Жанр: Драма
Деревенский детектив 1-9.
...ленный, раздосадованный. Собираясь слушать дальше, он
притих, но долго еще приглушенно поцыкивал, безутешно качал головой и туда-сюда
вертел пальцами сцепленных рук. А Саранцев продолжал рассказывать:
- Минут через двадцать после ухода охотников пошел домой и я. Вагонки лесопункта
той ночью находились на полпути меж деревней и местом происшествия... Не скрою, я
был весьма пьян, в восемь часов начиналась моя смена, и бутылку с остатками
рислинга я захватил с собой. - Саранцев вспоминающе помолчал. - Была лунная,
светлая ночь, и в полукилометре от вагонов вдруг появился человек. Он быстро шел
на лыжах в лес. Я сразу же узнал в нем Мурзина... Не знаю, как я поступил бы
сейчас, когда трезв, но тогда я, не колеблясь, решил предупредить охотников.
Саранцев остановился, так как Качушин недовольно поморщился: он не успевал
записывать. Поэтому Саранцев немного выждал, затянулся папиросой и продолжил:
- Сначала я пошел за Мурзиным, потом свернул в сторону, чтобы случайно не
попасться ему на глаза. Через три-четыре километра я остановился и выстрелил в
воздух - этого было достаточно, чтобы предостеречь об опасности. Потом я допил
рислинг и выбросил бутылку... Все это произошло на том же месте, где потом...
Саранцев прикурил свежую папиросу от сгоревшей, не зная, куда бросить окурок,
смял его в пальцах, но ожога не почувствовал.
- Когда я утром узнал о смерти Мурзииа и о найденной бутылке, - сказал
Саранцев, - я еще надеялся, что это другая бутылка. Потому я и побежал к
Стриганову. Две другие бутылки стояли на столе...
Юрий Саранцев смял пальцами вторую горящую папиросу. В комнате снова стало тихо,
и все молчали долго. Потом Юлия Борисовна сказала:
- А вы все-таки пижон, Саранцев! Срок вы получили заслуженно... Так какого черта
вы не верите людям? - Она разъяренно вздернула верхнюю губу. - Почему вы
считаете, что принцип презумпции невиновности не относится к следователю
Качушину? Кто вам дал право думать о нем как о преступнике? Или вы не считаете
преступлением арест невинного человека! На дворе шестьдесят шестой год, вас
допрашивают трое коммунистов... Вы посмотрите на участкового уполномоченного
Анискина! Он болен оттого, что навел следствие на вас, хотя имел миллион
оснований для этого...
Сердито отойдя от печки, Юлия Борисовна через плечо следователя заглянула в
протокол допроса, перечитав последнюю страницу, сказала зло, медленно:
- Возьмите с Саранцева объяснение по поводу его поступка, Игорь Валентинович! Я
буду рада, если руководство лесопункта влепит ему как следует. А теперь
отпустите подследственного. Пусть напишет объяснение дома. Он нас извел, этот
пижон. Отпустите его!
- Вы свободны, товарищ Саранцев! - сказал Качушин.
Лесозаготовитель провел рукой по давно не бритым щекам, покачал головой, словно
от чего-то освобождаясь, частями набрав в грудь воздух, осторожно выдохнул его.
Он поднялся, на секунду остановился в нерешительности, не зная, как попрощаться.
Видимо, сказать "До свидания!" он не хотел, а "Прощайте!" не решался. Потом он
подошел к вешалке, надел пальто, что-то пробормотав, начал открывать дверь и тут
не выдержал: с дрожащими, перекосившимися губами, с гримасой счастья и боли на
лице он так резко дернул дверную ручку, что стекла в окнах дрогнули, а лампочка
на длинном шнуре покачнулась.
- До свидания! - из сеней крикнул Саранцев. - До свидания!
На дворе было тихо, безветренно, и шаги Юрия Саранцева слышались долго -
веселые, звенящие, летучие.
- Пижон несчастный! - насмешливо сказала Юлия Борисовна. - Вы видели этого
пижона?
