Жанр: Драма
Деревенский детектив 1-9.
...ридумать. Я что искал? Мотор украли - на лодкумоторку,
фары свистнули - опять же на лодку-моторку. Я всех рыбаков в муку ввел
с этим делом. Дружков в подозренье имел. Эх, жизнь, жизнь!
- Арестуй меня, дядя Анискин! - тонко сказал Виталька. - Вяжи меня - я во всем
виноватый!
- Вяжи?
Усмехаясь, Анискин вернулся к чурбачку, удобно устроился на нем, стал глядеть на
Виталькину машину. Солнце, видимо, садилось - прозрачные лучи проникали в сарай,
рассыпавшись, охватывали вертолет со всех сторон; казалось, что машина тает,
вздымается на колесах, делается легче воздуха, а краски набирают силу. Только
теперь увиделось, что стоит машина на трех колесах - одно от детской коляски, а
два... два от того же списанного милицейского мотоцикла - и что колеса стоят на
земле так легко и зыбко, словно меж ними и землей просвечивает воздух. А потом
Анискин увидел такое, отчего сердце екнуло: бензиновый бак от старой
кинопередвижки.
- Ах, Виталька ты, Виталька!
Анискин почувствовал к себе горькую жалость и вяло подумал: "Свольнять меня надо
с работы! На пенсию меня надо, сукиного кота!"
- Ты в каком классе? - тихо спросил Анискин.
- В десятый перешел.
- Английский изучашь или немецкий?
- Английский.
Казалось, в фарах зажглась маленькая лампочка и колола лучиками Анискина в
глаза, а вторая фара - подмигивала. Поэтому Анискин на месте больше сидеть не
смог, поднялся и пошел по сарайчику, сам не зная зачем, сам не зная почему. Он
потрогал носком сандалии землю - сухая и твердая, пощупал пальцами гвоздь,
вбитый в стену, - теплый и шершавый, поднял с верстака несколько книг. Светло
было в сарайчике, но участковый прищурился, когда читал заголовки: "Теория
крыла", "Математический анализ", "Кибернетические системы", "Сопротивление
материалов".
- Дела! - сказал Анискин.
Он перелистнул книгу с названием "Теория крыла", приблизил страницу к лицу,
секунды две-три смотрел на незнакомые значки и буквы, но голова пошла кругалем,
в глазах зарябило, хотелось гладить себя по затылку и чесать нос. Свободы
хотелось, вольного воздуха, простору.
- Виталька ты, Виталька! - тихо повторил Анискин. - Я ведь никогда бы не поймал
тебя, если бы про горн не услышал. Тут я сразу скумекал, что это дело
неразумного мальчишенки. Никакой мужик не станет в кузне озоровать, ежели
состоит при воровстве.
- Шестерню на вал насаживал, - колупая землю ботинком, ответил Виталька. - Без
кузни нельзя...
- Виталька ты, Виталька!
Во все глаза смотрел Анискин на парнишку, - прикидывал так и эдак, но ничего
особенного не видел: тоненькая шея, мальчишечий кадык, пухлые губы, светлые от
честности глаза. Мальчишка как мальчишка, а вот поди же ты... "Захочет - может поанглийски
заговорить!" - вдруг подумал Анискин и неожиданно для себя спросил:
- Полетит?
- Должна полететь! - тихо ответил Виталька. - Считана.
Опять повернулся Анискин к машине, теперь смотрел на нее спокойными, глубокими
глазами. Он разглядел четыре лопасти, клеенные из разноцветного дерева,
пропеллер меж фанерными хвостами, велосипедное сиденье и разноцветные маковки
рычажков. И пахло тоже основательно - бензином, краской и машинным маслом.
"Полетит машина, - подумал Анискин, - возьмет себе и полетит!" Затрещит мотор,
закрутятся клееные лопасти, замельтешит малюсенький пропеллер на хвосте; сядет
Виталька Прокофьев на велосипедное сиденье, чего-то нажмет, чего-то подкрутит и
- полетел, полетел! Машина поднимется над кедрачами, просвистит над деревней,
повиснет стрекозой над Обью. Высоко-высоко повиснет машина над рекой, и Виталька
Прокофьев увидит всю Обь, и старый осокорь, и разрушенную мельницу, и молодые
березы над покосившимися крестами деревенского кладбища...
