Жанр: Драма
Хирург
... не стараются "облегчиться".
По-видимому, всякий успех всегда создает или проявляет стороны - право и лево. Этот
успех, успех пересадок, породил споры об этико-моральной стороне иных видов лечения.
Впрочем, "и это было" - где-то я читал, как в конце прошлого века поднимался вопрос о
безнравственности столь широкого внедрения медицины в жизнь, так как ее, тогда только
начинающиеся, успехи приводят к выживаемости "убогих" и в целом род человеческий станет
хилее.
Тоже был спор. И спорили, как сейчас, наверное,
Древнеиндийская философия: "Спор есть опорочивание (взглядов противника) только
ради собственной победы, (достигаемое) извращением этих взглядов, возражением не по
существу и т. д." ("Харибхарда"). А вот другой подход: "В спорах рождается истина". И
по-моему, истина - не в борьбе мнений, а в поисках путей слияния их. Работать надо. Делать, а
не спорить.
Это и говорит в фильме профессор Андрей Приходько: работать надо, а не спорить, чтобы
хотя бы догнать те хирургические клиники мира, в которых есть, по крайней мере, техническая
возможность пересадки сердца.
Надо думать, как приспособиться к новому, как жить с новым, а не закрыть, что
открылось нам естественным течением и расширением познания.
Как говорит один из персонажей фильма: "Трудно остановить поезд, который называется
прогресс". Впрочем, еще не договорились все люди между собой, что именно они называют
прогрессом, неизвестно даже, что лучше для безнадежного больного - жить или умереть, что
такое безнадежный больной; наконец главное, - не договорились люди науки между собой,
что называть смертью, моментом биологической смерти. С моей точки зрения, прогресс - это
в конечном итоге борьба со смертью.
Прав герой фильма, который просто не реагирует на предположение, что иные могут
устроить бизнес из человеческих органов, что врачи могут злоупотреблять своим положением и
не лечить предположительно умирающего, а стараться быстрее схватить необходимый или,
если хотите, недостающий кому-то орган человеческий.
Герой фильма не видит новой нравственной, морально-этической проблемы. Как он
может думать о злоупотреблениях врача, когда сам он врач? Кто злоупотребляет?! Так говорят
только те, которые в мыслях могут это допустить. А врач! Настоящий!
"...Можно себе представить и то, что в преступных руках радий способен быть очень
опасным, и в связи с этим можно задать такой вопрос: является ли познание тайны природы
выгодным для человечества, достаточно человечество созрело, чтобы извлекать из него только
пользу, или же это познание для него вредоносно? В этом отношении очень характерен пример
с открытиями Нобеля: мощные взрывчатые вещества дали возможность производить
удивительные работы. Но они же оказываются страшным орудием разрушения в руках
преступных властителей, которые вовлекают народы в войны.
Я лично принадлежу к людям, мыслящим как Нобель, а именно: что человечество
извлечет из новых открытий больше блага, чем зла" (Пьер Кюри).
Новая проблема! - это всего лишь один из частных случаев главной, единственной,
всегдашней нравственной проблемы мира: как миру порядочных людей оградиться от
мерзавцев.
Ведь какая разница миру порядочных людей, за что убивают человека: за деньги ли, за
другую расу, за нужный ли орган.
Человек человека убивать не должен.
Рассуждать, за что убить можно, за что нельзя, - либо каннибальство, либо недомыслие,
либо демагогия.
Фильм решительно определяет дискуссии о нравственной стороне пересадок сердца как
демагогию.
Эти демагогические разговоры мне столь же непонятны, как и разговоры о какой-то
особенной, отдельной врачебной этике. У врачей нет и не может быть отдельной от остальных
порядочных людей этики.
Фильм подходит к этим разговорам. Ждешь, что вот сейчас начнутся пустые, шаблонные
разговоры о том, что позволяет врачам их особая этика, а что нет. Но нет. Авторы фильма,
по-видимому, игнорируют эту отдельную этику. Этого штампа нет в столь многочисленных
дискуссиях фильма.