Юлия Борисовна прижималась спиной к печке, Качушин, покачивая ногой, сидел на
кончике стола, а участковый все еще стоял. У него было серое, больное лицо, так
как Анискин не спал три ночи подряд, в течение трех суток почти ничего не ел. У
него временами слегка кружилась голова, он по-прежнему не мог смотреть на
электрический свет: резало глаза.
- Один Флегонт Вершков остался, - задумчиво сказал участковый, делая шаг в
сторону. - Я потом сбегаю за ним, только есть такая дума, что надо бы еще
поговорить со Стригановым. Ты не будешь возражать, Юлия, если я с Василием еще
раз поговорю?
Юлия Борисовна ответила не сразу. Закинув голову назад, она стояла прямая,
натянутая, напряженная. Седые пышные волосы обрамляли ее маленькое лицо, плечи
были прямые, офицерские.
- Федор Иванович, - спросила она, - это тот самый Флегонт Вершков, который
вернулся с фронта хромым?
- Он!
Юлия Борисовна опять помолчала.
- Давай Стриганова, Федор Иванович! - наконец сказала она, - Арестовать Вершкова
мы всегда успеем. А ну давай сюда братца Василия!
7
Прямой, высокий, почти касаясь головой потолка, участковый прошел по комнате,
протяжно отдуваясь, сел за стол. Он так двигался по комнате, так садился, так
держал голову, словно в кабинете, кроме него, никого не было, а лицо участкового
говорило: "Я Анискин, мне шестьдесят три года, я брат Стриганова!" Еще садясь,
еще устраиваясь за столом, участковый измерил взглядом расстояние от себя до
Стриганова, удовлетворившись им, прицеливающе, пробующе прицыкнул пустым зубом.
Анискин был сух и официален, все пуговицы на воротнике рубахи были застегнуты,
вертикальная складка пересекала его крутой лоб.
- Так! - звучно сказал Анискин. - Эдак!
Стриганов тоже садился. Усмехнувшись, он посмотрел на низко висящую
электрическую лампочку, отстранил ее рукой, но табуретку отодвинуть не решился.
Еще раз усмехнувшись, он сел, положив ногу на ногу и только тогда спокойно,
уверенно огляделся. Увидев стоящую возле печки Юлию Борисовну, Стриганов
приподнял бровь, подумав, кивнул ей головой. На Качушина поп-расстрига не
посмотрел совсем.
- Ну, вот и сел! - сказал он. - Тепло, светло, тихо.
Дикое, цыганское, степное наплывало на лицо Стриганова. Вот он грозно выставил
волнистую бородку, сжал длинные иезуитские губы, и показалось, что в комнате
слышен конский храп и свист бича; пошевеливала звездами темная разбойничья ночь,
полная запаха полыни и костров. Разгульем, ветром в лицо веяло от глаз
Стриганова, смелых до отчаянности. Бледнела, сухо натягивалась кожа на его таком
же выпуклом, как у Анискина, лбу.
- Допрашивайте! - сказал Стриганов. - Я сегодня веселый, разговорчивый...
Юлия Борисовна и Качушин, притаившись, молчали. Всей спиной вжалась в печку
капитан милиции, сделавшаяся вдруг маленькой, тоненькой, по-женски беззащитной;
осторожно дышал в своем углу Качушин, тоже ставший вдруг неприметным, юным,
незначительным. Одно и то же чувство испытывали Юлия Борисовна и Качушин: что
значили отпечатки пальцев на пустой бутылке от рислинга перед тем, что видели
они? Чего могло стоить медное колечко от ножа перед тем, что жило на пяти
метрах, разделяющих Анискина и Стриганова? Только смерть Степана Мурзина, березы
над кладбищенской оградой да звезды на шелковом небе могли стоять вровень с тем,
что происходило на пяти метрах! О жизни и смерти, о человеке, живущем на теплой
и круглой Земле, молчали пять метров, разделяющие Анискина и Стриганова.
Шестьдесят три года было участковому Анискину, пятьдесят семь - Стриганову;
десять лет лежала на кладбищенском взгорке их мать, по разные стороны жизни
погибли их отцы. Революции и войны, счастливые весны и несчастные зимы, крик
рождающихся детей и стоны умирающих родственников, меняющие русла реки и
удушливый бред болезней - все лежало на пяти метрах молчания братьев.
