Жанр: Драма
Хирург
..., - это событие радостное. Дорогой Евгений Львович, мы вас искренне поздравляем,
коллега. А жалоба...
Мишкин. Я дочитал ее до конца...
(Все гудят, не дают ему сказать.)
Председатель. Товарищи, нам же говорит что-то Евгений Львович. Дайте сказать. (Все
тотчас замолкают. Слушают.) Прошу вас, доктор.
Мишкин. Я говорю, что прочел эту жалобу до конца, там вовсе...
Член комиссии с трубкой. Да плюньте на жалобу. Мы ответим...
Мишкин. Я говорю, что нет тут жалобы в конце.
Председатель. Как нет? А что там? Нам же из газеты переслали для разбора.
Седой и лысый. Переслали, наверное не дочитав до конца.
Толстый с гладкой прической. Да и мы до конца ведь не дочитали. А что у вас с рукой,
Евгений Львович? На операции?
Мишкин. На субботнике. На погрузке картошки.
Седой и лысый. Фантастика!
Председатель. Ну ладно, ладно уж. Я ж говорю, нужен чиновник для доклада. Так что же
они хотят? Давайте мне, Евгений Львович, я дочитаю. "...В конце концов, мы не имеем
претензий. Мы не жалуемся". Так прямо и пишут, товарищи! "Мы не понимаем". Они,
во-первых, не понимают, что все написанное в инстанции пересылается и все равно разбирается
как жалоба, и для того мы здесь сидим. Мы должны думать, казнить или не казнить, а не
казнить или награждать. Ну ладно, дальше. - "И если это велико, как говорили нам в
больнице, то о великом напишите в газете. Если ординарно, но правильно - расскажите нам,
чтоб было понятно. Если плохо - предупредите". Все, и дальше подписи. Ах, как некстати
заболел инспектор. Собственно, все, товарищи, на сегодня. Для руководства нужен грамотный
чиновник, а не специалист. До свидания. А вы чем-то недовольны, Евгений Львович?
Мишкин. Да нет. Теперь ведь всегда при эмболии придется идти на риск. Всегда придется
оперировать.
Седой и лысый. Непонятно. Ну и что?
Мишкин. Кончилась свобода выбора. Каждый полученный успех лишает нас свободы
выбора. Теперь не сомневаться буду я, а оперировать. Не думать, а действовать.
Самый старый. Что ж в этом плохого, если эксперимент за все уже решил?
Мишкин. А я не хочу, чтоб за меня что-то или кто-то решил, даже если я сам это породил!
Я люблю сомневаться.
Самый старый. Нет, выговор, пожалуй, вам все-таки надо дать.. Утешайтесь тем, что и у
других теперь уменьшилась свобода выбора.
Председатель (смеется). Я ж говорю, что нам не хватает чиновника, подготовлявшего бы
материал. Время позднее. До свидания, товарищи.
ЗАПИСЬ ВТОРАЯ
А дело было так. Евгений Львович сидел дома в кресле, вытянув свои длинные, очень
длинные ноги, пытаясь, не сходя с места, с кресла, загнать в угол собаку. Собака - прекрасный
рыжий ирландский сеттер - увертывалась от ног, а Мишкин все больше и больше сползал, так
что почти все его два метра, за исключением части от лопаток и до темени, висели в воздухе,
выползая из кресла. Сын валялся на тахте и канючил:
- Пап, оставь его в покое, пап, не мучай собаку, пап.
- Да я не мучаю - ему ж тоже нравится. Мы ж играем.
- А вот тебя бы так.
- Если с любовью, то...
И это все длилось уже около получаса. Все участники этой игры и дискуссии были
довольны. Соседка из коридора:
- Евгений Львович, вас к телефону.
Мишкин встал, пошел к дверям. Собака, будто и не старалась увернуться от его ног,
потянулась за ними. Она словно приклеилась к его штанине и была приклеенной до самой
двери. Но в общий коридор квартиры не вышла. Собака, по-видимому, понимала, что в общей
квартире надо иметь письменное согласие всех жильцов на ее присутствие здесь, а этого
разрешения Мишкин не получил, а импульсивно купил пса, как только посмотрел в глаза тогда
еще безымянного щеночка, ныне нареченного Рэдом.
