Жанр: Драма
Хирург
... узоров на стекле, разве только в
просвете узорном разглядит снежную решетку, закрывающую от них остальной мир.
Молчали.
Ждали.
Они увидели это в первый раз. А сейчас все увидели, все молчат, ждут, а я вспоминаю, что
увидел во время приступа.
- Женя, привет, как ты себя чувствуешь? Мы ждем тебя. Временно твои обязанности
исполняет Наталья Максимовна.
Это Марина Васильевна пришла. Это ее бодряческие интонации. Да кто ж меня там ждет.
Вздор какой. Сейчас начнет рассказывать про что угодно, лишь бы обойти хирургические дела.
- У нас сейчас опять КРУ работает. Опять поднимают все ведомости. Да, Галочка. С
удовольствием выпью чайку. Спасибо. Подняли все ведомости и сравнивают, не наслаиваются
ли где дежурства у совместителей. Подняли ведомости и в других районах. Не дай бог, где-то
совпадут часы. Высчитывают - и начет или на врача, или на администратора. Вычли из
дежурства полчаса на обед и полчаса в конце дежурства перед началом рабочего дня -
говорят, отдыхать должны врачи перед работой. А еще пришел приказ...
Никто не заметил. Марина Васильевна продолжает рассказывать. Галя ее слушает и
смотрит на меня. Она заметила. Наверное, ничего не было. Ведь не было перед глазами этого
пятна. Я просто отключился на минутку. Было. Выло пятно опять.
Пошел, пошел опять теплый воздух. Сейчас, сейчас начнется.
- Женечка, чаю будешь?
Да. Я хотел чаю.
- Здравствуйте, Евгений Львович.
- О-о! Здравствуй, Людочка. Как ты себя чувствуешь?
- Хорошо, Евгений Львович, скоро экзамены на аттестат. Уже готовлюсь.
- А в какой институт?
- Только в медицинский.
- Ничего у тебя не болит, Людочка?
- Что вы, Евгений Львович, у меня все, все в порядке. Даже отметки. Я вам так
благодарна, Евгений Львович, вы мне ближе сейчас, чем отец. Ему-то я не могу открыться. Как
же вас угораздило так? Вы же должны быть вечно здоровы, до самой смерти.
- Женечка! Я тебя сто лет не видала.
- Да, не было у нас основы для общения. А я тебя, Нина, вечность не видал. А что такое
вечность?
- Ты какой мрачный, милый доктор. Неужели из-за болезни? Это же все преходяще.
- Сейчас я уже совсем развеселился. Все преходяще. А что у тебя за книга, Нина? Это я
по привычке спрашиваю. Читаю мало.
- Только что купила...
- Про любовь или про войну?
- Про зверей.
- А охотники там есть?
- Нет.
- Значит, про любовь. Я все, Нина, делю на "про любовь" и "про войну". Ведь если
подумать - все делится только так. "Гамлет" - про войну, "Война и мир" - про любовь,
"Отелло" - про войну, "Король Лир" - про любовь...
- Хватит, хватит, Женечка, перечислять.
- Книга про...
- Да, Женя, чуть не забыла.
- О чем?
- Тебе от Люды большой привет, у нее все...
- Она у меня была. Как ты считаешь, Нина, разве есть проблема "быть или не быть"?
Конечно же всегда "быть". А если вдруг проблема возникает - опять же, значит, "быть". А
кому "не быть", так у того ничего не возникает. "Быть или не быть" - вот в чем не вижу
вопроса.
- А ты знаешь, Женя, я окончательно решила уходить на другую работу.
- Уходить или не уходить - куда? "Вот в чем вопрос". Куда?
- В нейрохирургическое отделение.
- Вот будешь мне наркоз давать. Оперироваться или не оперироваться - вот в чем
вопрос.
- А зачем тебе оперироваться?
- Вот и я говорю - зачем. Не для меня. Не людское это дело, чтобы в мозги лазить. Но с
другой стороны, гематома там, наверно, - приступы частые. Рубцы убирать надо, спайки. Не
знаю, что-то надо, но ведь эти операции одни из самых негарантированных. Не хочу
оперироваться. Не хочу. Это война в мозгах. Это не место для войны. Мне кажется, в мозгах
все, Нина!
- Какая там операция, успокойся, Женя, подожди, все пройдет!..
Вот опять, опять. Пошло пятно в глазах, начинается. Опять вселенная поползла в глаза. И
опять прошло. Вспоминаю.
- Не могу больше, Галя. Скажи, пусть никто больше не ходит. Не могу я на каждого, от
каждого в мир иной уходить. Только ребята, только ради них я готов это терпеть. Нужна
операция, Галя. Я не хочу операции. Был бы рак - можно вырезать или не вырезать. Я
понимаю этот риск, а это... Все всегда легче идут на риск, который понимают. А этот я не
понимаю. Я не хочу никого пускать в мои мозги. Я и сам в них влез сейчас сверх меры всякой,
мне это тоже не надо. Но больше я не могу. Я ж не живу. Зачем я себе такой, Сашке зачем,
тебе?
- Женечка, подожди. Подожди с операцией. Они пока не дают гарантии, им еще не ясно.
