Жанр: Драма
Деревенский детектив 1-9.
...Семену, цыкнув зубом, приказал:
- Зови братьев!
Когда Семен черепашьим шагом ушел за братьями, участковый приблизился к концу
зарода, завернул за уголок и вынул из кармана тот клочок бумаги, на который чтото
списывал с газеты. Шевеля губами, Анискин несколько раз прочел его, затем
бумажку порвал и клочки спрятал в солому. Опять сложив руки на пузе, участковый
стал глядеть, как братья Паньковы, перешептываясь, приближались. Когда же они
подошли, Анискин на них только бегло посмотрел и спросил:
- Все поняли?
- Все! - ответил за братьев Семен. - Арестовывай меня, Анискин, я один
виноватый!
Участковый не ответил - дав бровями знак, чтобы братья шли за ним, Анискин валко
двинулся к стану, обогнув на ходу женщин и девчат, что прохлаждались на соломе,
вышел опять на центр и здесь стал столбом - покрутив из стороны в сторону
головой, он нашел выпученными глазами бригадира полеводов и поманил его пальцем:
- Петр Артемьевич, подь-ка сюда!
В тишине, которая наступила средь стана после того, как участковый выбрался на
центр, полеводческий бригадир подошел к Анискину, без удивления посмотрел на
него и приятственно улыбнулся - радовался тому, что случилось хоть какое-нибудь
развлечение.
- Я слушаю, товарищ Анискин!
- Вот что, Петр Артемьевич, - веско сказал участковый, - передай народу, чтобы
поближе к середке подгребался...
Отступив немного в сторонку, Анискин стал внимательно смотреть, как под крики
бригадира: "На собранию, на собранию!" - люди подходили к центру. Подползли на
коленках, чтобы не подниматься с соломы, женщины и девчата, припрыгали
ребятишки, притащился с палкой в руках дед Крылов и сел на пенек, приставив руку
к уху; из-за второго зарода вышли трактористы с бригадиром дядей Иваном и стали
плотной шеренгой - Гришка Сторожевой меж ними.
Спервоначала на стане было шумно и весело, потом люди затихли, так как
участковый стоял неподвижно и все покручивал пальцами на животе, а за его спиной
необычно молчали братья Паньковы, тихие и неподвижные. Странным было все это, и
на стане сделалось тихо.
- Ну вот! - удовлетворенно сказал участковый. - Ну, вот и угомонились!
Картина перед его выпученными глазами действительно была привлекательная: в
свете заходящего солнца - высовывался из-за горизонта только алый краешек -
покойно сидели на соломе женщины и девчата в разноцветных юбках и кофтах,
дремали за зародами два самоходных комбайна, три трактора "Беларусь" и один ЧТЗ;
держась друг за дружку руками, стояли трактористы, отдельно от них - комбайнеры;
лежали на земле, положив головы на руки, ребятишки, и сидел на старом пеньке дед
Крылов. И за всем этим разноцветьем, за всей этой живой жизнью виднелись
половинка Оби и половинка бескрайнего луга, который где-то, конечно, переходил в
болото, но был громадным.
- Кто у вас на собраниях протокола пишет? - тихо спросил Анискин. - Ай,
отзовись!
- Я, - сказала Люська Матвеева и приподнялась с соломы. - Я, дядя Анискин,
обычно веду протоколы.
Участковый улыбнулся.
- Вот и веди, Людмила, коль ты десятилетку закончила, а вот в колхозе работать
не гнушаешься...
