Жанр: Драма
Хирург
...ти после этой операции -
уменьшить или даже совсем ликвидировать желтуху. Мишкин оставил Игоря Ивановича одного
зашивать кожу, а сам пошел в ординаторскую.
Вскоре пришел и Игорь:
- Евгений Львович, а как называется это вот, что мы сделали?
- Напрасный труд.
- Ну, это понятно, а операция эта по автору ведь как-то называется?
Позвонил телефон. В приемное отделение привезли тяжелого больного. Игорь пошел.
Звонит:
- Евгений Львович, прободная.
- Желудка?
- Вестимо.
- Не передразнивай. Бери в операционную. В чем проблема? Соперируете с Агейкиным.
Агейкин! Кончай спать. Работа есть.
- Евгений Львович, отказывается. Больной отказывается.
- Ну и дурак. Он дурак. Уговори. Ты же доктор.
- He хочет. Уговаривал.
- Клади в отделение. Разберемся.
Мишкин пошел к больному как тяжелая артиллерия. Как правило, после его разговора
больные сдавались.
Больной лежит не шевелится. Лицо осунувшееся. Глаза запавшие. Стонет.
- Здравствуйте. Что случилось?
- Болит, профессор.
- Я не профессор, даже не кандидат, а потому на лишние слова время не тратьте. Когда
заболели?
- Часов шесть назад. Как ножом в живот ударило.
Врачу всегда приятно, когда больные рассказывают классически, как написано в
учебнике, как доктор и готов услышать. Мишкин удовлетворенно и как бы призывая и их быть
свидетелями правильности и могущественности медицины поглядел на больных. Но они не
оценили классики.
Живот при дыхании не двигался - тверд как доска. Чистый учебник.
- Язва давно у вас?
- Лет двадцать.
Дальше выяснять особенно Мишкин не стал. Все ясно. Он погладил больного по руке и
сказал:
- Не волнуйтесь, все будет в порядке. Сейчас сделаем операцию, и все будет в порядке.
- Нет, доктор. Не надо делать операции. Пройдет.
- Да вы что! Пройдет. У вас уже перитонит. Шесть часов прошло. Больше. Тянуть
нельзя. Под наркозом же - все будет в порядке, не бойтесь.
- Мне говорили, лечить надо, оперировать не надо. - Больной говорил с трудом,
перемежая слова стонами; но говорил и спорил, возражал.
- А оперировать - не лечить! Кто говорил?
- Профессор Семин меня лечил. Он говорил - не надо.
- Мы... Вы и так время потеряли. Не надо спорить. Надо срочно оперировать.
- Нет.
- Умрете.
- Нет. - Обычно при этом заболевании больные не спорят - слишком больно. Но
никогда не бывает "всегда". Вот и этот больной отказывался для своего состояния слишком
многословно. - Нет, доктор, профессор обсуждал со мной возможность операции: говорил,
полечим пока.
- Но он же вас сегодня не видал. Он кто - терапевт, хирург?
- Семин - хирург. Вот в том-то и дело, что не видал. Мы звонили ему, звонили, а его
нет. Воскресенье. Лето. На даче, наверное.
- Ну, все равно надо оперировать.
- Доктор, мне очень тяжело говорить. Больно очень. Помогите. Снимите боль. А я
вынужден отбиваться от вас. Где же ваш гуманизм? Профессор Семин, надеюсь, достаточно
понимает. Надеюсь, он авторитет и для вас. Больно мне!
Мишкин начал раздражаться. По правде говоря, его удивляло такое многословие.
Больным с прободной язвой не до разговоров. Он опять сел и стал щупать живот.
- Да что вы, в конце концов! Я ответственно вам говорю - тянуть нельзя, надо
оперировать срочно. Умрете.
- Мне больно. Я, наконец, требую обезболивания.
- Кем вы работаете?
- Я занимаюсь экономикой и планированием нашего хозяйства. Что-то я понимаю!
- Хорошо. Пусть жена ваша, если хотите, звонит кому угодно. Скажите ей. Подождем
еще минут двадцать. - В раздражении Мишкин поднялся с кровати резко. Благодаря его росту
раздражение проявилось в быстром, дальнем и скором отлете головы кверху от больного.