- Да и я не хочу. Но что мне делать?! Галя!
Галя стоит у кресла, гладит его по голове ласково, нежно, ему хорошо от ее руки. Но это ж
не может быть вечным лекарством.
- Держи, держи, Галь. Какие гарантии?
- А невропатологи надеются, что может пройти само.
- Вот я приду к людям и говорю им: вот люди, смотрите, я ваш хирург! А они меня
вязать - потому какой я им хирург. Я уже ни с кем не могу разговаривать. Вот опять идет,
идет.
Неизвестно, что он видел в этот раз. Очнувшись, он закричал категорически и
решительно:
- Все! Делаем операцию. Все. И все начинаем сначала. Но я не хочу операции! Не хочу!
Но будем, Галя.
Решительно!
ЗАПИСЬ ПОСЛЕДНЯЯ
Я опять на дежурстве, я опять "играю на гармошке у прохожих на виду". А на
дежурстве...
Красный цвет ярок, бросок, назойлив. Его, может быть, совсем немного, а впечатление,
что он заполнил все, и мне, хирургу, страшен красный цвет. Он даже на черном, когда делает
черное еще черней, все равно ярок, бросок и назойлив.
Я разговаривал с больной, когда услышал шум втаскиваемых носилок, шепоток
сопровождающих и говор фельдшеров "скорой помощи" и наших сестер. Первое, что я
увидел, - много красного. Первое, что я подумал, - плохо дело, на всю ночь.
Больной лежит неподвижно, не стонет - шок. Кровь на носилках, на черной одежде его.
Сколько уже было их, вот таких, в крови, и обездвиженных, и безмолвных. Кто выписан
- и я не знаю, что с ними теперь. Выписываются, и как в воду... Но где-то живы, наверное.
А кто и умер. Часто мы боролись, дрались за них (как принято писать про наше успешное
лечение), хотя перед самым началом этой борьбы чаще всего хотелось спать. А часто мы и не
успевали бороться или просто - лечить. Так и не леченные, они успевали умереть. И если мы
не успевали начинать лечить, то этот мертвый так и оставался для нас совсем чужим трупом. И
оттуда, от этого совершенно чужого для нас предмета, мы шли к другому больному или, если
это была ночь и не было тяжелых больных, - спать. Или, если это утро, шли докладывать на
конференцию или к студентам. И никогда не шли домой. А если была возможность идти домой,
например в воскресенье, то все равно невозможно сразу уйти домой, а надо посидеть,
покалякать, собраться с силами, а уж потом идти. Впрочем, если мы еще не полечили больного,
то нам не надо набираться сил, чтобы уйти отдыхать. И ох как надо добирать сил, когда это
твой, уже леченный тобой труп. Как это нелепо - леченный труп. А как сказать? Леченный
больной? Но ведь это уже труп. Впрочем, какая разница, как говорить. Важно, как писать в
истории болезни. А такие вещи в истории болезни не пишут. Так что эта важная проблема
снимается. Не снимается только мысль, что это твой труп. Опять странная формула. Ну как же
можно - твой труп? Мой труп? Разве я могу сказать про свой труп - мой труп? Уж лучше я
об этом совсем не буду говорить. Но все, что связано с трупом, так странно, так занимает
мысли. Вся эта пустая болтовня и есть добирание ушедших иль просто отсутствующих сил.
Накапливание.
Я увидел живого человека, лежащего как труп и в крови. Полыхнуло в глаза красным,
засосало что-то внутри, понял я, что пропала ночь, стало страшно мне - а вдруг что-нибудь не
успею, а вдруг что-нибудь не смогу. С ужасом я смотрел на красного и черного человека.
Красно мне в глазах и черно, а где красное сливается с черным, там еще чернее.
Мой молодой коллега, студент на практике, стоявший в коридоре приемного покоя и
активно беседовавший с кем-то, мгновенно сорвался с места и побежал к нам. Он такой
солидный, этот коллега, а как бежит! Все равно не в этом надо торопиться. Надо торопиться,
надо все скоро с больным делать. Что делать? Что?! Что?! Ну, кровь - она наверняка нужна,
переливать нужно. Лучше бы быстро переливание налаживал, а не ногами быстро передвигал.
Второй дежуривший со мной коллега, наверное, увидел носилки из окна, потому что тоже
бежит по лестнице к нам. Надо будет быстро разрезать одежду, сразу же шинки и срочно
блокады. Планирую! - а еще неизвестно, что там у него с ногами, руками.
Еще один доктор, со "скорой", вошел вместе с носилками в коридор и измеряет давление.
У этого доктора руки уже красные. Давления-то, конечно, нет. Доктора что набежали! - мне
сейчас сестры нужнее. Они будут налаживать всякие капельницы, различные переливания.
Впрочем, и они все уже здесь. И уже налаживают. И уже разрезают одежды. И у всех уже руки
красные, а у меня и халат тоже красный.
Уже десять часов вечера, а я еще домой хотел позвонить. Уже никому сегодня звонить не
буду.
Началась обычная работа. И переливание, и снимки, и вливания, а потом был наркоз, был
массаж сердца, было искусственное дыхание.