Так запечалился участковый уполномоченный Анискин, что застилала глаза влажная
пелена. Ослеп он и, шатаясь, вернулся на чурбачок, шепча про себя: "На пенсию
меня пора, на пенсию!" А что еще делать с человеком, у которого со двора крадут
мотоциклетный мотор, который смотрит на шестнадцатилетнего мальца и ничего в нем
не понимает?
- Эхма, жизнь, жизнь!
Вспомнил Анискин, что в прошлом году его не записали в кружок английского языка,
а на политзанятиях майор говорил: "Кое-кому этот материал можно пропустить!"
Понятно теперь это "кое-кому", понятно. На пенсию, на пенсию пора! Сдаст Анискин
наган и удостоверение, фуражку и милицейскую шинель, вернется домой и скажет:
"Вот я! Принимай, Глафира!" Белых куриц разводить - вот чем займется Анискин.
Таких белых куриц, каких недавно привезли в совхоз Тельмана...
- Как белые курицы называются? - досадливо спросил он Витальку. - Те, что в
Тельмане?
- Леггорн, - ответил Виталька.
"Леггорн!" Язык свертывается в трубочку, дыханья не хватает, когда произносишь
такие слова, а парнишенка так и чешет: "Леггорн, леггорн!" Все они знают, эти
молодые, да ранние - отпечатки пальцев берут, анализы разводят, версии
разрабатывают, фотографируют, проявляют, следы линеечкой меряют, в лупы смотрят.
Молодые, ученые! Найдет такой молодой да ученый человеческий волос, глянет на
него сквозь стекло и: "Рост сто восемьдесят шесть, на один глаз косой, левая
нога короче правой..." Конечно же, у такого мотор от мотоцикла не уведешь.
- Арифметика! - вслух сказал Анискин. - Химия!
- Лопасти собирал на синтетическом клее... - протяжно ответил Виталька.
Клей у них синтетический, системы кибернетические, матрасы поролоновые, стекла
плексигласовые, по-английски кумекают. Нет, нет, куриц разводить, как в совхозе
Тельмана! Каждый день - яйцо, петухи - спокойные, грязи курицы боятся, потому
что...
- Как белые курицы называются? - крикнул Анискин.
- Леггорн!
Мать твою перемать! Стоит Виталька перед Анискиным, носом хлюпает, штаны
держатся на одной пуговице, губы распустил, передние зубы кривые, а ведь вот...
Лопасти, винты, мотор, сиденья - все как полагается. И полетит.
- Молчи! Не разговаривай! - прикрикнул Анискин.
- Я молчу, дядя Анискин!
В последний раз посмотрел участковый на машину - долго и спокойно, просто и
буднично, оценивающе и критически. Теперь он увидел, что машина покрашена
неровно, фанерные хвосты со щелями, под мотором - лужица масла, а на левой фаре
змеевидная трещина. Потеки клея на лопастях приметил участковый, обратил
внимание на то, что кособочит машина на трех колесах.
- Бензин есть? - спросил он негромко.
- Есть.
Анискин застегнул все пуговицы на рубахе, расчесал пятерней волосы, криволапо
ставя ноги, пошел к дверям сарая. Потухающие солнечные лучи все еще проникали в
щели, и когда участковый шел, они то вспыхивали, то гасли на его широкой спине.
Возле дверей Анискин остановился, не повертываясь к Витальке, сказал:
- Полетишь в воскресенье!
Анискин открыл дверь, сопя и прицыкивая зубом, выбрался во двор, плюнул на траву
и скорым шагом пошел на улицу. Он не останавливался до тех пор, пока не оказался
на берегу реки. Здесь он выпрямился, заложил руки за спину, могучий, громоздкий.
- Ишь ты! - шепотом сказал он реке.
Солнце совсем ушло за горизонт, только несколько крутых лучей еще шкодничали над
розовой кромкой, небо было темно-сиреневым, а над головой Анискина, клонясь к
старому осокорю, висела прозрачная луна. Анискин поднял голову и смотрел на нее
до тех пор, пока в глазах не замельтешили разноцветные точечки.
- Эхма! - вздохнул участковый. - Жизнь!