Больной с удивлением резко перевел глаза под потолок. - Пусть звонит. Где жена?
Мишкин вышел в коридор. К нему подошла жена:
- Ну, что делать будем, доктор? Он так страдает.
- Конечно. Но он не хочет оперироваться. А надо срочно. У него язва лопнула. Он не
хочет! Вы должны его уговорить.
- Как же я могу уговорить? Он же взрослый человек.
- Как хотите. Он умрет у вас. Или у нас, если хотите. Идите к нему и решайте. Все. Не
тяните только сейчас.
- Его лечил профессор Семин...
- Знаю. Но профессор не сегодня его лечил. Такого же с ним никогда еще не было.
- Он очень верит профессору.
- Не тяните время, идите к нему договаривайтесь. Мишкин пошел к себе в кабинет.
Следом пришли Игорь Иванович и Лев Павлович.
- Ну и пусть. Я для него, конечно, не авторитет. Он у профессоров лечится. А я какой-то
врачишка без регалий. А ведь как быдло считает, как люмпен: хирургу - ему бы только резать.
А у него перитонит уже. Хоть бы действительно нашелся какой-нибудь профессор. Он бы
согласился. Нельзя же тянуть дальше. Да пусть жена любому профессору позвонит. Лева, пойди
подскажи ей какого-нибудь профессора. А то еще думать будут бог знает сколько времени.
Пойди подскажи.
- Какого?
- Любого. Был бы в чинах. Из любого института. Время жалко.
Мишкин сел на подоконник. Солнце стало жарить в спину.
- Спички есть? - Игорь дал огня. - Черт его знает. Я представляю, Игорь, своего деда
или прадеда, который подходил к больному, садился рядом с кроватью в кресло, которое ему
подвигали, а не на кровать, как я, верста, превращающаяся в зигзаг, брал больного за руку,
вынимал из кармана часы, щелкал крышкой; и это вот лицедейство, этот ритуал, шаманский
трюк сразу ставил больного и врача на разные уровни. Врач сразу же становился начальником,
даже если больной император. А я! Ворвался в палату, сел на кровать, без особых разговоров
сразу стал щупать и что-то скороспело изрекать - никаких ритуалов. Я ему ровня, коллега - в
лучшем случае. Мы уравнены. Я могу его поразить только ростом, от которого я сам уже давно
устал. Конечно, я могу купить карманные часы, даже, наверное, сделаю это, но как у деда... я
никогда не смогу.
В конце этого вопля вошел Лев Павлович и с ходу, так сказать, не перестраивая боевых
порядков, включился в беседу:
- Да, вот раньше земские врачи, говорят! Они были покрепче нас. Говорят, одними
своими знаниями, руками, глазами...
- Ушами, - поддакнул Мишкин.
- Да, ушами. Все могли - и диагноз поставить, и лечить.
- И ногами?
- Что?
- Что банальности балаболишь? Люди они были хорошие, понял, люди. А любой самый
средний врач сегодня намного сильнее самого хорошего врача прошлого. В общем, сильнее,
лечить будет успешнее. Медицина ушла больно далеко. Ну, что жена?
Звонит?
- Звонит. Ничего я не подсказывал ей - у нее целый список профессоров. Кто-то ей по
телефону сообщил. А мужик-то допоется. Доходит, по-моему.
Игорь Иванович. Да! Евгений Львович! Совсем забыл. Звонила Марина Васильевна
утром, просила напомнить, что завтра нашей больнице сдавать нормы ГТО. Надо максимальное
количество людей завтра к девяти часам утра.
Мишкин раскрыл рот. Снова закрыл.
- ГТО сдавать?! Я лично оперировать буду и никого не буду гнать.
- А не будете гнать, никто и не пойдет.
- А это пусть работают общественные организации - им списки в райздрав сдавать
после, не мне.
Агейкин. Никто не хочет.
Мишкин. Вестимо.
Илющенко. Надо же! Из райздрава вчера звонили, чтоб все вышли до пятидесяти лет.
Агейкин. Побегаем.
Мишкин посмотрел на Илющенко и протянул в его сторону руку, скрученную в виде
фиги:
- Вот я побегу. У меня операция с утра. Агейкин. А что вы кричите? Услышат.