Фильм говорит, что проблема есть техническая, проблема есть организационная, наконец,
экономическая - очень важные и трудные проблемы, и, слава богу, нет проблемы
нравственной. Просто на этом греют руки демагоги с позиций самых противоположных
демагогии. Этика одна - демагогии разные. Есть демагоги против пересадок - есть демагоги
"за".
Одни демагоги говорят: берегитесь! врачи будут не лечить, а хватать нужные им (им!)
органы, теперь будут людей убивать (новая идея-убивать людей!); другие демагоги норовят
посвятить пересадку очередному празднику.
У них этика одна. И они-то и говорят, как правило, о разных.
Фильм, не касаясь прямо возможности отдельной врачебной этики, тем не менее ясно
говорит, для каких характеров возникает необходимость рассуждать о "разных этиках".
Все сказанное мною сугубо субъективно. Я сознаю, что не все могу доказать
математически убедительно, как относительно фильма, так и относительно проблемы. Лично я
рад, что герой фильма, как мне кажется, не работает на потребу аморальщины созданием
нагромождений из надуманных моральных проблем; но герой фильма лично мне
по-человечески все равно не нравится. Я не люблю крикливых хирургов, считающих, что
можно своего подчиненного публично обидеть, назвать его кретином, предложить ему вместо
хирургии заниматься кастрированием поросят. Это ходульное представление о хирургах часто
поддерживается малодумающими врачами с ограниченной внутренней культурой и плохим
воспитанием. Приходько же не сорвался в аффекте, он сдержался в палате при больных (хоть за
это спасибо), но позволил себе при коллегах. Это счет: он знает, где можно срываться, а где
лучше сдерживаться.
Да, к сожалению, это реальность, многие себе позволяют, но почему-то считается, что для
хирургов это естественно. По-моему, это мусор хирургической жизни. Но это есть, авторы
фильма не погрешили против истины, но хотелось бы, чтобы они, как люди искусства,
возможно даже наделенные внутренней культурой, тактом, воспитанием, чтобы они как-нибудь
оценили этот эксцесс со своих авторских позиций.
Впрочем, может быть, они и оценили.
Приходько в своих отношениях с коллегами, да и с больными, прямолинеен, как истина в
последней инстанции. Этот генетический свой код он передал следующему поколению. И
следующее поколение, сын его, воспитанный им, получив ту же комбинацию хромосом
(по-видимому), с той же категоричностью последней инстанции ломает жизнь ему, отцу. Сын
бьет по отцу, бьет по его любимой женщине, а потом, как всегда бывает в результате
нетерпимой категоричности, и по себе. Целенаправленная категоричность и нетерпимость,
решительно взятое себе право решать за других - мстит, мстит всем без разбору.
Под конец фильма я испугался возможной, надвигающейся, напрашивающейся пошлости.
У зрителя создают впечатление, что возможный донор, женщина, попавшая в аварию и
лежащая перед героем-хирургом грядущим трупом, сердце которой можно будет пересадить, -
эта женщина, кажется, любимая героя фильма.
Кажется, но не оказывается. Не она.
Герой потрясен. Профессор задумывается. Авторы говорят герою: "Ну ты, отрицающий
моральную сторону проблемы! А если это твой близкий?! Как?!"
Профессор качается, у героя боли в сердце, очень картинно демонстрируемые
поглаживанием по тому месту, где обычно у людей располагается этот мышечный орган,
"насос", "помпа".
Задумался профессор.
Но этому я не верю, как не верю многому в фильме красивому и картинному: и этим
болям в сердце, и картинному разговору с больным, и красивому предложению матери своего
сердца для больного ребенка. Все может быть, но я не верю. Красиво очень. Я не верю этому
эпизоду еще и потому, что тут смешение, а вернее, подмена проблем. Герой этот был бы
ошарашен и качался бы и, если хотите, боли бы в сердце были и без дилеммы: брать у нее
сердце или нет. Просто погибает любимая. Донорская проблема тут ни при чем. И все равно
страшно, даже когда она оказалась не Она.
А может, авторы именно это и говорили?
Да. Я согласен с авторами фильма - нет никакой новой нравственной проблемы. Я и сам
так думаю.