После того как тихая и славная Людмила Матвеева взяла карандаш и бумагу, Анискин
сурово прокашлялся, свел брови на переносице и ровным голосом сказал:
- Партия и правительство, товарищи, обращают все больше и больше вниманья на
работу органов советской милиции. - Сделав передышку, участковый набрал в грудь
воздуху и совсем выкатил глаза. - Партия и правительство, товарищи, обращают
наше внимание также на то, что задачей органов милиции являются не только методы
пресечения и карания, а также, товарищи, и воспитательная работа. - Он во второй
раз передохнул и сказал легче: - Партия и правительство, товарищи, такое большое
вниманье уделяют работе органов милиции, что вот даже и День милиционера
установили... Ране, товарищи, дни танкистов, шахтеров, железнодорожников были, а
теперь вот и наш день есть... - Анискин снял руки с пуза, выдохнул лишний воздух,
что был в легких, и широко расставил ноги. - Теперь, товарищи, я проговорю за
то, - сказал участковый, - что в нашем обществе есть такие люди, которые нам
мешают жить. Вот возьмем, к примеру, братовьев Паньковых. - Он посмотрел за
спину и ткнул пальцем в братьев. - Возьмем, к примеру, братовьев Паньковых... Они,
конечно, в колхозе работают хорошо, ударно, но вот на улице и в клубе от них
проходу нет... Нет от них прохода! - сердито повторил участковый и помахал все тем
же пальцем. - Человек приоделся, после работы идет в клуб, а тут шасть -
братовья Паньковы! То они тебя грязью замажут, то с дороги столкнут, то еще что
выкамурят... Что, я неправду говорю, товарищи?
- Правду! - зло сказала Маруська Шмелева, баба бойкая и шалавая. - Намедни
надела ново платье, по воскресенью хорошо причесалась, иду дорогой, а Борька
Паньков от двух других отстал и говорит: "Ты куда, лахудра, прешься! Кто на тебя
в клубе поглядит? Дура, - говорит, - ты, и платье у тебя, - говорит, -
дурацкое..."
- Это еще что! - визгливым голосом вмешалась баба Сузгиниха, которая на стане
варила обеды и ужины. - Это еще что, Феденька! Моего Степашку... Он вот стоит и от
стыда горюет... Они ить его избили, Феденька... Он за той, что протокола пишет, то
есть за Люсенькой Матвеевой, ходил с серьезными намереньями, а Володька Паньков
его в кустах пымал и... обои глаза подбил, и рука ночью ныла...
- И матерятся где попадя! - сказала в тишине толстая и медленная Ефросинья
Смирнова. - Сидишь дома с семейством, а они под окна придут, чтоб свои
хулиганские планы строить, и матерятся за каждым словом. А вот третьеводни...
- А вот третьеводни! - вдруг закричала обычно спокойная и добрая Клавдия
Морозова. - А вот третьеводни, Анискин, они всю ночь по деревне шарашились и
спать не давали. Мы на краю деревни живем, так всю ночь не спали.
И закричали бабы, закричали девчата, завизжали, обрадовавшись шуму, ребятишки,
сердито застучал палкой о землю старый дед Крылов, глядящий на братьев Паньковых
страшными до ужаса глазами. Большой шум произошел на стане, и Анискин, привстав
на цыпочки, оглушительно крикнул:
- Ша, народ!
Когда же шум водоворотом прошелестел и утих, участковый в наступившей тишине
сказал:
- А ну, братовья Паньковы, примите-ка головы от земли и поглядите в глаза
народу. Посмотрите-ка на такое собрание, какое не надо просить выступать, а
наоборот, утишивать надо... Ну, вздымите, братовья Паньковы, глаза на народ.
Но братья Паньковы не подняли глаза на людей - стояли каждый по отдельности,
стояли в лучах заходящего солнца, и оно розово отражалось на их бледных лицах.
- Нет у вас силов поднять глаза на народ, - сказал Анискин. - Вы так народу
поперек горла встали, что его теперь боитесь... Вас теперь не только Гришка
Сторожевой, а все другие мордовать станут, если вы к прежнему возвернетесь...
Правда, Леонид Грохотов? - поворачиваясь к одному из трактористов, спросил
Анискин. - А, не хочешь отвечать, стыдно за то, что три брата всю деревню
мордовали... Тоже в землю смотрите, товарищи трактористы, товарищи комбайнеры? В
каждом по шесть пудов весу, а трусили... - На слове "вес" Анискин улыбнулся
глазами, снял руки с пуза и широко повел ими перед людьми. - Вот так, дорогие
мои товарищи...
Участковый замолк, и через секунду в тишине раздался глухой стук - это дед
Крылов громыхнул по земле березовой палкой с резиновым наконечником. Он
попытался с пенька встать, но по столетней старости сделать этого с ходу не смог
и остался в сидячем положении.