Мишкин. И что? Когда наконец этот больной согласится? И он будет умирать, и мы
вместе с ним. Пошли.
Все втроем пошли. Больной, естественно, в палате. Жены нет.
- А жена звонит?
- Да, наверное. Никого нет. Воскресенье, знаете ли. Очень мне жаль, что нет профессора
Семина.
"Господи, при таких болях и такое многословие и цветистость", - опять подумал
Мишкин и вслух:
- Надо оперироваться. - И опять подумал: "Возвратная форма этого глагола смешна".
- Нет, нет. Завтра профессор приедет. Завтра и решим. Мишкин шепнул Агейкину:
- Еще больше стал разговаривать. Это эйфория, уже перитонит. - Потом громко: -
Ждать нельзя. Мы теряем время. - Снова пощупал пульс, живот, посмотрел язык, покачал
головой: - Нельзя ждать, нельзя.
- А мне и легче уже. Напрасно вы. Ничего, ничего. Завтра. Вот приедет барин, барин нас
рассудит.
Мишкин выскочил из палаты.
- Вы видите - это уже эйфория, это перитонит. Язык стал суше. Пульс за сто идет. Надо
срочно оперировать. Пойди, Игорь, померь давление. Где жена его?! Пошли.
Жена в ординаторской у телефона. Только что положила трубку.
- Никого, Евгений Львович.
- Надо оперировать. У него развивается перитонит. Он умрет.
- Уговорите его, Евгений Львович.
- А вы согласны на операцию?
- Нет! Как же я могу? Он должен сам. Я за него не могу решать.
- Идите и уговорите его.
- Что вы, доктор! Я сказать ему могу, может быть, свое мнение. А решать он должен.
Как я могу.
- Он у нас два часа уже! Ну, идите к нему. Пришел Игорь:
- Давление держит. Сказал, чтоб лейкоцитоз взяли.
- А что он тебе даст? Наверняка высокий. А если нет? Все равно - это нам ничего не
даст. Что делать?! Недавно было письмо министра, подтверждающее прошлые постановления,
что больного можно оперировать, только получив у него письменное согласие. Письменное! А
то бы мы...
Прошел еще час.
Никаких изменений. Больной отказывается уже с усмешкой. Усмешка - признак
эйфории. Эйфория - признак перитонита. Перитонит - смерть.
Мишкин вспомнил Суворова и турок под Измаилом: "Двадцать четыре часа на
размышление - воля. Первый выстрел - уже неволя. Штурм - смерть!" А ведь начинается
штурм.
Прошел еще час. И еще. Мишкин нервничал, болтал, говорил с кем-то по телефону. Ругал
знакомых, которые обращались за какой-то медицинской помощью, а когда им становилось
легче, не звоня и не говоря, не предупреждая, не ходили, а врач, которого просили, как дурак
сидел и ждал с мытой шеей, так сказать. Мишкин ругал их, обобщал, говорил про
неинтеллигентность, хамство, говорил про быдло интеллигентное и про быдло сановное, и...
видно было, что он уже на пределе. Он нервничает - дело к ночи. Галя с Сашкой уже,
наверное, приехали с дачи. Он не звонил. Галя тоже. Обиделась, может быть. Он не звонил.
Потом Галя позвонила.
Мишкин нервничал.
К ночи профессора в домах также не объявились. Может, в отпуске.
Давление к ночи у больного стало несколько снижаться. Живот вздулся. Язык стал совсем
сухой.
Жена также отказывалась от операции: "Раз он не хочет..."
Уже почти ночью Мишкин позвонил Гале, попросил ее приехать, дать наркоз.
Решил делать без согласия.
Илющенко. Зачем вы жену вызываете? Делаете вы не по закону, вопреки инструкциям. А
если что случится?! Без согласия, да еще собственную жену вызвал наркоз давать. Скажут: дело
нечистое!
Мишкин с удивлением посмотрел на Игоря:
- Да. Ты прав. Но Галя же ближе всех живет.
- По-моему, звоните вы лучше Вере Сергеевне. Пусть дольше, но это лучше.
Мишкин выпятил губы, пожал плечами, посмотрел на Игоря вроде бы с уважением и
сказал:
- Ты дежурный, ты и звони.
Больному сделали укол в палате, он уснул, его взяли в операционную, сделали операцию.