Но это глобально.
Но вот лежит конкретный человек, возможный донор, возможно близкий человек...
Странно, очень странно устроен этот мир.
Утром он пришел к Марине Васильевне.
- Вот. Держите. И чтоб никаких разговоров об общественной работе.
- С ума сойти! Написал. Господи, да если так дело пойдет, может, и отчет на аттестацию
напишешь? Радость ты моя! Может, лед тронулся, Женечка?
- Все. Написал. Озверел сам на себя по ходу дела.
Всю ночь Марина Васильевна перекидывала листочки.
- Смотри-ка, написано. Да много-то как. Да я велю перепечатать и в "Экран" отправлю с
дипкурьером. Ты, паразит, если захочешь, даже председателем месткома можешь быть.
Наверное. Вот бы мне приветить к этому тебя. Повязать, как говорится, в это дело. Горя бы не
знала тогда. Сам бы эту шкуру почувствовал. Не делал бы нравственной проблемы из
технической детали.
ЗАПИСЬ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Илющенко. Евгений Львович, что лить будем?
Мишкин. Кому? С непроходимостью? Значит, соду, калий, гемодез, глюкозу. Хорошо бы
плазмы, белка - его подпитать надо.
Илющенко. А Нина не привезет нечего оттуда, от себя?
Мишкин. Обещала несколько банок аминазола с интралипидом.
Илющенко. Хорошо бы. А когда приедет?
Мишкин. Да вот жду сейчас.
Илющенко. Вы ей сами звонили?
Мишкин. Нет. Ей что-то нужно...
Илющенко. Тогда это надежней...
Мишкин. Сказала, приедет. Я ей рассказал - обещала. А вот и она.
(Мишкин отошел от окна и сел в кресло. Вошла Нина.)
Нина. Здравствуйте. Удалось достать несколько банок. Мало, конечно. Но это такой
дефицит. Апробация-то их у нас закончилась. Сами знаете.
Илющенко. Господи, спасибо и за это. Нам так нужно - тяжелый больной очень. С
интоксикацией справляется, но слаб очень. Пойти поставить, Евгений Львович?
Мишкин. Подожди. Пусть прокапает сначала все против интоксикации, потом питать
начнем.
Илющенко. Это верно. Пойду сестрам отдам.
(Илющенко подхватил дорогие гостинцы и вышел.)
Нина. Евгений Львович, у меня знаешь какая к тебе просьба, у нас одному парню в
институте не хватает кое-каких данных. Вы не могли бы ему дать несколько снимков своих, что
показывал мне, сделанных во время операции, где желчные пути и протоки поджелудочной
железы? Ему только несколько снимков - и диссертация сразу же приобретет другой вид.
Мишкин. А как это ему может помочь?
Нина. У него хорошая работа, вполне достоверная. Но достоверность ее могла бы быть
иллюстрирована такими снимками. А он о них как-то не думал, пока материал набирал. А когда
я ему рассказала про тебя, он за голову схватился.
Мишкин. А какие ему нужны? Что за работа?
Нина. Знаешь, пусть он сам приедет и поговорит с тобой и вы отберете, что ему
понадобится. Не против?
Мишкин. Валяй.
Нина. Я позвоню ему сейчас?
Мишкин. Валяй.
(Вошел Илющенко. Нина звонит. Разговор идет параллельно.)
Илющенко. Соду и гемодез уже прокапали. Он ничего, и пульс пореже стал.
Нина. Боря. Это я. Я договорилась с эсквайром Мишкиным Он даст тебе пару снимков, но
ты должен приехать, объяснить точнее, что надо, и отобрать - их ведь много.
Мишкин. Ты дежуришь сегодня?
Илющенко. Да. Больной стал получше. Подосвободился маненько. Позвонил на "скорую",
попросил привезти нам кого-нибудь - поинтереснее.
Нина. Конечно, удобно, если интеллигентно.
Мишкин. Правильно. А как говорил?