Рэд не выходил из комнаты, а оставался на пороге, даже когда дверь была раскрыта
настежь.
- Я слушаю... В терапии?.. А почему вы думаете, что эмболия?.. Сколько времени
прошло?.. Полтора часа! Могли бы и раньше позвонить... Синяя? Одышка есть?.. Кровь,
значит, хоть немного, но проходит в легкие... Ладно, ладно. Готовьте операционную.
Рэд встретил Евгения Львовича в дверях, снова приклеился носом к штанине, но игры уже
не было.
- Я уезжаю в больницу.
Особого впечатления это ни на кого не произвело. Евгений Львович одевался. Галя
спросила:
- А что там?
- Говорят, эмболия легочной артерии.
- У твоего больного? Оперировал?
- Нет, в терапии. Инфаркт. Третий месяц.
- Что ж ты будешь делать?
- Попробую.
- С ума сошел! А вдруг это не эмболия, а повторный инфаркт?
- Будут сомнения - не буду делать.
Пока все это происходило и говорилось в относительно медленном темпе.
- Когда у тебя была последняя попытка?
- Четыре месяца уже. Но то был случай мертвый. Да и рак неоперабельный. Я как
автомат был - вижу, умирает человек, - давай спасать.
- А после на трупах делал?
- Раза два.
- Я с тобой поеду, ладно?
- Конечно. Там же наркоз дать некому. Хорошо, чтоты у себя не дежуришь.
- А почему ты не торопишься, Жень?
- Разве?
По лестнице он спускался еще медленно. К такси они шли уже быстрее.
- А ты почему машину не просил прислать?
- Пока она приедет. Да и они где-то должны просить. А им давать не будут. Так быстрее.
Галя была в длинном модном пальто, застегивающемся лишь у талии. С увеличением
скорости пальто все больше и больше распахивалось, полы его превращались в огромные
крылья.
На стоянке такси большая очередь.
- Женя, я сейчас попрошу разрешения у очереди.
- Да ты с ума сошла. Неудобно.
- Товарищи, нам надо срочно в больницу, на операцию вызвали.
Никто ничего не отвечал - не возражали и не предлагали.
Он прошипел, что надо уходить и искать такси в дороге. Она отмахнулась от него. Из-за
очереди появился диспетчер с красной повязкой.
- Вон машина подходит. Садитесь.
Галя подошла к машине под защитой диспетчера. Из очереди кто-то робко сказал: "А
может, врут - ишь пальто длинное надела, и он длинный".
- Чем они недовольны? - спросил шофер, когда они уже отъехали.
- Мы без очереди, - охотно ответила Галя. - Нам в больницу. На операцию вызвали.
- А вы бы не спрашивали. Сказали б милиционеру. Остановил бы любую машину.
Положено.
- А нам диспетчер помог.
Они сидели сзади. Мишкин сел на самом краю сиденья, вытянув вперед спину и шею,
упираясь коленями в спинку переднего диванчика. И видимое его спокойствие тоже кончилось.
- Не забудут ли они долото для грудины положить.
- А ты сказал?
- Я сказал, чтоб все сосудистое положили... А может, и это не сказал.
- Положат, наверное.
- Ведь, в случае удачи, это на всю ночь, Галя. А ты дежуришь завтра.
- Что поделаешь. Лучше ж я дам наркоз, чем сестра. Вы знаете, - обратилась она к
шоферу, - там к больнице объезд большой. Нет левого поворота. Вы либо должны нарушить,
либо мы сойдем у перехода и добежим пешком. Там разворот километра четыре.
- Вообще-то можно нарушить. Да я опасаюсь чего-то. Он же, если остановит, сначала
права мои будет смотреть, потом свои права качать - вас расспрашивать. Время потеряем. А
меня накажет - ищи потом правды.
- Сойдем, сойдем. - От бывшего спокойствия и неторопливости у Мишкина не осталось
и следа.
Выйдя из такси, они сразу же побежали. В сумерках виднелись лишь их силуэты. Впереди
быстро двигалась неправдоподобная, от темноты еще более увеличивающаяся высота, верста -
уж не знаю как это назвать. А сзади бежала женщина, нижняя половина которой была двумя
крылами.