Только жизнь и смерть могли стоять вровень с тем, что зрело, прорывалось в серых
глазах Анискина. Просто и тихо, естественно и мудро он посмотрел на брата и
сказал:
- Из-за меня погиб Степан Мурзин! Он потому неживой, что я в тот вечер ему
навстречу не пошел. А это содеялось оттого, Василий, что я на тебя похожий...
Анискин был медленный, мудрый, простой. Он не жаловался, не просил сочувствия,
ни к кому, кроме себя, не обращался. Только с самим собой разговаривал
участковый, и разговор этот был похож окончательностью на приговор, словно
Анискин вершил над собой суд.
- Я потому в тайгу не пошел, - медленно продолжил участковый, - что свою родную
дочь до болезни довел. Я выгнал Степанова. Я ведь тем на тебя, Василий, похожий,
что для меня земли, кроме деревенской, нет. Вся земля у меня клином на деревне
сошлась.
Участковый положил обе руки на стол и несколько секунд слушал, как за окнами
бодро, часто похрустывает под ногами неизвестного человека морозный снежок. Ктото
шел по улице.
- Еще я на тебя тем похожий, Василий, что за Верютиным, который Коломенские
гривы взял, да за директором магазина, что лосей бьет, технорука Степанова не
видал. Так что я тоже одну правду видел, а одна правда - она неполная... Жизнь-то,
она больше деревни...
Анискин отстраняющими глазами посмотрел на Юлию Борисовну и Качушина, которые
вдруг одновременно сделали такое движение, словно хотели или сказать что-то, или
приблизиться к участковому. "Молчите, молчите, дорогие товарищи!" - взглядом
остановил их Анискин и тем же тоном продолжал:
- Ты тоже убивал Мурзина, брат Василий! Твоя лживая вера против Степши
оборотилась... Так что мы оба виноватые. - Теперь участковый обернулся к Юлии
Борисовне и Качушину. По-прежнему не допуская их к себе, отстраняя всякие
попытки пробиться словом или взглядом в то крупное и высокое, что жило в нем,
Анискин сказал негромко: - Я про то, что Вершков стрелял в Мурзина, еще два дня
назад понял. В этом деле бескурковка главная... Тут, видишь, какая история, Игорь
Валентинович. Если Вершков бескурковку не любит, значит, он в тайге был с другим
ружьем. А у второго вершковского ружья, у тулки, патронный выбрасыватель лет
семь не работает, так что Флегонт патроны ножом вынимал. Вот тут-то он и потерял
колечко: руки дрожали! - Участковый сдержанно улыбнулся. - Много всяких мелких
доказательств есть... Вершков-то, когда при нас самоловы точил, напильник держал в
левой руке: правая раненая или ушибленная. - Участковый передохнул, стерев с
лица улыбку, повернулся к Качушину и сказал только для него: - Я не верил, Игорь
Валентинович, в то, что деревенский мужик может убить деревенского мужика! Я не
думал, как Стриганов, что от приезжих одно плохое идет, но внутри меня, значит,
это жило, как воробей в скворечнике... Вот я и наводил тебя на леспромхозовских,
Игорь Валентинович, хотя прямого умысла у меня не было... В это ты поверить и
через то можешь, что я и собственную дочь к болезни привел. Вот что получается,
дорогие товарищи, когда за деревней земли не видишь!... Ты слышал, Игорь
Валентинович, как Привалов сказал: "Мурзин не от колхоза, а от государства
зарплату получает..." Это что же делается, товарищи? Выходит, Степан тоже был
чужой деревне, как вот молодая доярка Заремба, которая ни в чем не виновата.
Правильно Степанов сказал: "На дворе двадцатый век!" А мы жизнь Верютиным
меряем, хотя на него сами похожи...
Участковый замолк. Опустив голову, он перебирал пальцами карандаш. Шаги за
окнами уже затихли, и было слышно, как за печкой шелестят тараканы. Откуда они
взялись в доме, как жили, голодные, этого Анискин никак понять не мог. Немного
помолчав, он неторопливо поднялся.