Да, была прободная язва желудка, был запущенный уже перитонит.
Надо было оперировать раньше.
Когда Марина Васильевна стала разбирать историю болезни, она с удивлением прочла,
что больной от операции отказывался и что оперирован он без согласия.
- Зачем же ты это написал?
- А так было.
- Лучше же ничего по этому поводу не писать.
- Жена тоже не соглашалась. Говорила: "Как он".
- Ну, так жди жалобы. И ты действительно не имеешь права оперировать без согласия.
- Знаю. Но он умирал.
- А может, он хотел. Не тебе решать за него - жить или умирать.
- Больной у меня в отделении умирает, а я буду смотреть, что ли!
- Каждый человек, Мишкин, волен сам решать, жить или не жить. Это к самоубийству
отношения не имеет. Ты пойми меня - про что я говорю.
- Пусть бы умирал дома. Кто против.
- Ему больно было. Поэтому приехал в больницу. Имеет право - налоги платит.
- Я выучен не для того, чтобы помогать человеку выбирать, жить или умереть. Если я на
работе, значит, у нас с больным цель одна - жить. А когда не могу и знаю, что не могу, тогда я
должен помочь умереть полегче.
- Ты же умный, интеллигентный парень, а болтаешь, огрызаешься, как стенгазета.
Может, ты и прав. Но только я хочу тебе сказать, что о людях, даже когда они болеют, надо
думать как о людях. Пусть они сами решают главное в своей жизни. Даже врач не имеет права
насильно решать судьбу человека. Поэтому и письменное согласие надо брать. Дурак.
- Мы ж ни у кого не берем согласие.
- Знаю. Не привыкли, но зачем-то это правило существует, не с кондачка, наверное, его
приняли или придумали.
- Сначала я буду уродоваться, уговаривать больного на операцию, а когда он согласится,
я ему бумажечку-расписочку подсуну. Ничего себе!
- Ну и что! Только надо сначала людей предупредить об этом во всех газетах. А то они,
конечно, пугаться будут, если с них расписочку перед операцией. Сейчас я разговор этот
завела, потому что ты прямо написал на себя донос - "согласие не получил". Ты поступил,
во-первых, неправильно по существу. Во-вторых, коль скоро ты все же решился на это, мог бы
позвонить главному врачу и написал бы в истории болезни, что главный врач поставлен в
известность. Тогда видно, что ты, так сказать, мыслил и страдал, подошел к этому со всей
ответственностью. А так видна безответственность, и бесшабашность, и легкомыслие, и наглая
всепозволительность. Вы, дорогой Евгений Львович, судя по истории болезни, взяли на себя
функции господа бога. "Я считаю, надо - делаю!" Все-таки не все нам позволено.
- Если больной умирает, я обязан его спасать. Теперь только время.
- Ну ладно, ты, по-моему, уже зациклился. Говоришь со мной так спокойно и уверенно,
как будто больной у тебя уже выжил. Кстати, ты помни, что при разбирательствах в инстанциях
преобладает презумпция виновности врача. Например, если больной отказывается от операции
- виноват врач, не нашедший с больным контакта. Что-то у тебя с этим больным было не то.
Мишкин, думай сам, ты кругом неправ. Неправ не только в делах бумажных. Да и больной-то
еще очень тяжел. Если он останется жить - тогда ты король. В противном случае - будешь
заслуженно есть дерьмо. В тюрьму тебя, естественно, не посадят, но ты неправ, друг мой. Ты
лучше подумай, Женечка, в чем ты не прав. К тому времени, когда тебя будут разбирать за это,
если будут, ты должен до чего-то додуматься. Впрочем, сроки ни при чем - додумывайся.
Кстати, Женя, нам надо что-то делать с установкой рентгеновского аппарата в операционной,
этого, вашего, для сосудов.
- Ну и устанавливайте.
- Женя, я хочу, чтобы у нас был аппарат, который ты ездил выклянчивал, а теперь
говоришь как молодой хам. Давай думать вместе.
- А что тут думать! Я понимаю. Аппарат есть, место есть. Устанавливайте.
- Порой мне кажется, Мишкин, что я тебя люблю. А иногда такое зло берет. Вылезает
вдруг что-то бездарно-высокомерное, гнусное, не желающее вникать ни во что реальное...