В школе его ребята звали - бесконечная прямая. Но сейчас бежал длинный изломанный
столб и сзади летела птица.
В коридоре их встретила сестра: "Больной в операционной. Все врачи там".
Пульс - относительно хорош. Давление держит. Уже что-то капает в вену.
- С больным говорили?
- Естественно.
- А с родственниками?
- Терапевты разговаривали.
- А что терапевты говорят? - это уже Галя интересуется. Она часто, в этой формально
чужой для нее больнице, дает по ночам наркоз. Когда в тяжелых случаях вызывают Мишкина
- едет и она, если не дежурит.
- А терапевты говорят то же самое: помирает больной и ничего сделать нельзя.
- Кардиограмма что?
- Считают, что эмболия.
- Когда инфаркт был?
- Срок уже большой. Ходил уже.
- Все равно. Другого-то выхода нет.
- А это, думаете, выход? Доктор Онисов полон сомнений.
- Нет, вы уникумы. Это же полная безнадежность. Ничего не выйдет. Приехали! Сейчас
работы на всю ночь. Силы все истратим. Лекарств уничтожим - спасу нет. Кровь по "скорой"
со станции привезли - и ее истратим.
Мишкин уже переоделся в операционную пижаму.
- Кровь заказали?
- Уже привезли.
- Больной спит. - Быстро Галя работает. Впрочем, при чем тут Галя? Слаб больной
очень - сразу уснул.
- Галина Степановна, давление хорошо держит?
- Когда качаем в вену - держит, Евгений Львович. Мойтесь быстрее.
С Мишкиным моются дежурные хирурги Алексей Артамонович Онисов и Игорь
Иванович Илющенко.
Онисов. Нет, ты, Мишкин, уникум. Ехать и затевать это в явном...
Мишкин (он нетерпеливо топает ногой, так сказать, сучит ногами). Прекрати болтовню.
Мойся. Зачем звонил тогда?
Онисов. Ну, а как не позвонить?! Ты же съешь, но я считаю, что напрасно все это.
Мишкин мылся очень сокращенно, так сказать.
- Ну, не баня же, быстрей надо, быстрей. Есть же случаи, когда все инструкции до конца
не соблюдают.
Он мазал грудь йодом, но на месте спокойно не стоял. Притопывал, издавал какие-то
постанывающие звуки, его карие глаза над белой маской то казались совсем черными, то
светлели. Он только накрыл больного простынями и, не дожидаясь прикрепления их, потянулся
к инструментам.
- Евгений Львович, подождите. Сейчас давление померим.
- Раньше надо было, мне некогда, Галина Степановна.
- Женя, подожди. Перед разрезом надо же померить еще раз. Не кровотечение - такой
экстренности нет.
- По молодости мы вам прощаем, Галина Степановна, мысль об отсутствии
необходимости в спешке. - Однако обычно снимающее с него напряжение хамство по
отношению к жене на этот раз успокоило очень незначительно, но скальпель на стол положил.
Галя шепчет сестре-анестезисту:
- И сам понимает, что можно не торопиться, видишь, какими длинными оборотами
говорит. Торопиться надо после вскрытия грудной клетки.
Вступил в дискуссию Онисов:
- Ты чего-то, Мишкин, нерешителен сегодня. Сомневаешься, да?
- А я всегда нерешителен. Убийцы только бывают решительными. Гитлер был перед
началом войны решительным. Дурак ты, нерешительность заставляет задуматься. Это зло
растет само, а добро надо выращивать, а для этого сомневаться.
Болтает Евгений Львович - нервничает.
- Можете начинать.
Мишкин взял в руки нож. Он простонал дважды - то ли от нетерпения, то ли от
волнения, то ли от сомнения.
Галя напряженно, но совсем не удивленно посмотрела на него.