Мерцая миллионами лун, холодная и толстая, текла в берегах Обь; текла и текла
неизвестно куда, неизвестно зачем. Поблескивал жесткими свинцовыми листочками
старый осокорь, шелестел тоже неизвестно зачем, неизвестно о чем. И были у луны
глаза и рот, а зачем были, почему были - неизвестно!
- Жизнь! Жизнь! - шептал Анискин. - Мать-матушка!
А кто-то знал, куда текла река, отчего у луны были глаза и рот, о чем шептался с
луной старый осокорь. И кто-то знал, отчего растут березы на обском взгорке, где
дыбятся редкие почерневшие кресты, среди которых будет лежать Анискин, когда
последняя луна посмотрит на него последними глазами. Посмотрит и уйдет навсегда...
Виль Владимирович Липатов
Деревенский детектив #3.
Лосиная кость
1
В августе, пополудни, к колхозной конторе прибежал всеобщий пес Полкан и стал
зарывать в лопухах мосластую кость. Колхозный сторож Дорофей хотел было уж
пужнуть его, как заметил, что кость-то не коровья, не свиная, не овечья. Старик
Дорофей славился ленью, но тут со скамеечки сполз, наставив на Полкана дробовик,
принудил отдать кость.
- Дура! - сказал он собаке. - Кость-то лосиная!
Возле колхозной конторы, конечно, сидели на лавочке два бывших председателя,
томились, и через полчаса до участкового уполномоченного Анискина докатилась
весть о лосиной кости. День был не особенно жаркий; толстый Анискин минут через
десять пришел к конторе. Он нюхнул кость, подбросил ее в руке и лениво сказал:
- Вот кого терпеть не могу, так это бездельников. Из городу тунеядцев в деревню
шлют, а вас надо из деревни - в глухую тайгу. И что за мода: как человек в
председателях побудет, то потом работать не хочет. Я скоро вас зачну без всякой
загвоздки штрафовать!
После этого Анискин достал из парусиновых штанов газету, завернул в нее кость и
позвал Полкана:
- Фьють! Где кость взял?
Полкан посмотрел в глаза Анискину, растерявшись, виновато помахал хвостом.
- Ну ладно, ладно! Без тебя знаю, где такие кости есть.
Деревня пусто и безголосо лежала вокруг конторы, млели в небе облака, розовые,
августовские; не ходили по улицам люди, не катались подростки на велосипедах, не
семенили к колодцам старухи, не голосили грудные ребятишки - вымерла деревня,
словно злые татарские орды угнали народ.
- Радость-то какая! - улыбнувшись, сказал Анискин. - Человека нет в деревне! Ну,
ни одного человека нет! Вот какое действие произвели на народ постановления
партии и правительства, а вы, паразиты, лодырничаете! Нет, я вас непременно
зачну штрафовать!
Строго посмотрев на бывших председателей, Анискин поманил пальцем сторожа
Дорофея:
- Подь сюда!
- Кого прикажешь, товарищ Анискин?
- А это сейчас узнаешь!
Анискин сладостно поводил головой, подставляя лицо ветру, который неторопко тек
с реки, щурился, как сытый кот. Он блаженно вздохнул и сказал:
- Дорофей, а Дорофей, ты, поди, думаешь, что я не знаю, как ты ночами на посту
спишь? Ты думаешь, я не знаю, что ты третьего дни на дежурстве бутылку самогонки
выпил и песни в конторе играл... Стой, не маши руками! Это я на тебя должен руками
махать, но не махаю, а, наоборот, по причине твоей грыжи за тебя перед
председателем заступаюсь. Но мы тебя с поста уволим, Дорофей, ежели ты мой
приказ не исполнишь!
- Я тебя слушаю, товарищ Анискин!
- Правильно! Так и стой: пятки вместе, носки врозь... А приказ такой. Ежели еще
раз к конторе этих тунеядцев пустишь, быть тебе в критике! Понял? Сполнишь?
- Сполню, товарищ Анискин! - выпучив глаза, заорал сторож.
- И вот и ладно!
Еще раз строго поглядев на председателей и подставив ветру лицо, Анискин хлопнул
Дорофея по плечу, сипло хмыкнул и пошел берегом реки, чтобы бросалась в глаза
вся Обь - с крутой загогулиной и пространственностью, чтобы от бескрайности реки
было радостно глазу и душе.
Прошагав с полкилометра, Анискин подвернул к одному из домов, отворив калитку,
вошел во двор.