- А ты знаешь, Федюк, - сказал он участковому, - ты знаешь, касатик, как с
такеми мужаки в старину отражались?... Вот ты эстого, Федюк, не знаешь.
- Нет, знаю, - просторно улыбнувшись, ответил участковый. - Мужики всем миром с
хулиганами боролись, и вот мы сейчас тоже смешное дело произведем. - Анискин
непонятно улыбнулся, повернул голову к Людмиле Матвеевой, которая не выпускала
из рук карандаш и бумагу. - Людмила, пиши! - приказал ей участковый. - Пиши,
Людмила, протокол о том, что вот решением общего собрания мы решили создать
народну дружину по поддержанию в деревне спокойствия и порядка... Какие
обязанности есть у дружинников, я потом по инструкции разобъясню, а теперь прошу
поднять руки, кто за, а кто против. Все за? Вот и пиши, Людмила, что дружина
нарисована, пускай эти штукари из райотдела почитают...
Сделав еще одну небольшую паузу, Анискин простодушно улыбнулся.
- Аккордеон я нашел, граждане... Какая-то сволочь в березняки бросила... Я так думаю
- что непременно кто чужой, не деревенский... Ну, вот и все собрание!
Когда народ загалдел и ребятишки побежали в разные стороны, когда трактористы
пошли к тракторам, а комбайнеры - к комбайнам, участковый повернулся к братьям
Паньковым, прощупав их глазами до печенок и селезенок, шепотом сказал:
- Я до тех времен про аккордеон буду молчать, пока вы штукарить не станете... Но
если на вас вот такое народное слово не подействовало, сгинете! Под суд отдам за
аккордеон... А теперь сойдите с моих глаз, страмнюки!
На горизонте от солнца осталась уж совсем узенькая кромочка, месяц, наоборот,
набирал силу, и потому по полю и реке катились разноцветные лучи - бордовые и
розовые. К вечеру, к вечеру шло дело, и потому поглядывал на восток, где над
деревней висело темно-голубое небо, тракторист Гришка Сторожевой.
- Ты разве забыл, Гришка, что тебе надо на очну ставку с Евдокеей? - сказал
Анискин. - Так что разберись, женитесь вы или обратно не женитесь. А то людей
смех берет...
Виль Владимирович Липатов
Деревенский детектив #6.
Развод по-нарымски
1
То ли в конце сентября, то ли в начале октября - число теперь призабылось - к
участковому уполномоченному Анискину на дом пришла Вера Косая, жена шофера Павла
Косого. Она была маленькая и рябоватая, глаза у нее, несмотря на фамилию,
глядели прямо и остро, а фигурой была полненькая и кругленькая, кожей белаябелая.
Вера Косая в калитку анискинского дома вошла тихонько, кашлянула слабо, как
туберкулезная, и поднесла ко рту сложенный кулачок - это у нее такая привычка,
что она почти всегда кулачок держала возле рта, опуская его на положенное место
только тогда, когда нервничала.
- Здравствуй, Глафира Васильевна! - поздоровалась Вера Косая.
- Здравствуй-ка!
Шел восьмой час вечера, на улице погода была нудная - ни дождь, ни солнце, ни
ветер, а так себе, морока на небе и земле. Да и пора в деревне была такая же
морочная и неопределенная: уборка закончилась, зимние работы еще не начались,
так что в деревне слышались и голоса взрослых, и гармошки, и девчата уже
выходили нарядные шляться по длинной улице, что вела берегом Оби.
- Я ведь к самому пришла! - отчего-то шепотом сказала Вера Косая. - Мне ведь
сам-от нужен.
- Спит...
Глафира торопилась стирать, но какая уж тут была стирка, когда Вера Косая не
только пришла к самому, а, приблизившись к Глафире и корыту, начала своими
острыми и прямыми глазами зыркать и по Глафире, и по корыту, и по двору, и по
крыльцу, и даже по тому, что скрывалось за распахнутой дверью сеней. Руку она ни
на секундочку не отрывала ото рта, на макушке подрагивал хохолок, а спина
волнами изгибалась.