- За твоим домом следили, Стриганов! - сказал он. - Учитель Людвиг Иванович
следил... Вершков ночевал у тебя. Где он сейчас?
Родными братьями были участковый и Стриганов. Что из того, что Василий был на
голову ниже Анискина и уже старшего брата в плечах, - умно глядели его глаза,
неподкупно сжимались тугие губы, и, не отвечая на вопрос, Стриганов окружил себя
такой же думающей, напряженной тишиной, какой умел окружить себя участковый.
Стриганов поднял голову, ясно заглянул в лицо Анискину и вдруг раскатисто
захохотал. Заблестели белые молодые зубы, вздыбилась, затрепетала бородка, и,
откинувшись, взмахнув руками, поп присвистнул, пригибнул, прищелкнул пальцами
по-ямщиковски.
- Да разве ж я знаю, Федор, где Вершков! - воскликнул поп. - Не знаю я этого,
хотя он мой первый друг. Коли я протопоп, так и ученики у меня должны быть! Как
же я тебе Флегонта выдам!... Не Иуда же я!
Страшным сделался Стриганов, и участковый торопливо поднялся. В три шага он
перебросил тяжелое тело к дверям, махом натянул полушубок и обернулся - суровый,
грозный, похожий опять на загадочного восточного бога. Следователь тоже поднялся
и стал рядом с ним.
- Не попадешь в мученики, Стриганов! - сказал участковый. - Я от ошибки к правде
пришел, а ты не хочешь. Крохобор ты! Дескать, хоть лживая правда, да моя...
Анискин резко открыл дверь, дождавшись, когда Качушин выйдет первым, приказал:
- Жди меня, Стриганов! Сиди вот на табуретке и жди...
Небо с крупными звездами висело над деревней, луна сверкала над заснеженной
рекой; освещенное желтым светом пространство было пугающе громадно, звезды
уходили в бесконечность, и туда же устремлялась лунная полоса, по которой
участковый и Качушин торопливо шли к заимке Вершкова.
Пощелкивал ровный, крепкий морозец, воздух был сух и прозрачен, и шаги двоих
слышались в деревне, на реке, за рекой. Когда до заимки оставалось метров
пятьсот, участковый остановился, приподнявшись на носки, поглядел в глубь
желтого пространства и еще быстрее пошел вперед. Его спина шаг от шагу делалась
все беспокойнее, и через несколько минут Качушин тоже заметил, что в окнах
заимки нет огня.
Они еще прибавили шагу, но возле заимки участковый пошел осторожно, стараясь не
хрумкать снегом.
Луна светила ярко, хорошо был виден остроконечный домик, стоящий на сваях, как
сказочное жилище на курьих ножках. Два деревянных петуха с длинными гребнями
настороженно глядели с концов крыши, флюгер-щука, тоже вырезанный из дерева,
раскрывал зубастую пасть. Сказочное безмолвие стояло вокруг заимки.
Участковый шел на полусогнутых бесшумных ногах, слюдой блестел снег, рассекала
землю на две части желтая полоса, стоял дом на курьих ножках - все было жуткосладко,
нереально, как в страшной сказке о разбойниках и бабе-яге. Подойдя к
дверям, Анискин послушал тишину дома, полуобернувшись к следователю, постариковски
мелко потряс головой. Потом участковый осторожно вытащил щепочку,
которой была заперта дверь, снял щеколду с петли и снова прислушался.
- Берегись, Игорь Валентинович! - прошептал Анискин. - Отойди в сторонку.
Когда участковый открыл дверь, на крыльцо бесшумно выпрыгнули две собаки - лайка
и овчарка. Они наметом бросились к воротам, замерли на секунду, а затем, поволчьи
распластавшись, прижав острые уши, беззвучно и жутко понеслись по желтой
лунной дорожке, разделившей землю на две части. Они мчались к луне, словно их
притягивал ее гипнотизирующий древний и первобытный свет. С каждым мгновением
все меньше и меньше делались их вытянутые тела, потом собаки исчезли, словно
растворились в лунном свете.