(А я бы все равно удивился. Сколько бы я ни видел его в работе, в жизни, я все равно
удивляюсь. Я не могу привыкнуть ни к его жизни, ни к его манере оперировать. Я смотрю на
то, как и что он делает, и я все это могу, я все могу делать так, как он, я понимаю так, как он; но
почему-то он делает, а я нет. Я уже один раз слышал этот стон. Перед тяжелой, с неясной
перспективой операцией. Это стон какой-то разрешающейся страсти, стон облегчения, стон
ужаса и радости, стон испуга за себя и за другого. Откуда этот стон, когда он сам мне говорил о
своей работе не как о чем-то непостижимом, он говорил о работе своей как об обыденном
тяжелом труде. Тогда откуда этот стон? Он говорил мне: "Ты же видишь, как приходится
работать. Я люблю эту работу, люблю. Работа для меня не обыденщина, но самое что ни на есть
обывательское дело. Поэтому мне нужна разрядка, ну, выпить, что ли, с кем-нибудь приятным
мне. Только обязательно в приятной компании выпить, не просто выпить. А с приятными и
напиться можно - голова не болит. Это от выпивки как от самоцели голова после болит.
Работа, семья - это хорошо, это здорово, но это каждодневно, это обыденщина. Нужна
разрядка. Хотя какая-нибудь операция может быть и разрядкой".
Но все это пустые слова, пустые декларации, наверное.
Откуда этот стон?!
Все это для него - дело каждого дня, но он чуть по-другому относится к своему делу, чем
все. Помню еще одну его речь, когда мы сидели в хорошей, своей для меня компании, то есть
он и я:
"Боже! Какой кретин я! Самодовольное ничтожество. Прочел в очерке: "Осторожно,
словно кашмирскую шаль, хирург рассек сердечную сорочку..." Я считал, что это пошло, что
сердечная сорочка все-таки дороже и нежнее кашмирской шали, что хирурги будут смеяться и
возмущаться... Я дурак! Оказывается, многие хирурги действительно считают это хорошим
сравнением. По-видимому, они считают кашмирскую шаль действительно... Что говорить!
Кретин я!")
Мишкин провел скальпелем вдоль грудины.
- Стернотом и шпатель.
Он взял грудинное долото, подсунул под грудину для защиты сердца металлическую
дощечку шпателя и тремя ударами молотка раскрыл, как книгу, грудную клетку.
- Перикард, - шепнул он сам себе и проглотил то ли слюну, то ли еще что-то. -
У-у-уз-ы-ы... - тоже шепотом и весь покрылся потом.
Может, это страх, банальный человеческий страх.
Галя спокойно продолжала дышать мешком, раздувая легкие.
- Уууу, - на вдохе. - Аааа, - на выдохе. - Ууааон у тебя дышит?!
- Дышит.
- Прекрати. Ты же видишь, мне это сейчас мешает. Прекрати дышать.
Галя на минутку остановила дыхание и наклонилась к сестре:
- Знаешь, Таня, он, по-моему...
- Перикард. Возьми на зажимы. Сейчас рассечем. Ножницы где? А, черт! Давай
скальпелем. О-о-о-а! Сердце ранил! Отсос! Убери тряпки. Я заткнул пальцем. Шить давай.
Шелк четвертый. Как он?
- Все хорошо.
- Хорошо. После зашьем. Держи ты здесь палец. Смотри, а сердце стало лучше биться. А
ведь мы разгрузили правое сердце! Так же лучше! Давай зажимы сосудистые на вены. Нет. Вот
эти - "бульдожки". Да, эти. Положил. Следи за ними, страхуй. Пережмешь, когда скажу.
Зажим Сатипского. Вот этот лучше. Разрез делаю. Держалки дай прошить. Нет. С
атравматическими иглами. - Опять тихое, длинное, вибрирующее "ы", потом:-Хорошо,
ребята, - это почти шепотом и громко дальше: - Пережимай вены! Снимаю Сатинского. Вот
он, тромб!! На, сохрани, - это сестре сказал. Засунул обе руки в глубину грудной клетки,
сдавил оба легких. - Вот еще тромбы! Опять кладу Сатинского. Зажал. Снимайте с вен.
Открыли? Шелк четвертый - здесь на сердце двух швов хватит. Зашил... Теперь артерию. Не
надо нитки. Я этой держалкой зашью... Все зашил. Сюда еще шовчик - подсачивает. Все!
Зашил все. Перикард остался. Как он? Дышите как следует!
- Не кричите, Евгений Львович. Все хорошо. Дышим. Давление восстанавливается.
- Вы что-то очень спокойны, Галина Степановна... Давай, давай шелк зашивать. Сколько
прошло от вскрытия грудной клетки?
- Пять минут до пуска кровотока.