- Черну-то рубашку в сельпе брала? - спросила Вера, каким-то чудом разглядев в
мыльной пене шелковую комбинацию, принадлежащую младшей дочери Анискиных. - Я
таки комбинации что-то в сельпе не видела... А вот те чулки, они что, фильдекосовы
или капроновы? Капроновы-то теперь, Глафирушка, достать можно - по всем полкам у
продавщицы Дуськи валяются, - а вот где это люди фильдекосовы берут?... А это чего
у тебя под рукой-то? Никак шерстяна кофточка!... И где это только люди шерстяны
кофточки достают, когда я вот даже в Томск ездила, а достать не могла...
Говоря часто, как испорченный патефон, Вера Косая еще на шаг приблизилась к
Глафире и корыту, еще глубже заглянула в него и уж начала было относить кулачок
ото рта, как в доме раздались басовитое покашливание, отчаянный скрип половиц и
такой глухой стук, какой только может издавать толстый и высокий человек, ступая
по полу голыми пятками.
- Ну, в само время пришла, - сказала Вера. - Вся деревня знат, что товарищ
Анискин после обеда беспременно спят... Конечно, Федор Иванович такие большое
начальство, что им можно спать, когда захочешь, но вот при колхозной работе... -
Она тяжело вздохнула в кулачок. - Хорошо тем бабам, у которых мужья - большо
начальство. И в сельпо сбегает и белье постират...
Вера Косая через кулачок набрала полную грудь воздуха, чтобы зацокотать еще
громче и чаще, но не успела - участковый Анискин во весь рост появился на
крыльце. Басовито кашлянув, он прицыкнул пустым зубом, набычив голову, сердитыми
после сна глазами осмотрел серое от сплошных туч небо, двор и землю, Веру Косую
и Глафиру.
- А?! - выдохнул участковый. - А, говорю!
- Здравствуйте, Федор Иванович! День добрый, день добрый...
- Во-первых, не день добрый, - ответил участковый, - а вечер. Во-вторых сказать,
я об эту пору, гражданочка Косая, чай пью, так что говори, чего тебе надо?
- Ой, да что надо бедной женщине! - ответила Косая... - Что надо бедной женщине,
окромя защиты... Уж я такая бедная, такая бедная, что и постирать на себя некогда,
вся грязная да ободранная...
Причитая и стеная, сутулясь и жалобно скрещивая руки, Вера Косая несчастными
глазами смотрела на участкового, туберкулезно покашливала, и одежонка на ней
была действительно ветхая - сбитые туфли из брезента, кофта с продранными
локтями, ветхая юбчонка.
- Ничего мне не надо, ничего не надо, окромя правды-матушки...
Пошарив в складках замызганной кофты, Вера Косая протянула участковому записку,
вчетверо сложенную бумажку. Он принял, развернул и три раза покашлял, как делал
всегда, когда из специально пришитого кармана к рубахе доставал очки, которые он
использовал только в тех случаях, когда читал чужую руку. На уши очки Анискин
надевать не стал, а приставил их к глазам, как лорнет:
"Товарищу участковому уполномоченному Анискину. Заявление. Товарищ
уполномоченный Анискин, пишет вам колхозница Вера Ивановна Косая, которая
жалуется на обиду, а также на причинение телесных повреждений, которые имеются,
как ее муж Павел Павлович Косой, по принадлежности колхозный шофер на трехтонке,
является аспидом, изменщиком и нарушителем законов советской семьи, которая
должна с каждым годом все укрепляться и укрепляться, что наш колхоз вместе со
всем народом строит коммунизм. Кроме телесных повреждений, законный муж Павел
Павлович Косой наносит оскорбления нецензурными выражениями, которые моральным
кодексом жизни запрещаются, а также насчет нажитых вместе вещей хочет забрать
все костюмы и серые пимы, говоря, что зимой он без пимов ходить не может, а
когда их привезут в магазин, никому не известно. Прошу оказать защиту и
содействие, как это полагается по советским законам, которые самые справедливые.
Вера Ивановна Косая".