- Ай, есть живые! Живые, говорю, есть! - окликнул он.
Как и во всей деревне, в доме не было ни голоса, ни звука; среди амбарчиков,
стаек и клетушек звенела комариная тишина, зарывшись в песок, млели куры, стоял
на одной ноге петух с выдранным хвостом, и, как во всей деревне, двери дома не
были закрыты - зияли темным провалом, и Анискин сделал шаг к крыльцу, но
остановился. Потом опять сделал шаг к крыльцу и снова остановился.
- Ах, мать честная! - пробормотал он. - Ну, напасть!
Ни один живой глаз не видел Анискина, ни одно ухо не слышало его астматическое
дыхание, но он никак не мог перешагнуть ту черту, что невидимо лежала возле
крыльца. Смешно это было - толстый Анискин и невидимая черточка на земле, но он
накатом вспотел, покраснев лицом и шеей, злобно взмахнул рукой.
- Мать твою перемать! - вслух выругался Анискин. - Это ведь мне придется лишне
дело делать!
Он гневно осмотрел дом и ограду, обругал шепотом полуметровые лиственничные
стены и окна, похожие из-за узкости и малости на амбразуры дота, обложил
трехэтажно купеческие амбарчики, стаечки и чуланчики, вызверился на две пустые
собачьи конуры и в злобе дошел до того, что и петуха с курами послал в даль
далекую. Анискин с грохотом открыл калитку, выбросился на улицу и погрозил дому
кулаком:
- Так-перетак!
Подумав, Анискин сел на лавочку, бросил на землю газету с костью и расстегнул на
рубахе все пуговицы. От резких движений он немного успокоился, но на излучину
Оби и на кедрачи по берегу смотрел по-прежнему сердито. "Это надо же! - подумал
Анискин. - Поля ушли в таку даль, что и реки нет! Все расширямся и расширямся, а
куда расширямся!" Бормоча, он затих и так просидел минут пять. Затем тихонечко
встал, спрятал газету с лосиной костью под лавку и облегченно вздохнул: "Все
равно придется идти!"
Анискин из-за того злился на Обь, что она на поля с ним не пошла - через два
километра река отвернула в сторону со своим глинистым ветерком и легкой для
дыхания пространственностью, спряталась в тальниках, поначалу посверкивая сквозь
них, а потом и совсем пропала. Участковый сразу вспотел, пошел тише и медленней,
и к бригадному табору прибыл в промокшей от пота рубахе. Обрадовавшись тишине и
безлюдью, он зачерпнул из железной бочки ведро воды, с размаху вылил на себя.
- Матушки! - тонко воскликнул он. - Это ведь праздник!
Анискин дал стечь воде с головы, пофыркал, как лошадь, и только тогда строгими
глазами осмотрел табор - два шалаша из соломы, врытый в землю обеденный стол,
лежащие на земле телогрейки. В тени того шалаша, что был побольше, лежали
сверточки и кулечки, мешочки и сумочки, бутылки с молоком и кринки со сметаной.
- Так! Так! - помычал Анискин. - Так! Так!
Он подошел к мешочкам, кулькам и бутылкам, широко расставив ноги, чтобы можно
было нагнуться, просветленными от холодной воды глазами зашарил по мешкам,
кулечкам и бутылкам. Руками Анискин опирался на колени.
- Ситцевый мешочек теткин Марфин, - бормотал он, - она его из той кофты сшила,
что купила на встречу Федьки-солдата... Тут, конечно, Марея свои манатки держит -
это ее противогазна сумка... А Ленька-то, Ленька Путяшев, тракторюга-то, из
холстины мешок сшил... Ну, сумка, которая хуже всех, конечно же, Варварина, потому
как на всей деревне другой такой грязнули нет... А вот эта сумка та и есть, котору
я ищу... Ну конечно, она!
Повеселев, Анискин хотел распрямиться, но раздумал и еще несколько секунд
постоял в прежней позе.
- Ах, Митрий, Митрий! - беззвучно хохоча, сказал он. - Это ведь как в песне
поется: "Какой ты был, такой ты и остался!"
Он хохотал потому, что на брезентовой сумочке - самой большой и туго набитой -
лежало несколько свежих травинок. Одна из них шла от угла к кальсонной пуговице,
вторая под прямым углом перекрещивала ее, а остальные лежали так себе, без
всякого смыслу.