- Это хорошо. Теперь можно не торопиться. - Мишкин замурлыкал любимую песню
"Пусть бегут неуклюже пешеходы по лужам и вода по асфальту рекой...".
Они медленно зашивали. Когда грудину сшили, Мишкин сказал, чтоб кожу зашивали
сами, и вышел в предоперационную.
Галя передала дыхательный мешок сестре и вышла следом.
Он стоял красный, она рядом бледная. Больше никого не было. Он стукнул ее по плечу,
обнял, прижал к себе.
- Неужели удача? Галенька!
- Ты совершенно неприлично рычал, как Отелло в провинциальном театре прошлого
века, и вечно эта детская песенка.
- Дура ты. Это же впервые. Теперь отходить его. Что ты льешь?
- Не вмешивайтесь не в свое дело, Евгений Львович. Что надо, то и льем.
- Гормоны делала?
- Я потом все напишу и распишу, что делала и что надо делать дальше.
Он скинул на пол халат, фартук, перчатки в раковину и пошел. Галя за ним.
В ординаторской он взял со стола булку, влез в холодильник и стал пить молоко прямо из
пакета, надорвав только уголок.
- Ты же дежурных объешь. Им нечего есть будет.
- Пусть идут домой. Я останусь.
- Люди принесли поесть что-то, а ты!
- Отстань.
Она ушла в операционную.
Когда Онисов пришел в ординаторскую, Мишкин сидел в кресле и рассматривал какой-то
журнал.
- Как он?
- Нормально. Ну ты уникум, Женька.
- Ты смотри. Карикатурка. Жених и невеста. Оба длинноволосые, оба в очках, оба в
брюках. Он, карикатурист, не поймет, кто из них кто. Вот что значит смотреть на форму, а не на
существо. Вот детям также надо одеть людей по-разному, чтобы они могли знать, кто мальчик,
а кто девочка. Даже если голые, а?! - Мишкин неестественно громко захохотал, что было ему
несвойственно.
- Нет, ты уникум, спасу нет! Все равно не выдержит же.
- Пошел вон, дурак. Уходи с дежурства к чертовой матери. Сам с ним буду.
Он опять ушел в операционную.
Днем на работе Галя рассказывала о мужниных доблестях. Все охали, ахали,
расспрашивали и не очень верили. А может, и верили.
- И ты там всю ночь была?
- Ушла в семь купить им что-нибудь поесть.
- А чего ж вы оставались, когда все сделано?
- А он не уходит. Я ему тоже говорила. Все расписала, что, как, и когда, и почему, и
зачем лить. А он не уходит. Он как нависнет над больным своим телом громадным... И они у
него выздоравливают, по-моему, не от лекарства, а от тела, его тела, от тепла его тела.
- А знаешь! Может, он и прав.
- Так ведь выздоравливают не только у него. Мне-то каково!
- Такую операцию сделать! Ох и везет вам, Галочка. А что, им есть не дают, что ли?
Зачем им покупать ходили?
- Закона-то нет кормить дежурных, да чтоб как надо кормить. Поэтому где кормят, а где
и нет.
- Одно дело дежурные, а другое дело - энтузиаст и патриот остался.
- Какое это имеет отношение к финансовым порядкам и к финансовой дисциплине? Надо
позвонить ему.
- Женя! Ну как? Ну ладно. Иди домой. Ну там же дом все-таки - сын, собака. А вечером
опять приедешь. Ну ладно. Еда есть в холодильнике. Подогрей только.
Галя повесила трубку, подошла к зеркалу, поправила прическу.
- Не подогреет ведь, будет есть холодное, я его знаю.
ЗАПИСЬ ТРЕТЬЯ
Восемь часов утра.
В большом кабинете главного врача по стенкам на стульях и креслах сидят дежурные,
заведующие отделениями, заместители главного врача. Эта административная Пятиминутка
должна закончиться к половине девятого, когда приходят все врачи и начинаются пятиминутки
в отделениях.
Марина Васильевна. Давайте ваша сводки.
Дежурные сдают сводки движения больных. Главный врач подсчитывает, сверяет цифры с
данными кухни и затем подписывает ведомость на питание больных.
Марина Васильевна. Так. Начинаем. Терапия.