Подергивая нижней губой, Анискин прочел бумажку во второй раз, сложив ее на
четыре дольки, вместе с очками затолкал в тайный карман. Посмотрев на жену, он
свел и развел брови - дал знак заваривать чай, - а потом повернулся к Вере
Косой, чтобы глядеть на нее молча и тихо. Глаза у него были выпучены, руки он
выложил на пузо и вертел пальцами - туда-сюда и сюда-туда.
- Товарищ Анискин, - жалобно сказала Косая, - товарищ Анискин, чего же ты мне не
говоришь: "Так, здак!" Вот всем другим людям, которые тебе заявленья подают, ты
сразу же говоришь: "Так, эдак!" - а вот при мне... Конечно, если к начальству
пришла бедна женщина, если бедна женщина не при туфлях...
- Уймись! - тихо сказал Анискин. - Уймись и прими кулак от зубов-то... Слова у
тебя получаются от этого двухсторонние, фальшивые... Ну!
Когда Косая торопливо убрала кулак, участковый тихонько вздохнул, покачал
головой и сказал:
- Я потому не говорю: "Так, эдак", что мне ваши разводы с Павлом на месяц два
раза - вот где сидят! - Он неторопливо показал на свою слоновую шею и еще
неторопливее продолжил: - Ты мне, конечно, сейчас какой-нибудь синяк покажешь
или опухоль... Ну, вот так и есть! - не удивился участковый, когда Косая стала
задирать рукав нищенской кофты. - Ну, вот так и есть!
- Так ведь телесные же повреждения! - фальцетом закричала Вера Косая. - Я у
фельдшера Якова Кирилловича была, и он мне сказал, что это ушиб четвертой
степени... Четвертой степени, ты понимаешь, Анискин...
Вера Косая последние слова выкрикнула так громко, что Глафира подняла голову от
корыта, курицы, что бродили по двору, бросились врассыпную, а рыжий петух,
заорав, запрыгнул на плетень. Весь двор всполошился от крика Веры Косой, но
участковый и бровью не повел. Он только укоризненно покачал головой и сказал:
- Вот ты так кричишь, что у меня в ушах словно комар сидит... От этого я как бы
оглох. - Участковый вяло махнул рукой и добавил: - Твое заявление, гражданка
Косая, мы, конечно, разберем, а вот сейчас, пока я еще чаю не пил, хочу на тебя
страх навесть...
- Как страх навесть? - встрепенувшись, спросила Вера Косая. - За что?
- А за то, - мирно ответил участковый, - что я вот шибко удивляюсь, как это твой
мужик Павел головой в Обь не бросается, а на колхозной работе перевыполняет
нормы выработки... А во-вторых сказать, за то, чтобы ты на меня не кричала, как
кричишь на весь народ в деревне...
Участковый помолчал. Солнце за тучами еще не садилось, но уже занизилось сильно
- на дворе было морочно, приглушенно, как поздней осенью, и на толстом лице
Анискина от серого неровного света образовались углубления и выступы.
- Вот я тебя спрошу, гражданка Косая, - вяло сказал участковый, - кто в этом
году выработал в колхозе всех меньше трудодней?... Вот я тебя спрашиваю, а не
рыжего петуха...
- У меня радикулит...
- Ага, радикулит! - обрадовался Анискин. - Это, конечно, хорошо, но ты мне
скажи, куда этот твой радикулит девался, когда ты позавчерась с полей
пятипудовый мешок картохи тащила?... Ты мне на это ответь, а?
- Вот и врешь, Анискин! - вдруг молодым голосом закричала Вера Косая и отняла
кулак ото рта. - Вот и врешь, лупоглазый, нахально врешь, при всем честном
народе врешь! Знаем мы вас, знаем!... Советская власть не из одного тебя, Анискин,
состоит, и мы правду найдем!... Найдем!
Взмахивая руками, как пароход колесами, Вера Косая от радости подпрыгнула,
круглая, как колобок, прокатилась перед участковым на коротких ногах и еще
радостнее закричала:
- Врешь, врешь, Анискин, не с полей я картохи несла, а с кладовой, и не украла,
а на трудодни, и не пять пудов, а всего шестьдесят пять килограммов... А ты чего
усмехаешься, чего усмехаешься, Анискин? Не веришь, жирный, не веришь?!