- Ах, Митрий, Митрий!
По-прежнему хохоча, Анискин тяжело опустился на колени, на четвереньках подполз
к брезентовой сумке и, опасаясь сдвинуть травинки, понюхал.
- Ну ладно!
Анискин поднялся с земли, старательно стряхнул солому с коленок и солнечно,
дружелюбно по отношению к миру улыбнулся. Так счастлив сделался Анискин, что
вдруг подпрыгнул на одной ноге, прихлопнул ее второю, как в украинском танце.
Были полны улыбки его серые глаза, лоснились блестящие губы, лихо торчали в
вороте распахнутой рубахи густые волосы.
- Ну, конечно же, это Митрий! - радостным голосом сказал он. - Ну, конечно же,
это Митрий!
Анискин в первый раз внимательно посмотрел вокруг себя. Он увидел бескрайнюю
желтизну пшеничного поля, голубое небо, августовскую зелень тальников, что
стремились к далекой реке; увидел он всполохи работающих жнеек, тяжелую поступь
комбайнов, разноцветные кофты женщин - всю ту веселую кутерьму, которая
называется жатвой и которая веселит сердце всякого человека, деревенский он или
городской, безразлично. Все это увидел Анискин и еще раз рассмеялся, а потом
выпрямился, туго свел на переносице брови, заложив руки за спину, через кошанину
пошел к березовому колку.
Выбрав тенистую березу, Анискин уперся в нее плечом, подумав, вынул руки из-за
спины, сложил их на пузе и стал покручивать пальцами с таким видом, словно
стоять под березой было для него самое большое удовольствие в жизни. Водяные
пятна чернели на вышитой украинской рубахе, легкие волосы - все сплошь седые -
прилипли к голове. Сейчас походил он на веселого и лукавого восточного бога.
- Ну ладно! - тихонько пробормотал Анискин. - Мы его сейчас! Мы его мигом...
Нужная Анискину лобогрейка, стрекоча, приближалась. Машина суетливо махала
крыльями, сквозная от этого, походила на бабочку-однодневку, что в короткой
жизни своей низко стелется над землей. Суетлива была конная машина лобогрейка,
но еще суетливей казался сидящий на ней человек - хоть и делать ему было нечего
- сиди да покачивайся на стальном сиденье! - он то мельтешил руками, то
страхотно прикрикивал на лошадей, то перекладывал вожжи из руки в руку. Уж такой
это был человек, что, работая, он суетился, жил в волнении и страхе.
- Ах, Митрий, Митрий! - укоризненно пробормотал Анискин.
Развернув лошадей, Дмитрий Пальцев остановился, соскочил на землю, в суете и
волнении придавил ногами вожжи, быстро вынул из кармана длинный кисет. Еще
больше суетясь руками и телом, он начал скручивать самокрутку, поглядывая на
лошадей, на кошанину, на Анискина. Анискин неслышно вздохнул: "Ну, беда! Это он
потому злится, что другие работают!" Участковый все покручивал на пузе пальцами,
но был уже напряжен и серьезен, посверкивали в серых глазах больные искорки.
"Ну, беда!" - еще раз вздохнул он.
- Здоров, Митрий! - негромко сказал Анискин, выходя из укрытия. - Перекуриваешь?
От неожиданности Дмитрий Пальцев отступил на шаг, но ногу с вожжей не снял.
- Экий ты пугливый! - улыбнулся Анискин.
- Ой, да Федор Иванович, - запел Дмитрий Пальцев, прижимая кисет к груди, - ой,
да что ты говоришь, тут каждый испугается, если вышел ты из тихости, да ежели
ничего не ждал, да ежели о чем задумался... - Напевая, Дмитрий Пальцев суетился и
нервничал, а Анискин стоял тихо и смотрел на него. - Ой, да Федор Иванович, ой,
да что ты такое говоришь.
Стекала с лица Дмитрия Пальцева бледная унылость и хворь, глядели на мир из
вырубленных худобой глазниц иконные глаза, такие ласковые и искренние, что
подирал по спине холодок. Но и это было не чудо, так как диво-дивное начиналось
ниже: немощную голову, ребячью тонкую шею подпирал могучий торс борца,
неохватные ширились плечи, выпирала из-под рубахи могучая грудь, стояли тумбами
короткие ноги, а на голых руках сами по себе, неизвестно для чего, вспыхивали и
гасли блестящие от пота мускулы.