- За что, Марина Васильевна, за что вы меня? Действительно не вижу проблемы.
- Этот аппарат не разрешит ставить в операционной рентгеновская городская служба -
операционная не защищена от облучения. А защиту делать - минимум на два месяца ремонт,
не оперировать. Город не закроет нас на такой срок.
- Вздор какой-то. У нас же стоит в операционной передвижной аппарат - он такой же
мощности. А на передвижном мы заведомо чаще снимаем, чем будем на ангиографе.
Посчитайте!..
- А я и без тебя все это знаю. Но есть инструкция: стационарный аппарат - защита
помещения, передвижной - защита индивидуальная.
- Но мы не можем ремонт делать. Два месяца!
- Как же быть, Мишкин?
- Ерунда. Давайте установим, и все. Эта служба не ходит, но проверяет.
- Правильно говоришь, но рабочие, которые устанавливают эти аппараты, только у этой
службы, стало быть, и знать будут.
- А, черт! А частно если установить?
- А деньги где возьмешь?
- За спирт.
- Это ж большая работа - нужны деньги.
- Сколько?
- Думаю, около трехсот рублей.
- Может, собьемся?
- Сколько ж человек! Я, ты да кое-кто из отделения. У тебя есть такие деньги? И даже
если ты пойдешь на это, как можно просить у других!
- А что ж делать нам? - Мишкин задумался, а Марина Васильевна смотрела на него с
нежной и немножко иронической усмешкой. - Марина Васильевна! У нас же ставки санитарок
свободны. Санитарок все равно нет - давайте выпишем на кого-нибудь якобы работавших, а
деньги дадим рабочим.
- Умница! Если зайца бить, он и спички научится зажигать. Я-то это давно думаю. Но
знаешь, что это такое? Это нарушение кодекса.
- Мы ж не себе.
- Мишкин, опять ты становишься в позу. Ты помнишь, я тебе рассказывала про одну
главную врачессу "Волшебницу", про статью о ней и суд.
- Ну, помню.
- Ну так вот. Ты думай, Мишкин, думай. Позвонил телефон.
- Да. Я слушаю. Да, да. Есть. К сожалению, да (Марина Васильевна прикрыла трубку
рукой: "Из горздрава".) Да. А что делать было?.. Конечно... Да, я понимаю, но надо же понять
и докторов... Все понятно... Конечно, конечно. (Опять прикрыла трубку: "Уже жалоба. Уже
известно им".) Хорошо. Пришлем. Понимаю... Понимаю... Понимаю.
Вошла сестра и что-то сказала Мишкину.
- Сейчас поднимусь. Иду.
Марина Васильевна, опять прикрыв трубку:
- Подожди.
- Идите, идите. Я сейчас буду. Марина Васильевна кончила говорить.
- Ну вот, теперь держать ответ. Надо внимательно проверить всю историю болезни...
- Конечно. Мы ее сейчас обязательно всю просмотрим. У меня больная есть - тяжелый
холангит был. В желчных путях во время операции - сплошной гной, никакой желчи, один
гной. Что делать - не знаю. И времени после операции уже много прошло. А какие-то
кровотечения. За счет печеночной недостаточности, что ли?
- Кровотечения! Холемия?
- Наверно.
- А печеночные тесты как?
- Относительно ничего... Надо еще раз их проверить.
- Вот и проверь. Ты, может, напишешь в истории, что с ним, с больным, трудно было
войти в контакт?
- Да, он профессора ждал, вполне контактно. А печеночные пробы наверняка окажутся
плохими. Что делать вот - не знаю.
- Что делать! Корригировать будешь. А о профессоре вы там пишите осторожно.
Родственники-то присутствовали при этом?
- Надо узнать, что они написали. Когда наконец у нас будет лаборатория настоящая -
ей необходимо электролиты исследовать, солевой баланс у нее надо проверить.
- Ты же знаешь, что на это надеяться нельзя, эту аппаратуру нам сейчас не дадут,
сколько бы ты ни стенал. Пошли кровь в городской реанимационный центр. Попроси Христа
ради. Они возьмут. Ты же все это знаешь. Первый раз, что ли! А текст жалобы они обещали
прислать нам. Это, конечно, очень важно. Историей ты прямо сейчас займись.