Илющенко. Простите, пожалуйста, говорит дежурный и тэдэ, пришлите, пожалуйста, если
можно и будет не очень далеко от нас и тэпэ, хорошо бы прободную язву, холецистит, на худой
конец непроходимость и даже аппендицитом не побрезгуем, Мишкин. Аппендицитами ты уже,
по-моему, вполне насытился.
Илющенко. Все равно сгодится.
Нина. Тебе годятся интраоперационные снимки желчных путей и поджелудочной железы.
Так?
Илющенко (шепотом). Это ваши, что ли, снимки?
Нина. Я так и сказала... Даст, даст. Приедешь - увидишь.
Мишкин. Угу.
Илющенко. А я бы принципиально не давал. Пусть сами делают.
Мишкин. Они и сами могут сделать, конечно. Невелика хитрость. Но нам-то чего жалеть?
А мужику поможем.
Илющенко. Конечно, не жалко. Но я бы принципиально не дал.
Нина. Эх, Борис! Все должны помогать друг другу в любом деле, было бы дело. Нечего
принципиальничать на ерунде, когда принцип доказан всем, а не только снимками.
Илющенко. Вот, слышите? Они уже все доказали, во всем уверены. Пусть поработают
сами.
Мишкин. Не люблю, когда говорят: "А я из принципа", - это если попросту, "а вот
назло" - это всегда либо злобность, либо шкурничество, либо лень, либо убожество и
мелочность. Брось, Игорь, будь шире.
Нина. Все, все, Борис, договорились. Адрес знаешь?
Илющенко. Они договорятся - это уж точно. А вы будете иметь утешительный заезд
типа: "И правильно, милый Евгений Львович. Долг дружбы, Евгений Львович. Законы дружбы,
друзья должны помогать друг другу".
Мишкин. Ну, ты все понимаешь. Только шире будь - надо ли все понимать. А что
касается дружбы, то этого я вообще не понимаю. Любовь есть. В нее входит все. А "дружить"
- нет такого понятия в канонических текстах. Так-то, друг мой. Шире будь.
Нина. Сам позвонишь. Приеду, объясню подробнее. Все. Обнимаю тебя. Обнимаю.
Илющенко. Да это ж ваши диссертации, в конце концов.
Мишкин. Не морочь голову. Не живи по принципу: у меня не вышло, пусть и у них не
выйдет, - наоборот лучше, продуктивнее и для себя тоже.
(Илющенко махнул рукой.)
Нина. Евгений Львович, ты едешь? Я вас довезу. Поехали.
Мишкин. Одеваюсь. Черт подери! Подошва совсем оторвалась. И туфли никак не купишь.
Нина. Почему? Сейчас заедем в магазин и купим.
Мишкин. Во-первых, у меня с собой денег нет. Во-вторых...
Нина. Ну, первое не проблема, у меня с собой есть. Потом отдашь.
Мишкин. Главное как раз второе. Размера моего достать не могу.
Нина. Да-а. Большие. Какой размер?
Мишкин. Сорок восьмой.
Нина. А разве такие бывают? Не может быть.
Мишкин. Может, раз они на мне.
Нина. Сейчас я позвоню. Помогут.
Мишкин. Да бросьте. Никуда я не поеду. И вообще перебьюсь. Не первая необходимость.
Нина. Что за вздор. Если есть возможность.
Мишкин. Не надо. Я же говорю, не нужно этого.
(Игорь подмигнул Нине: мол, надо, звоните, а я его пока за руки подержу.)
Илющенко. Евгений Львович, вы перед уходом все-таки взгляните на больного.
Мишкин. Вестимо. А как же иначе.
Нина. Алло... Привет, Миша. Это я... Да, да. Слушай, я это сделала. Переговорила с ним.
Он согласился. Вы придете в понедельник к десяти в институт. Только не опаздывать, а то он не
сможет... Ладно... Так что тебе все сделают. Нет, нет, это вы сами с ним решать будете. Я ни
при чем... Я! Я другое дело - долг дружбы.
Мишкин (бурчит себе под нос). Дружба. Вот именно, что дружба.
Нина. Врачи, друг мой, по выбранному добровольно пути с удовольствием помогают
людям. Это для них удовольствие. (Поглядела искоса на Мишкина со странной улыбкой.)