Дежурный терапевт рассказывает, сколько больных было, сколько выписалось, сколько
поступило, сколько состоит сейчас, кто тяжелый и были или нет нарушения труддисциплины.
Дежурный хирург рассказывает по такой же схеме и, кроме того, какие были операции за
сутки и каково состояние послеоперационных больных.
Марина Васильевна. Сегодня к нам много всяких указаний поступило, и нам надо много
сделать всего, много решить. Во-первых, вновь создан Освод, нам надо...
Мишкин. Что это - Освод?
Марина Васильевна. Общество спасения на водах. Когда-то это уже было, потом
ликвидировали, теперь опять есть решение создать его. Значит, нам надо создать его, то есть
выбрать уполномоченного в это общество и собрать взносы у всех в больнице. Какие будут
предложения? Кого мы задействуем в уполномоченные общества?
Зам по административно-хозяйственной части, как говорится, в дальнейшем именуемый
Зам по АХЧ, вносит рацпредложение:
- Это мы после решим, а сейчас надо взносы собирать.
Марина Васильевна. Это мы в день зарплаты соберем. Посадим человека у кассы - сразу
и отберет у всех. Еще нам надо подписаться на журнал "За рулем", - она засмеялась, и все
засмеялись. - Ну ладно смеяться-то, подписываться все равно надо - разнарядка.
Дежурный хирург. У нас опять была катастрофа с бельем. Белья не хватило. Пришлось
девочкам после операций заниматься автоклавированием.
Марина Васильевна. Евгений Львович! Почему вы не можете организовать эту службу в
отделении на спецуровне? Кто виноват?
Мишкин. Да что вы как с луны свалились! Кто виноват! У нас больные при прохождении
стацлечения по линии обслуживания бельем не на спецуровне не в результате нарушений
труддисциплины, а в результате рацпредложений и централизации, если угодно, Марина
Васильевна. Кто виноват! Вот именно! Сначала объединили лабораторию в районную, потом
бухгалтерия стала районная. Теперь прачечная централизованная районная берет и дает белье
раз в неделю. Будто не знаете.
Марина Васильевна. Это ерунда, несмотря на всю вашу иронию. Значит, надо на складе
взять больше белья. Чтобы был запас. Что у нас, белья нет?!
Мишкин. Легкое дело взять! Значит, на старшую сестру еще больше материальной
ответственности за матценности ляжет. Ей что, больше делать нечего? Да и вообще - неделя.
Понимаете, наше белье лежит неделю, ждет очереди в прачечную. Оно ж гниет - в гною, в
крови, в кале, - уж не знаю, как это все назвать на птичьем сокращенном языке.
Марина Васильевна. А нельзя с ними договориться, чтобы чаще меняли?
Зам по АХЧ. Централизованная прачечная не может чаще, учреждений очень много у нее.
Мишкин. Когда была наша больничная прачечная - проблем этих не было. А сейчас
даже помещение бывшей прачечной пропадает, пустует. И все ради этих идолов -
централизации да экономии. Надо ж знать, где можно! Было белье - кому это мешало?!
Улучшается все не от экономии, а от прибылей. Вы на медицине не экономьте.
Марина Васильевна. Ну ладно шуметь. Тут же мы сами не можем ничего изменить, -
значит, надо делать то, что мы можем. Думать надо, как помочь делу. Вас мы, Евгений
Львович, обяжем взять достаточное количество белья на складе, и чтоб перебоев не было. Вот
так. Ты уж, Жень, совсем распустился.
Мишкин. Я?! Вы вот мне скажите, что делать мне с послеоперационной палатой. Ведь
нехорошо получается. Я туда должен дать лучших сестер - надежнее. Так?
Марина Васильевна. Естественно.
Мишкин. В этой палате не присядешь иногда и за целые сутки. А на постах они ночью
семьдесят процентов времени сидят за столом, а то и спят.
Марина Васильевна. Так что они хотят?
Мишкин. Хотят, чтоб по очереди все были в этой палате. А я не могу любого в эту палату
поставить. И так самому приходится торчать там все свободное время.
Марина Васильевна. Вот и неправильно, что сами там торчите. Это вы плохой
организатор.
Мишкин. Конечно, плохой. Но что делать! Жизнь-то послеоперационных дороже моих
организаторских способностей. Мне бы хоть хирургом стать, а тут еще организатором надо
быть.