- Будем знать жалобу, тогда и историей займемся. А без точных цифр электролитного
баланса мы все делаем на авось. Из общих соображений: у больной много натрия, наверное, и
мало калия - льем калий. А что ей на самом деле надо? Все умозрительно. Общие
соображения. Точно надо знать.
- Вот и пошли им. Будет когда-нибудь и у нас. Не все сразу. Это ж не значит, что мы не
можем лечить. А вот неприятности с этим больным уже налицо, ты же, я вижу, к этому
серьезно не относишься.
- Вот и лечим "на авось" да за "Христа ради". Как тяжелый больной, так и начинаем
прыгать как сумасшедшие.
- Хватит, Мишкин, у нас неприятности, и надо думать, как свести концы с концами.
- Тяжелая больная. Как сводить концы, когда я их не знаю. Никаких данных.
- Ты допрыгаешься до того, что тебе не понадобятся эти концы. Лишат вот тебя
когда-нибудь диплома, и никакие твои сверхдеяния не помогут.
- Какие сверхдеяния! Лежит вот баба передо мной, а я не понимаю, что к чему. Кровь у
нее понемногу отовсюду.
- Иди и работай... И думай. И прежде чем отсылать историю болезни, возьми и проверь.
Как следует! И мне покажи.
- Давайте позвоню сейчас, - может, разрешат.
- Что звонить?! Они сказали, что пришлют, - значит, пришлют.
- Разрешат ли кровь прислать. Сейчас позвоню.
- Иди звони. Подожди. Историю же забыл. Проверить-то надо! На. Возьми.
ЗАПИСЬ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
"Ребята!
Привет!
Хирургам клинических высот от, так сказать, практического хирургического низа.
Прошло уже несколько лет, как я ушел и из клиники и из города вашего. Не буду
лицемерить - не скажу, что я часто вспоминаю клинику. Мало - ни позитивно, ни
негативно. Даже удивляюсь.
Не скажу, что вычеркнул из жизни и из памяти. Что было, то было. Не скажу, что
нравлюсь я себе в те годы и в том месте.
Вспомнил я о нашем житье и работе сейчас, поговорив с Сашкой, который
пришел из школы и рассказал, как учитель подымал на щит меня и мою работу. Был
какой-то абстрактный час у них внеклассный, и посвятили его будущим профессиям и
делам их. И говорил им учитель о благородстве и гуманизме медицины и сколь велика
и благородна цель исцелять людей. Смешно, что цель и исцелять одного корня, а? И я
вспомнил нашего шефа, нашу рабочую доктрину в клинике и сел писать вам письмо.
Сколько мы говорили о цели - спасать человечество, лечить больных от недугов.
Цель - вылечить.
Цель - спасать.
А всего-то надо было, как я сейчас понимаю, - получать удовольствие от каждой
операции, удовольствие от своей конкретной работы. И тогда все в порядке - тогда
ты хороший профессионал, только тогда и можно помочь, наверное. Получать
удовольствие, а?
Написав все это, я понял, что не воспоминания меня подвигли на письмо. Не
только воспоминания.
Сейчас у меня цель - спасти и вылечить хотя бы себя. Мой псориаз меня совсем
замучил. И вроде бы нет ничего, что бы его обостряло, - а продолжает мучить.
Временами даже во время операции он начинает отвлекать меня. От удовольствий,
так сказать. Иногда сил уже нет совсем. Уже временами и местами просто болит. Как
видно, любую гадость легко заработать и не так-то просто освободиться. Простите за
трюизм, за банальность.
Может, у вас в Москве, в ваших корифейских клиниках, корифейских аптеках,
есть какое-либо средство магическое? Поспрошайте.
Однажды я оперировал женщину с тотальным псориазом. Я ей удалил желчный
пузырь с камнем - и этого оказалось достаточным. Псориаз вдруг исчез, и вот уже
три года, как его нет. Уж я слежу. Но что соперировать себе? А я уже готов на все.
Ну ладно, если что узнаете - позвоните.
Если подумать, может, это и было основным поводом для письма. Чтоб не
слишком уж хорошо думать о себе. Да и вам обо мне.
Жду вестей.