Мишкин (что-то высматривает на шкафу, - наверное, какие-нибудь снимки). Да, да.
Удовольствие. (К Игорю.) Для меня удовольствие, например, сделать операцию. Для
собственного удовольствия.
Нина. Я тебя прошу, ты можешь позвонить Стефании Львовне? Нужно одному хорошему
человеку туфли сорок восьмого размера.
Мишкин. Я же сказал - не надо.
Илющенко. Бросьте вы, Евгений Львович. Подумаешь, дело какое.
Нина. Да, вот такие и не меньше. Есть же еще на планете люди. Как пелось в детской
передаче: "Все же выпала планете честь: есть мушкетеры, есть", - кажется вроде этого
что-то... Она утебя!.. Тем более спроси.
Мишкин. Не надо спрашивать. Пойду взгляну на больного. Из принципа не поеду.
Илющенко. Что вы значение пустякам придаете.
(Мишкин вышел.)
Нина. Вот чудак.
Илющенко. Ничего. Вы все мне объясните. Сам он все равно не пойдет. Я его жене
передам.
Дома.
- Жень, так я поеду. Возьму.
- Не знаю. Не стоит, по-моему. На кой нам это надо. Пусть так, как идет. Не хочу я этих
подачек.
- Почему ты так все осложняешь? Ты же сам все делаешь, на других все сваливаешь. Это
ж не хирургия, где ты все делаешь сам. Это ж мне идти. Мне время тратить. Что ты меня
мучаешь! И работай, и вас с Сашкой приводи в порядок. - Теперь занимайся твоей
безалаберностью. Легко быть щепетильным за чужой счет.
- Трудно - пожалуйста, никто не держит. Мы с Сашкой и сами управимся.. Когда ты
дежуришь - я его и накормлю, и спать уложу, и одежду приготовлю.
- Дурак ты все-таки, Женька. И фашист.
- Мачеха ты, а не мать. Так оно и быть должно. Нечего было мне и рассчитывать.
Галя заплакала:
- От таких вот слов Сашка и узнает когда-нибудь, что я ему не родная мать. Как тебе не
стыдно? Ты и в хирургии такой. Всех загоняешь. Хоть и сам все делаешь, но об остальных тоже
подумать ведь надо. Вот Наташа, она верой и правдой тебе служит, но у нее же семья. Ты сам
все делаешь! Но она же не может уйти, когда ты работаешь. Их по-одному, меня по-другому, но
угрохаешь. - Плачет.
- Ну, чего ревешь?! Я ж никого не держу. И Наталью Максимовну не держу. Пусть идет.
- Дурак ты. Я не об этом вовсе. Никто не хочет уходить. Но ты-то должен думать о
других. Нельзя же думать только о больных. Ты здоровых сделаешь больными. Тогда будешь
думать о них иначе, что ли!
Меня в Мишкине поражала странная смесь доброжелательной, мягкой интеллигентности
с неожиданной жестокостью. Иногда не думая (да в эти моменты никогда, наверное не думал)
он мог обидеть человека, и, конечно, близких обижал чаще всего. Вернее, только близких.
Поистине труднее всего любить ближнего своего, близкого своего.
У Мишкина всегда был выход: он включался в операцию - и недовольство собой
моментально улетучивалось из его сознания смывалось, как кровь с резиновых перчаток.
Он был защищен от жизни.
Я вспоминал рассказ Гали о начале их совместной жизни. Это было после института в
маленькой районной больнице.
Он был заведующим хирургическим отделением, она участковым терапевтом. Он
заведовал сам собой, сестрами, санитарками, больными. Она знала, что он жил один с сыном в
домике на территории больницы и часто убегал из отделения, потому что сына надо было
накормить, напоить, одеть, умыть. Ему помогали сестры, санитарки - весь персонал
больнички, кто был свободен, когда он был занят.
Однажды она дежурила и пошла к нему посоветоваться об одном только что поступившем
больном. Хотя, если вспоминать по правде, - не советоваться ей надо было, а поглядеть, как
он живет, поглядеть на него.