Марина Васильевна. Воспитывать надо персонал. Должны понимать необходимость.
Мишкин. Ну ладно, ладно! Хватит подменивать обучение и нормальные условия
мифическим воспитанием. Они правильно говорят: "Чем становишься лучше, тем тяжелее тебе
работа, а деньги те же. Лучше мы будем посредственными сестрами на легкой работе и с теми
же деньгами". Правильно же говорят.
Марина Васильевна. Если заведующий так думает, о каком же воспитании может идти
речь!
Мишкин. Опять воспитание! Дайте сестрам в этой палате хотя бы четверть ставки лишние
- всего-то двадцать рублей. Ну, десятую часть - должен быть материальный стимул.
Марина Васильевна. Надо учиться морально стимулировать, Мишкин. Ох и надоел ты
мне! Есть благодарности, грамоты, Доска почета, стенная газета, наконец!
Мишкин. Нет. За работу надо просто платить. У-пла-тить! Чем больше наград, тем
меньше потребность руководствоваться банальными внутренними нравственными устоями. Не
для награды, а по велению нравственного долга. А за нормальную работу - нормальную
оплату. Это же медицина. Там награда - а здесь-то жизнь.
Татьяна Васильевна. Вы же, Евгений Львович, никогда не обращались к нам в местком.
Мы бы включились, помогли.
Мишкин. А что вы можете? Вы можете им денег прибавить?
Татьяна Васильевна. Прибавьте им смену. Пусть будет чуть больше часов - тогда можно
оплатить.
Мишкин. Больше суток?
Татьяна Васильевна. Нет, это охрана труда не позволит.
Мишкин. Приписать, может, часы?
Татьяна Васильевна. Что вы говорите. Обманывать нельзя.
Мишкин. Если бы нам разрешили в ведомости проставлять больше действительно
проработанных часов...
Марина Васильевна. Ну ладно городить, Жень. Понимаешь, что городишь?
Мишкин. Вот увидите, у меня в конце концов катастрофа будет с сестрами в
послеоперационной палате. Ну хорошо, если уж пошел такой разговор: а почему мне нельзя
дежурным ставить больше чем на две ставки в месяц?
Марина Васильевна. Не могу разрешить. Охрана труда не позволит. Профсоюзы на страже
интересов и здоровья трудящихся.
Мишкин. Но у меня некому дежурить. Врачей нет. Они все равно дежурят, а вы
вычеркиваете проработанные часы. Какая ж тут защита здоровья! У меня хирург с
анестезиологом трое суток почти не отходили от Крылова. Хотели им оплатить как-то - опять
профсоюз не разрешает. Крылова-то выходили. Какого больного!
Марина Васильевна. Ну что ты, Мишкин, гоношишься, как ты говоришь? Что можем, то
делаем, а выше существующих инструкций не прыгнешь. Нельзя. Я не хочу рисковать. Читал в
газете фельетон "Волшебница"? Главный врач вот так делала: давала людям заработать, писала
фиктивные часы, чтоб оплатить вот такие трехсуточные отсидки. Строителям там тоже чего-то
дописывала. Работа шла хорошо. В твоем понимании, обычные вещи делала, что ты просишь.
Там она из дежурств обеденные часы не вычитывала...
Мишкин. Какие ж перерывы на дежурстве. Что-нибудь сожрем на ходу, что из дому
принесем. Вы ж и еды дежурным не даете.
Марина Васильевна. Вот-вот, а надо вычитывать обеденные часы.
Мишкин. А вы вычитываете?
Марина Васильевна. Из каждого дежурства, по полчаса в середине и в конце.
Мишкин смеется.
Марина Васильевна. Ладно зубоскалить. Так этого главного врача судили. Правда, она и
себе приписывала за время работы на строительстве. Она с ними все время работала. По
вечерам, что ли. Строители были довольны - говорят, здорово она помогла им, вернее,
больнице. Так профсоюзы предъявили свой счет по поводу несоблюдения в больнице на
дежурствах обеденных перерывов. Много чего там написано из твоих, так сказать,
предложений.
Татьяна Васильевна. И чем кончилось?
Марина Васильевна.
...Закладка в соц.сетях