- Ой, да Федор Иванович, - запел Дмитрии Пальцев.
- Ну-кась, Митрий! - сказал Анискин. - Потешь меня. Давно не видел... Подойди к
лошадям-то!
- Ой, да зачем это, Федор Иванович, да что ты такое придумал...
Дмитрий Пальцев вдруг перестал нервничать и вихляться, тая в углах губ усмешку,
сложил руки на груди; смотрели искренне и нежно иконные глаза, стекала из них
девичья нежность.
- Ладно, потешу я тебя, Анискин! - с придыханием сказал Пальцев. - Теперь самый
раз тебя потешить...
Нежно улыбаясь, тихий, спокойный Дмитрий Пальцев подошел к лошадям,
остановившись в двух метрах от них, проговорил:
- Вот подошел, вот стою...
Обнажив лиловые белки, храпя, лошади пятились; нервная волна, похожая на
завивающийся жгут, пробежала по спине каурой кобылы, и присела на задних ногах
кобыла! Мелкой дрожью дрожал пегий мерин, тоже замедленно оседая на задние ноги.
- Хватит, хватит! - передохнув, сказал Анискин. - Отойди от лошадей к ядренефене,
Митрий. Ну!
- Ладно, отойдем...
Анискин снова спрятался в тень березы, поглядел на желтое, зеленое и голубое,
увидел просторность пшеничных полей, неба и тальников, убегающих к Оби.
- А я ведь знаю, Митрий, - сказал он, - почему ты травинки на сумку с продуктами
кладешь.
- Ой, да что ты говоришь, да какие травинки, да что ты такое придумал!...
- Ну, помолчи, помолчи! - строго ответил Анискин. - Ты не опасайся, Митрий, я
твою сумку с продуктами не трогал и в дом не вошел без понятых. Только тебе
знать надо, что Полкан кость-то принес...
- Ой, да какую кость, да какой такой Полкан?...
- Помолчи, помолчи...
Анискин снял руки с пуза, вышел из тени березы и приблизился к Пальцеву -
заглянул ему в лицо, в иконные глаза, длинно усмехнулся.
- Лосину кость Полкан принес. Ну, теперь ты, Митрий, коси, а я полегонечкупотихонечку
в деревню пойду. Мне надо поллитру купить, так как я к тебе сегодня
в гости приду - свеженину есть!
- Ой, да Федор Иванович, ой, да что ты говоришь!...
- Ну ладно, ладно!
Похлопав слоновьей ладонью Пальцева по плечу, Анискин пошел по кошенине, но
шагов через пять остановился.
- Еще вот что, Митрий, - громко сказал он. - Я сначала-то испугался: думал не
ты, а кто другой лося завалил! Ты ведь нынче первый раз в колхозе старательно
работаешь. Надо быть, тебе трудодень большой нравится. Вот и думаю: вдруг ты от
злых дел отошел!... Ну, теперь я спокойный! Нет в деревне другого человека, окромя
тебя, что мог бы молодого лося срезать. Большая у меня легкость на сердце от
этого.
И опять сидел на лавочке Анискин, и опять сбоку лежала лосиная кость, завернутая
в газету. Он сидел и смотрел на женщину, что торопливо шла пыльной дорогой.
Женщина размахивала руками, спотыкаясь в тяжелой пыли, выбиралась на твердую
дорогу, снова бежала. В торопливости она не заметила Анискина, и он громоздко
поднялся, пошел навстречу.
- Здорово бывали, тетка Аграфена! - сказал Анискин. - Страсть, как ты быстро
бежишь.
Наткнувшись на Анискина, Аграфена вильнула, чтобы обойти, но он преградил
дорогу.
- Я так и думал, что Митрий тебя пошлет! - медленно сказал он. - Ты бы не лезла
в наше дело, Аграфена, - все равно на трудодни жить!
- Пусти, окаянный!
Тяжело, ненавистно смотрели на Анискина выцветающие глаза Аграфены, застарелая
вражда жила в них. Анискин заглянул ей в лицо, тоскливо вздохнул.
- Я ведь за тобой в дом пойду, так что не ловчись чугун с загнетки сымать... - Он
вдруг просительно улыбнулся. - Давай лучше посидим на лавочке.