- Белолобого-то нет! - хриплым от волнения голосом сказал участковый. -
Белолобого-то Вершков с собой взял...
В заимке Анискин зажег керосиновую лампу. Когда фитиль разгорелся, они увидели
разграбленную, полуопустевшую комнату: обнаженную лежанку, штыри в стенах, на
которых уже не висели ружья и сети, сундук с открытой крышкой, пустой и гулкий.
И так тихо было в доме, что слышалось, как горит керосиновая лампа.
- Флегонт-то ушел! - строго сказал Анискин, садясь на лавку. - Он ведь ушел,
Флегонт-то!
Анискин прислонил голову к темному бревну стены и надолго замер в тишине,
которая дважды в секунду взрывалась жестоким боем маятника. В пустой и холодной
комнате Вершкова еще шли часы-ходики, еще ворочал глазами потешный котенок,
нарисованный на циферблате. В двадцати домах деревни были часы-ходики с
котенком, так как именно двадцать часов-ходиков с веселой кошачьей мордой
однажды завезли в сельповский магазин. Так что в покинутой заимке Вершкова
котенок все еще поводил глазами, хотя гиря висела уже низко. Примерно через
полчаса цепочка кончится, и часы остановятся.
- Ну что же, - сказал участковый. - Сколь здесь ни сиди, а в деревню идти надо.
А Вершкова я найду! Я ведь тоже охотник, Игорь Валентинович... Так что не уйдет от
нас убийца!
Выйдя из заимки, участковый поднял с крыльца щепочку, наложил щеколду на петлю,
запер двери. После этого он застегнул полушубок, натянул шапку и сошел с
крыльца. Высокий, прямой, на широко расставленных ногах, участковый постоял
немножечко, глядя в сторону деревни, потом наклонился вперед, сделал крупный шаг
- и пошел-пошел, хрустя снегом, наступая на желтые блестки лунной полосы, что
делила мир на две части.
Они были на полпути к деревне, когда в тишине раздался шум мотора и, освещенный
прожекторами, на берег Оби выполз желтый трелевочный трактор, развернувшись на
месте, как танк, словно на пьедестале, замер на кромке яра. Из трактора
выпрыгнул человек в замасленной телогрейке, похожей на кожаную куртку,
блестящий, посверкивающий, стал возле машины.
Прошло еще несколько мгновений, и на обский берег одна за другой начали
выползать остальные машины. Грохоча, развертываясь, как на учениях, трактора
пристраивались к первому трактору, и вскоре из машин образовалась яркая железная
цепочка, грохочущая и неистовая в стремлении двигаться дальше.
Лесопункт технорука Степанова закончил рубку кедрача. Это произошло на четвертые
сутки после того, как погиб Степан Мурзин.
На левом плече Анискина, идущего стремительно по лунной дорожке, лежали
мерцающие огни деревни. Отсюда, со стороны заимки, деревня уже не казалась, как
раньше, частью неба, земли, реки, а лежала отдельно от них - тихая и
прислушивающаяся.
Виль Владимирович Липатов
Деревенский детектив #9.
Деревенский участковый Анискин расследует кражу икон из церкви.
Анискин и Боттичелли. Киноповесть
Ясное и теплое выдалось лето, дни стояли пригожие. Обь голубела на солнце,
большая и широкая. Участковый инспектор Федор Иванович Анискин, обмахивая потное
лицо огромным носовым платком, сидел-посиживал в своем рабочем кабинете -
спокойный, немного сонный, в распахнутом кителе. Вид у него был такой, точно в
деревне никаких происшествий не только не произошло, но и не предвиделось.
- Откуда мухи берутся - вот что интересно? - лениво спросил он сам себя. - Жрать
в кабинете нечего, какого же лешего их развелось тьма-тьмущая... А?!
Анискин закрыл глаза и, наверное, задремал бы, если бы за окном вдруг не
послышался истошный и торжествующий женский крик:
- Народ, ратуйте, народ, слушай, что кричать буду... Ой, лишеньки, церковь-то
обворовали! Церковь, кричу, обворовали! Народ, ой, лишеньки!