- Я того усмехаюсь, - ответил Анискин, - что шибко удивлен, как это ты при
радикулите шестьдесят пять килограммов картохи на горбушке несешь?... А?! Я тебя
спрашиваю: а?!
Когда Вера Косая от удивления охнула и села на скамейку, участковый, наоборот,
встал и подошел к ней вплотную. Он секунды три-четыре вытаращенными по-рачьи
глазами смотрел женщине в белое, чистое лицо, затем опустил веки на выпуклые
белки и вяло сказал:
- Ты теперь, когда я на тебя страх навел, вали, вали домой... Вали себе домой, а
мы во всем разберемся... И как ты стары кофты для жалости надеваешь, и как баб с
мужиками ссоришь, и как вообще живешь... Вали, вали себе домой, Косая...
Уже тогда, когда Вера Косая, открыв калитку, выбиралась на темневшую улицу и
всей спиной от злости подрагивала, участковый добавил:
- Ты, Косая, поимей в виду, что я на твои слова про жирного и пузатого вниманья
не обратил... Вали себе домой, вали, Косая!
- Ну ладно! - шепотом ответила Косая. - Ну погоди!
Долго - наверное, минуты три - было слышно, как Косая негодующе фыркает и стучит
о траву брезентовыми туфлями, как ударяет о плетень кулаком, потом шаги стихли и
на анискинском дворе остались только свои звуки - клохтали куры и похрюкивала
свинья в загородке, лопалась мыльная пена на голых руках Глафиры, да в доме
младшая дочь Зинаида напевала: "Когда пурга качается над Диксоном..." И темнело
уже заметно. Теперь не только западный край туч, но и середка их, что висела над
деревней, была снизу подкрашена коричневым, густым, тяжелым...
- Опять дождя не будет! - сердито сказал Анискин. - Вот бывают же такие тучи,
что от них ни дождя, ни солнца... - Он подумал и вдруг добавил просто: - А ведь
Павлу-то надо Верку бросать. Погинет он с ней, Павел-то...
На следующий день дождь все-таки пошел. Это был не тот дождь, в ожидании
которого тянутся к небу зеленые стрелы ржи и пшеницы, не тот дождь, тугими
струями которого радостно умывает желтую морду подсолнух, и не тот, что веселит
душу громом и синими молниями, - это был самый противный из тех дождей, что в
нарымской стороне идут часто, подолгу и зряшно. Утром следующего дня из серых
туч просто-напросто полились прерывистые и от этого пестрые струи, забарабанили
мелкими капельками по крышам, и через час после начала дождь стал таким ровным и
постоянным, словно шел не прерываясь испокон веков.
Участковый Анискин, вышедший в седьмом часу из дому, поглубже нахлобучил на
голову капюшон зеленого военного плаща, стараясь ставить ноги на островки травы
и тверди, меланхолично двинулся в сторону сельского Совета. Капельки монотонно
постукивали по обтянутой спине, грязь чавкала под ногами. Шагал Анискин
осторожно и так же осторожно думал: "В старину разводиться было куда как
несподручно... Землю с бабой резать нельзя, на разведенке никто не оженится -
спорченная... Да и некогда было разводиться - три дня пропустил, зимой
оголодаешь..." Вот так, тихонечко и осторожно размышляя, участковый добрался до
сельсоветского дома и, покачав головой, остановился возле него.
Ну, вот не было в деревне хуже дома, чем сельсоветская контора! Были и у
некоторых мужиков плохонькие дома, но в каждом из таких то белели на крыше дветри
новые доски, то свежинкой лежал фундамент или гордились новые рамы. У
сельсоветского дома были кривые окна и двери, плетня и ворот не имелось, вместо
кирпичной трубы торчали три дырявых ведра, вставленные одно в одно; стекла в
сельсовете были латаные-перелатаные, возле окон не росло ни деревца, ни кустика,
а на том месте, где дому полагался двор, стояла новая дощатая уборная с вечно
открытой дверью.