Он лежал на раскладушке и читал. Сын сидел на матраце с ножками, называемом тахтой,
и был отгорожен от мира спинками стульев, связанных между собой. Перед мальчиком лежала
груда всякой домашней всячины: игрушки, клубок ниток, будильник, ложка, ботинок, детские
книжки, шапки, и детские и отцовские. Мальчик брал поочередно в руки какую-нибудь
ближайшую вещь и кидал ее на пол. Пол вокруг был усеян всей этой утварью.
- Евгений Львович! Он же часы сломает. Мишкин засмеялся:
- Что вы. В "Записных книжках" Ильфа есть такое место: "Часы "Ингерсолл". Их
кидали, били, опускали в кипяток - идут, проклятые". Так и эти. Он пока все не перекидает,
будет молчать, а я могу почитать. А потом начнет шуметь, я снова все соберу - и новый цикл
существования. Это и называется мирное сосуществование двух систем в нашей семье. Мы
довольны.
Так началась их совместная жизнь.
Она вспомнила, как ушла от мужа, встретившись с этим сосуществованием двух систем, и
как стала третьей системой в их существовании.
Она вспомнила, как партийно-профсоюзная организация больницы клеймила ее
аморальностью, поскольку она, замужняя женщина, мешала доктору Мишкину найти жену и
мать своему ребенку. Ему-то что! Ему всегда было плевать - он уходил на операции, а ее
продолжали клеймить и тогда, когда она ушла от мужа и переселилась к Мишкину. И даже
после того, как они вступили "в закон", время от времени возникали всплески былой борьбы за
нравственность.
А потом появилась опасность, что сердобольные борцы "за высокую мораль" могут
рассказать Сашке, что Галя не его родная мать, и начались их мытарства по новым местам и
квартирам.
Галя вспомнила, как тяжело ей было с ним хотя бы только оттого, что никогда не могла
она понять, кого он больше любит, ее или хирургию. Хирургия была четвертой системой их
существования, вполне полноправным человеком. Она ревновала, она мучилась, не отдавая
себе отчета в том, что они все - полноправны, полны всех прав в полном смысле этих понятий.
В конце концов она поняла - для нее важнее, как любит она. И сейчас Галя была
защищена от жизни, от него, от Мишкина, своей любовью к нему.
А я сторонний наблюдатель, я люблю их обоих...
Потом она принесла туфли.
Он говорил, что никогда не наденет их, что он предупреждал ее, и еще много всякой
ерунды. Потом примерил, прошелся, и мир снова был восстановлен.
- А я тебе позвонила сказать, что все в порядке, но мне кто-то ответил незнакомый, голос
незнакомый, и началось: а кто его спрашивает, а зачем он вам. Я не знала кто, а потому не стала
отвечать, представляться - представляешь, сказала бы: "Супруга" - брр. Я сказала: "Какая
разница кто? Если не можете позвать - позвоню позднее" - и повесила трубку. Кто это у вас?
Наверное, лень было просто идти искать.
- Ну и зря начала права качать. Сказала бы - "из дома". Или фамилию бы назвала. Сама
обиделась, плохое настроение свое еще ухудшила. Кому-то настроение испортила - ему
теперь неудобно передо мной. Сказала бы, и все. Все так и норовят друг другу настроение
испортить.
- Господи, все ты понимаешь за других. Там ты никому не портишь настроение. А
дома-то!
- Ну ладно, ладно. Я тоже хорош. Виноват, молод, исправлюсь.
- Первое - это точно. Второе - врешь. А вот третье... - вряд ли. Да и не знаю, надо
ли. Ох и трудно с тобой, Женька. Как крест.
ЗАПИСЬ ПЯТНАДЦАТАЯ
На субботник собирались не так аккуратно, как на работу. В отделении часто появлялись
и раньше начала, так сказать, партикулярных занятий. Сегодня же кто пришел вовремя, а кто и
с опозданием.
Мишкин опоздал ненамного. Мужиков было четыре человека. Марина Васильевна
направила их носить оборудование в новый корпус. Строительство в основном закончили, и
сегодняшний субботник хотели, хотя бы частично, посвятить размещению оборудования.