Узнав голос, Анискин поморщился, неохотно встал, подошел к окну и - сразу
насторожился, так как серединой длинной деревенской улицы бежала не только
простоволосая баба-сплетница Сузгиниха, но и шел по деревянному тротуару молодой
и роскошный поп отец Владимир.
Деревня оживала: выбегали на крылечки домохозяйки, старики выходили и садились
на скамейки, мальчишки и девчонки бежали на крик со всех сторон - вопили от
восторга, с некоторых мальчишек текла вода, так как сию минуту вылезли из реки.
Боже, какой мужчина вошел в кабинет участкового инспектора! Шелковая ряса
шуршала по-женски, поскрипывали новенькие ботинки, волосы цвета вороньего крыла
колыхались и в безветрии: деревенский поп отец Владимир был молод, красив так,
словно только что сошел с лубочной картины. Большие и темные глаза молодого попа
были веселы, умны, добры. Он низко, почти в пояс, поклонился Анискину.
- Мир дому сему! - сказал отец Владимир. - Прошу нижайше простить за
непредвиденный визит, но обстоятельства сложились столь чрезвычайно, что, видит
бог, был вынужден потревожить вас, Федор Иванович, нежданно-негаданно...
Анискин жестом указал на табуретку, дождавшись, пока отец Владимир усядется,
тоже сел:
- Я вас слушаю, гражданин поп... Излагайте!
Отец Владимир глядел на него ласково, доброжелательно, спокойно, точно не имел
никакого отношения к обворованной церкви.
- Уважаемый и высокочтимый Федор Иванович! - голосом оперного артиста сказал
он. - Как известно и дитю малому, церковь у нас отделена от государства... Однако
мню: вам будет небезынтересно узнать, что храм божий истинно ограблен, загажен и
приведен в запустение...
Анискин внушительно прокашлялся.
- Самые ценные иконы украли! - вдруг обычным голосом сказал поп. - Большой
знаток действовал: ни единой пустяшной иконы не взял...
Анискин задумался. Глядел через окно на раскаленную реку, на куст черемухи в
палисаднике; в густой листве заливался самозабвенно молодой, видимо, дрозд.
- Вот такое решение я выношу, гражданин поп! - официально произнес Анискин. - Вы
себе, как у вас говорится, грядите в свою церковь, а я... Я, гражданин поп,
отдельно погряду... Вопросы имеются?
Отец Владимир, встав, опять отвесил смиренный поясной поклон.
- Чувствительно и премного благодарен! Тщу себя надеждой на милосердную помощь...
Директор средней школы Яков Власович сидел в своем маленьком, но отлично
ухоженном саду; росли разные фруктовые деревья, краснела на грядках клубника,
вился по длинным палкам дикий виноград.
- Якову Власовичу - привет и здравствуйте! - Анискин сел рядом с директором. -
Журналы читаете - это хорошо!
Директор школы посмотрел на участкового вопросительно:
- Слушайте, Федор Иванович, а почему вы такой озабоченный? Маргарита! - крикнул
он. - Холодного квасу для Федора Ивановича.
Участковый тяжело вздохнул.
- Квас - это здорово, Яков Власович! - сказал он. - Квас - это вещь, а вот что
церковь обворовали - это, Яков Власович, мне такое дело, что голова кругом идет...
Директор школы отшатнулся.
- Обворовали церковь? Что взяли?
- Поп говорит, что все лучшие иконы увели...
Яков Власович буквально окаменел, затем горестно всплеснул руками.
- Лучшие иконы украли! - вскричал он. - Да ведь этим иконам цены нет!...
Маргарита! И мне принеси квасу...
Анискин и директор школы поднялись на крыльцо большого и красивого дома Якова
Власовича, миновав сени и прихожую, потом еще одну небольшую комнату, оказались
наконец в самой большой комнате дома, которая походила на небольшой музейный
зал. Где только можно - на стенках и в простенках между окнами, на специальных
подставках, на деревянных стендах - висели, стояли, лежали иконы. Маленькие и
большие, яркие и совсем темные, в богатом окладе и без него. И даже с потолка,
подвешенные на веревочках, спускались иконы.