Привет всем, кто помнит и кто хочет получить удовольствие от моих приветов.
Мишкин"
ЗАПИСЬ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
- Ну, Евгений Львович! Ну спасите меня! Я ж вам открылась. мне больше некуда идти. А
дома меня просто убьют.
- Ну не могу, Людочка. Ну как я могу! Во-первых, за всю жизнь я это делал, может, раз
двадцать всего, да и то еще в районе, в деревне, сколько лет назад.
- Евгений Львович! Что мне делать! Ну подумайте сами, Евгений Львович! Мне ж
семнадцать лет. Я ни к кому не могу пойти.
- Почему не можешь? Срок и правда чуть великоват. А ты в больницу ходила?
- До восемнадцати с матерью надо приходить.
- Ты пойми, Людочка, я ж в тюрьму могу попасть. Да и опасно тебе делать сейчас
неспециалисту. Срок великоват.
Какой уж раз приходила к нему Люда и пыталась уговорить. Мишкин отлично
представлял себе и степень риска и степень ответственности. Представлял он себе и обстановку
в семье, да еще и школа...
Он, как всегда, пошел к друзьям.
Володя. Ты что, одурел? Еще и думаешь! Ты же сам рассказывал, что в двух случаях тебя
никто не спасет: если ты перелил не ту кровь и если сделал криминальный аборт. Так? Тебе,
конечно, видней, но, по-моему, это чистое пижонство даже обсуждать это.
Филипп. Женька, девочка сейчас маленькая, сейчас у нее только ужас перед глазами, а
потом все перемелется. Надо по-иному ей как-то помочь. Ты подумай как. Ведь это самый
легкий путь. Тебя же никто не спасет - сам говоришь. Думай, а не делай. Придумаешь и ей
основательнее поможешь.
Женя. Когда я работал в деревне, ко мне так же пришла девочка, чуть постарше, и
говорит: если не сделаете - повешусь. Спокойно так сказала. А я - иди к родителям,
повинись. И через полчаса ее нашли повесившейся.
Филипп. Я и говорю, ищи способ, как помочь. Возраст тяжелый, сам говорил,
шизофренический возраст. Давай думать. Может, мы можем как-нибудь, подскажи.
Володя. А откуда на тебя свалилась эта девочка? Кто она?
Женя. Нинина дальняя родственница. Или знакомая.
Филипп. Какой Нины? Этой твоей анестезиологини? Ну, кум, знаешь ли! Но кто тебе эта
девочка, чтобы так рисковать! Нина! А пусть она сделает. Она же доктор. Вечно она добро
какое-то сочиняет.
Володя. Да ведь дело сейчас уже не в Нине. Ему девчонку непосредственно жалко.
Женя. В том и тяжесть. Она десятиклассница. Значит, не доучится. Вся дальнейшая учеба
насмарку. Семья дремучая. А девочка не похожа на них. Короче сказать дома она не может. По
слухам, да и по моему впечатлению, девочка тонкая, хорошо образованная, талантливая даже,
говорят. Нина говорит, что удивительно, откуда в такой семье такой ребенок. А тонкость ее,
сами понимаете, особенно опасна в этой ситуации. А сделать Нина и вовсе не может. Она этого
вообще никогда в жизни не делала, в деревне не работала.
Володя. По-моему, вообще это пустой разговор. Ты даже технически не в состоянии все
это сделать. Где? А инструменты у тебя разве есть? Нет. О чем болтаешь.
Женя. Нина предлагает у нее. И инструменты есть у нее, от отца остались.
Володя. Абсурд какой-то дикий. А Нина живет где-то рядом с тобой?
Женя. Совсем недалеко. Через несколько домов буквально.
Володя. И адрес забудь.
Филипп. Нет, Нина, конечно, лапонька, с какой стати уж так сразу. Но есть же люди,
которые всем строят добро, а себе комфорт, но чужими руками. Только я тебе скажу, Женька,
ты не приспособлен для преступлений. Ты обсуждаешь, думаешь, совестишься. А сделаешь
если вдруг - и вовсе загнешься. Преступления должны делать люди несовестливые. Раз это
сейчас нужно - сделаем. И потом их это не заботит. Не кладется, так сказать, этот груз на
шею, не гнет и не г
...Закладка в соц.сетях
