, а весь был в движении, порыве, написан был, трудно
поверить, чуть ли не в экспрессионистской манере. Сибирская, северная, казацкая,
"ермаковская" это была икона; весь сибирский размах и щедрость читались на нем.
Яков Власович сопел и тоненько дышал, переставал совсем дышать и на мгновенья
прикрывал глаза, словно ослепляло солнце. Поэтому Анискин сначала долго глядел
на директора школы, покачав головой и почесав через фуражку макушку головы, тоже
стал глядеть на икону. Это, наверное, и привлекло внимание Якова Власовича.
- Икона примерно конца семнадцатого века, - тихо сказал директор. -
Валерьяновна, ее отцы и прадеды и даже прапрадеды, наверное, хорошо следили за
иконой - протирали ее конопляным маслом, не давали состариться... Смотрите, как
перебегает по иконе красный цвет. Он зарождается в левом нижнем углу и,
нарастая, в убыстряющем ритме распространяется по доске, чтобы достигнуть своего
апогея в одеждах Крестителя... Смотрите на этот пучок неожиданно брошенных
солнечных лучей! Художник их обронил из любопытства, ведомый могучим талантом,
ч
...Закладка в соц.сетях