Пошатываясь, как пьяная, стягивая за углы платок, Аграфена пошла к лавочке,
хрипло дыша, упала на нее и зашлась в длинном кашле; хрипела она так, словно
легкие были дырявые, маленькое, высохшее тело по-припадочному билось, ноги
ударялись о землю, прямые, как палки.
- Это ведь надо же! - пробормотал Анискин. - Это ведь чего делается!
Он осторожно сел на лавочку, дожидаясь, пока Аграфена прокашляется, опустил
голову. С Анискина медленно, как чулок с ноги, сходили милицейская строгость и
прямота, мягчели большие губы, деревенская простоватость гасила глаза. И старел
Анискин: разлеглись возле губ морщинки, обвисли щеки, уныло спустилась на ухо
седая прядь волос.
- Ц-ц-ц-ц! - поцыкал он.
Кашель утишивался. Аграфена вздрогнула, как на морозе, повела плечами,
выпрямилась; быстро и болезненно вернулся на щеки румянец, Анискин тяжело
вздохнул.
- Я долго не проживу, Груня! - сказал он. - При моей толщине люди сгинают рано...
Доктор говорит, если я лечение не пройду, - каюк!
- Ты бы хоть сегодня подох, я бы не ойкнула! Я бы богу свечку поставила.
Анискин не шелохнулся, не изменился - в прежней доброте и простоте смотрел на
Аграфену, помигивая белесыми ресницами.
- Эх, мать честна! - пробормотал он. - Что про бабу говорить, если лошади
боятся...
Прошлое, прошлое бродило перед глазами... Красная косынка была, и над ней
прозрачный серп месяца; сизая Обь была в сполохах солнца, тайный, сужающий горло
шарк платья был и гулкий, как пустота, выстрел; глядел в глаза зрачок нагана;
поведя плечами, пела цыганка, и взлизывались к сытому небу зыбкие языки костра...
Эх, было, все было!
- Гранька, Гранька! - обливаясь тоской, сказал Анискин. - Чего ты за Митрия
пошла, если тебя Гришка Кустов в тальниках распял?...
- Гад! - сказала Аграфена, быстро глянув на Анискина. - Паразит! - Потом она
сжалась, втянула голову в плечи. - Не гляди, не гляди! - шелестящим шепотом
попросила Аграфена. - Не гляди, ворог!
Бабьим чутьем проникла она в самую середочку Анискина, в звериную его тоску, в
длинные думы о смерти, в бессонные ночи, когда лают собаки и над застывшей рекой
висит первобытный, холодный, как лезвие секиры палача, месяц; поняла Аграфена,
как сжимается под звездчатым шрамом на коже большое и усталое сердце Анискина.
- Гад! Гад! Гад! - таким тоном, словно осеняла себя крестным знамением,
повторила Аграфена и отодвинулась от Анискина. - Гад! Гад!
Аграфена сидела маленькая и худая, глядела в землю цыганскими черными глазами.
Каменным, серым казалось ее продубленное ветрами лицо, стыл в одиночестве
горбоватый по-нездешнему нос, зыбился восточный рисунок бровей. Она не
шевелилась, но повалился медленно с плеч и упал на землю платок.
- Почему я за Митрия пошла? - переспросила Аграфена. - Почему я за него пошла?...
Подняв голову, она посмотрела в даль дальнюю, за излучину Оби и синие кедрачи;
на прозрачный месяц, который третий день выходил на небо при солнце, блеклый,
как подтаявшая льдинка.
- А вот почему пошла я за Митрия! - хрипло сказала она. - Лучше его мужика на
свете нет! Да будь Митрий еще пуще гад, я за одну ночь с ним жизнь отдам.
Аграфена легко поднялась с лавочки, цыганисто повела плечом, усмехнулась
спекшимися от жары губами.
- Ты этого, Анискин, не поймешь, не дадено тебе!
И опять не шелохнулся, не изменился Анискин. Посмотрел туда же, куда глядела
Аграфена, - на синюю пропасть и снеговые облака в ней, - посмотрел и подумал:
"Ну, разве что можно понять в жизни? Ничего не поймешь в ней, в этой жизни!"
- Оно, может, и не дадено, но в ум беру, - негромко сказал
...Закладка в соц.сетях