Оборудование пока лежит всюду - в подвалах, сараях, во дворе под навесом и во дворе без
навеса, просто так, под открытым небом, тоже, к сожалению, лежит. Все это надо внести в
корпус. Конечно, это не одной субботы работа, но сегодня этим субботником проводили, так
сказать, разведку боем, первая прикидочка.
Марина Васильевна уж думала, нельзя ли под каким-нибудь предлогом прекратить
временно работу хирургического отделения и весь персонал отделения направить на
подготовку корпуса и оборудования. Конечно, строители должны им сдать весь корпус уже
готовым, с расставленным полностью оборудованием, но тогда придется очень долго ждать, а
между тем семиэтажный хирургический корпус уже стоит готовый. Как быть дальше, решили
думать после сегодняшнего субботника.
С большим трудом районные организации разрешили Марине Васильевне провести
субботник прямо в больнице, назвав это субботником по уборке территории. Вообще этого
нельзя, ей объяснили, вернее, объясняли, что, поскольку медики не создают материальных
ценностей, матценностей, говорили ей, и поскольку в народную копилку после субботника в
больнице они ничего не положат, то им, работникам здравоохранения, надлежит этот день
провести где-нибудь на производстве в районе или на плодоовощной базе. Врачи больницы
предлагали отдать в наркопилку один рабочий день - это около пяти рублей - или дежурство
одно - это больше десяти рублей. Но районные организации с этим не могли согласиться,
сказали, что это совсем не то. После больших дебатов, просьб, уговоров разрешили части
персонала остаться в больнице и заняться новым корпусом и территорией больницы, а часть
сотрудников уже вчера была на плодоовощной базе. Перебирали и грузили картошку.
Заработали в среднем на одного работающего сорок семь копеек. Руки после этой работы
остались относительно сносными - оперировать можно было.
Сейчас была проблема найти варежки - перетаскивать оборудование в ящиках голыми
руками опасно: можно испортить руки.
В конце концов все наладилось, все нашли, все устроилось.
Начали.
Вчетвером нести один операционный стол очень тяжело.
Мишкин. Не стони, не стони - неси. Здоровый мужик, - это он Онисову. - Что тебе
станется.
Евгений Львович несет впереди и распахивает дверь собою. Рядом около дверей стоит
строительный рабочий. Стол пронесли. Старшая сестра издали наблюдает. И издали же кричит
рабочему:
- Ну что стоишь без толку! Не можешь двери закрыть. Холод напускаешь. Холодно ж на
улице.
- Кто открыл, тот пусть и закрывает.
Врачи со столом поравнялись с рабочим. Агейкин уже совсем было рот раскрыл, наверное
решил тоже включиться в воспитание рабочего, но Мишкин успел раньше:
- Будьте добры, закройте дверь, пожалуйста, за нами. Закрыл.
Поднесли стол к лифту. Оказывается, лифт еще не пустили. Надо ждать.
- Чего зря ждать! - ажитированно воскликнул Агейкин. - Пойдем, следующий пока
подтащим.
- Подождите, - сказал строитель, закрыв дверь и подойдя к ним. - Передохните. Уже
пошли. Скоро включат.
- Мы за это время еще один подтащим, - как бы извиняясь, улыбнулся Мишкин. - А
вы скажите, пожалуйста, лифтеру, если он придет за это время, что мы сейчас еще один
принесем.
Строитель пожал плечами, сел на стул рядом с лифтом, закурил.
Они вышли на улицу, подошли к очередному столу. Мишкин переломился где-то
посередине и взялся за нижний край ящика со столом.
- Ну, беритесь.
Из-за спины его голос Натальи Максимовны:
- "Рвать цветы легко и просто детям маленького роста, но тому, кто так высок, нелегко
сорвать цветок".
- Чувствуется, что еще в дошкольном мире. Родители растут с детьми. А я уже... Нет,
лучше все-таки: "Я играю на гармошке у прохожих на виду..."
- Евгений Львович, вы разломайте упаковку здесь, а мы
...Закладка в соц.сетях