- Вот такая история! - поразился Анискин. - Это ведь уму непостижимо - сколько
вы их, икон, напластали, Яков Власович!
Директор школы снова поднял руку, улыбка дарителя осветила его обычно суховатое,
по-учительски аскетическое лицо.
- Русские иконы! Какой музей мира не мечтает о русских иконах! - Он широким
шагом прошелся по комнате. - Федор Иванович, перед вами сокровища, которым нет
цены... Суздаль и Вологда, Владимир и Архангельск, Рязань и Псков, Новгород и Кижи
- вот откуда ведут свою родословную эти иконы. Школа Рублева и Дионисия - вот
кем гениально помечены многие из тех икон, на которые вы сейчас глядите
удивленно и - простите! - не туда, куда надо... Ну, что вы нашли в этой иконе
Богоматери? Пышный золотой оклад? Бойкие краски? Непотускневший лак? Нет, икона
неплохая, но... Глядите: перед вами святой Георгий Победоносец! Я не знаю, как он
попал в свободную и довольно-таки богохульную Сибирь? Привез ли его,
притороченным к седлу, казак из дружины Ермака, бережно ли хранил на скрипучей
телеге мужик, пустивший петуха барину и удравший в Сибирь, привез ли его
декабрист, влюбленный в свой народ беспредельно? Кто знает, откуда и как попала
в маленькую сибирскую деревеньку? Нет, нет! Не вез с собой на край земли, то
бишь в Сибирь, русский мужик плохую икону! За Уральским хребтом в тысячу раз
больше икон, но там на сотню - одна настоящая, а у нас из сотни - десяток...
Отбор! Благодатный отбор... Подойдите к святому Георгию Победоносцу, вглядитесь...
Уберите нимб, мысленно расширьте бороду, бросьте на лоб прядь волос... Не Емелька
ли Пугач глядит на вас сквозь темный налет столетий? А живопись! Какая живопись!
Тициан, понимаете ли, сходил с ума, когда искал вот это сочетание бордового с
черным, а не известный миру богомаз - бунтарь и, наверное, богохульник - играючи
решил сверхзадачу Тициана... Глаза! Святого и воина, мудреца и ярыжки, бунтаря и
нежного отца...
Анискин слушал; вынутый из кармана носовой платок так и остался в его руке
неиспользованным, хотя по высокому лбу участкового катились крупные капли пота...
Участковый Анискин неторопливо ехал на открытом "газике" председателя колхоза
Ивана Ивановича, который, задумчиво глядя на дорогу, сидел рядом с ним. Справа
голубела бескрайняя Обь, слева - поля, кедровые рощи, синие сосняки. Они и
километра не отъехали от деревни, как участковый свернул на почти неприметную
лесную дорогу, миновав березняк, светлый и праздничный, выехал на огромную
поляну, в центре которой возвышалась недостроенная силосная башня.
- Тпру! - сказал Анискин. - Слезай - приехали!
Силосную башню строили несколько очень не похожих друг на друга людей. Четверо,
видимо, приехали с Кавказа, двое вели родословную, видимо, из Средней Азии,
остальные - кто откуда. Двое, например, были почти двухметрового роста,
беловолосые. Один из них, средних лет, был солиден и важен, как швейцар
столичной гостиницы; другой - в джинсах - живописен, как новогодняя елка: в
диковинного расцвета ковбойке, волосы длинные, лицо круглое, нежное, так
сказать, лирическое.
- Здорово, товарищи вольные стрелки! - выходя из машины, браво прокричал
Анискин. - Вы, конечно, народ занятой, каждый свою тысячу поскорее заработать
торопится, но предлагаю, как говорится, сделать перекур.
- Родной милиции пламенный привет! - обрадовался тот, что был в джинсах.
Строители, так называемые "шабашники", хмуро и не сразу разместились на двух
указанных участковым бревнах. Только Юрий Буровских приказание участкового
выполнил охотно и даже повесил на грудь семиструнную гитару, которую бережно
вынул из густого кустарника.
- Плохо принимаете законную власть! Хоть бы сказали, орлы залетные, чем я
провинился? - Участковый ткнул себя пальцем
...Закладка в соц.сетях