Сердито постукивая каблуками кирзовых сапог сорок пятого размера, Анискин вошел
в единственную комнату сельсовета, пожал руку председателю Кузьме Петровичу
Коровину, помотал головой секретарю Анне Борисовне Сафоновой и громко сказал:
- Дождь-то этот, а! Не меньше как на неделю, а!
- Серьезный дождь, - ответил Кузьма Коровин и радостно улыбнулся. - Да ты
присаживайся, Федор Иванович!
Участковый сел, прищурился и милицейскими глазами осмотрел комнату - два черных
школьных стола, застеленных белесым от времени кумачом, на котором еще были
видны следы белых лозунговых букв; коричневый шкаф без стекол, беленькие
занавески, из тех больничных, что секретарь Анна Борисовна выпросила у фельдшера
Якова Кирилловича, три табуретки - и все. Ничего больше в сельсовете не было,
зато пахло мышами, сургучом, как на почте, и тем нежилым запахом пыли и
слежавшихся бумаг, которыми пахнут учреждения.
- Так! - сказал участковый. - Эдак!
- Сама пол мою, - после паузы проговорила Анна Борисовна. - Уборщица тетя Поля
болеет...
Рамы в сельсовете были одинарные, тонкие, как в южном доме, и поэтому в комнате
шум мелкого дождя был слышен так отчетливо, точно под открытым небом.
Водосточных труб на крыше, конечно, не имелось, и водяные потоки лились тонкими
простынными полосами на голую землю и под гнилой фундамент дома. Шум дождя в
кабинете поэтому стоял ровный, усыпляющий, как шелест деревьев, и Анискин вдруг
зевнул в кулак и грустно прицыкнул зубом.
- Федор Иванович, а Федор Иванович, деревянную уборную видишь? - весело
захохотав, спросил Кузьма Петрович. - Наблюдаешь вот ту уборную на четыре очка?
- Но.
- В ней весь мой бюджет! - ответил председатель сельсовета и опять раскатисто
захохотал. - Весь сельсоветский бюджет я на уборную убил, так как в райисполкоме
мне проходу не давали: "Как это ты живешь без туалетного узла?" Вот я и построил
туалетный узел, а в него только я да...
- Кузьма Петрович, - краснея, перебила его Анна Борисовна, - Кузьма Петрович...
Председатель посмотрел на участкового, участковый - на председателя, и под
монотонный шум дождя они разом захохотали. Смеялись они просторно и громко, от
души и без всякого стеснения, так как участковый Анискин посмеяться любил, а что
касается председателя сельсовета Кузьмы Петровича, то во всей деревне не было
человека легче и смешливее его. Так в деревне и знали, что если среди дня на
улице раздается звонкий, раскатистый хохот, то это смеется председатель
сельсовета Кузьма Петрович Коровин.
- Ху-ху-ху! - гремел он, сгибаясь в спине и разводя руки. - Ох, ху-ху-ху...
Туалетный узел... Ух, ху-ху-ху!
- Ха-ха-ха... - кудахтал участковый. - Ха-ха-ха...
Секретарь сельсовета Анна Борисовна не смеялась, а только надувала все еще
красные щеки. Она была очень серьезной женщиной, без мужа воспитывала трех детей
и всегда носила черный жакет из дешевого сукна; на белую полотняную блузку Анна
Борисовна накладывала черный не то бантик, не то галстук и в самые жаркие дни
носила темно-коричневые чулки и синие спортивные тапочки с резиновой полоской
вместо ранта.
- Смеются как дети, - недоуменно сказала Анна Борисовна. - А ведь взрослые люди...
Но участковый и председатель сельсовета сразу остановиться не могли - похохотали
еще с полминуточки и уж тогда перестали, хотя мелко подрагивали, отчего под
участковым, который в это лето весил около ста пятнадцати килограммов, жалобно
пели половицы.
- Ишь как нас прорвало, - пробормотал он, покосясь на Анну Борисовну. - Просто
нет удержу... - После этого Анискин трижды покашлял, набычил шею и с придыханьем
сказал: - А я ведь знаю, Кузьма Петрович, почему ты весело смеешься...
- Почему? - продолжая подрагивать от хохота, спросил п
...Закладка в соц.сетях