Он, больной, живет. Он - не труп. Мы его вывели из этого состояния. Опять все
непонятно. Можно ли смерть, то есть остановку сердца и отсутствие дыхания, считать
состоянием. Наверное, это уже не состояние. Опять болтовня - опять собирание сил.
Около операционной, в дверях, стоят две санитарки и смотрят. Интересно. Интересен им
конечный результат - будет жив или нет. А я никогда не могу сказать: "Будет жив". Но всегда
хочу.
Мы уже оперируем, а они ушли. Пошли вниз, в приемный покой, и сейчас рассказывают,
что и как тут делалось. И если там сейчас нет больных, все собрались вокруг, слушают, охают,
ахают, языками цокают и думают, гадают, откуда человек, и кто, и кто у него остался дома.
Пока он пишется у нас как неизвестный, но скоро милиция найдет, откуда он, привезет
документы и родственники приедут, извещенные милицией, которая в этот раз не убережет их
сон, а вовсе даже нарушит. Но сейчас мне все их переживания, выяснения происхождения
человека, что ждет его дома и как кого будут искать, совершенно безразличны. Вот если он
умрет, то да, и я могу принять участие в этих стенаниях. А сейчас мне его не жалко - сейчас я
его лечу. Вдруг мне скажут, что у него дома семеро детей, а мне руку ему придется отрезать.
Подумаю невзначай: "Чем же он на хлеб им зарабатывать будет?" - и задержусь с отрезанием
руки.
Я оперирую, я латаю его, сшиваю ему кожу, кладу шинки. Уже два часа ночи. Часы висят
в операционной. Стрелки припадочно скачут с черточки на черточку. Я этого не вижу, но вдруг
в слух врывается прыжок стрелки. Это когда очень тихо - я слышу время. И когда у меня
момент есть, создающий возможность время слышать. Вот когда я сам лежал с разбитой
головой в больнице, тогда я мог следить за стрелкой глазами.
Операция кончается. Все идет хорошо - проверяем всякие там рефлексы, зрачки,
давления. Дело идет на поправку. Тело идет на поправку.
Опять вздор. Чье тело? Куда идет? Идет некоторая перекачка сил. Мы отдали свои силы
ему. У него прибавилось немного жизненных сил, у нас убавилось, правда ненадолго. Мы -
лечащие, а он - лечимый, обе стороны несколько уравняли свои силы. Когда-то со мной
уравнивали силы. Сначала при травме, потом в нейрохирургии. Мне еще оставили сил. Я могу
еще переливать их. Обе стороны несколько уменьшили естественное беспокойство. Не помню,
где-то я читал, что направление времени - это направление к уменьшению беспокойства к
покою, а стало быть, к отсутствию. Ну, можно переводить в палату, там ему будет покойнее.
Правда, здесь сейчас он пуп земли, человек номер один - все для него, и только для него, для
него одного. И там он будет один из многих. На него напялят удивительные пижамы, разные
тапочки.
Так я и растрачивал свои силы, частично с пользой - переливая в больного, частично
бессмысленно - занимаясь совсем другим и впрямь ненужным. И снова силы набирал в
болтовне иногда, в удовольствиях, в любви.
Я подошел к двери операционной. За ней темнел коридор отделения. У самой двери, у
столика постовой сестры, сидят их целых три постовых. Рокочет, скачет и щебечет их
оживленный перешепот.
- Так комната у тебя теперь двадцать метров?
- Какой там двадцать! - дом-то панельный. Мой-то на заводе получил квартиру. А
вообще ничего, хорошая. Ну, не такая, чтоб очень.
Дальше был длинный текст с подробностями...
- А мебель-то есть?
- Мебель я уже купила. Гарнитур составила. Все уже есть - и кровати, и шкаф, сервант,
стол, ну, в общем, все.
- Теперь еще холодильник нужен?
- Это я еще раньше купила. Хотела сначала маленький, но потом решила - все равно,
один раз в жизни ведь. Купила большой, красивый.
- Значит, у тебя все есть?
- Вот телевизора нет, но мне обещали достать. Какой-то новый, большой.
"А я не хочу телевизор", - подумал и тут же взорвался, тут же стало скучно, тут же
надоело слушать. (Как будто меня кто-то приглашал.) Мне стало очень обидно. Просто очень
обидно - мы там льем кровь, льем силы, а тут!.. Будто сейчас делать нечего.
Я злобно прервал их болтовню, чем несколько скрасил свою обиду, велев им забирать
больного в палату. Я знал, что еще рано это делать. Я знал, что они сейчас придут с каталкой, а
им скажут: "Рано приехали, ждите". И ждать еще не меньше получаса. Как минимум полчаса.
Но я был злобен. Я бессмысленно вылил силы. И свои тоже.
И вот они уже ждут в предоперационной, стоят и опять о чем-то говорят. Но я не слышал.
Я не слушал.
В половине пятого больному стало опять хуже. И все вливания и переливания начались
опять, но уже в палате.
Постовые сестры на этот раз тоже вместе с нами принимали участие во вливаниях,
переливаниях, переливались теперь и их силы. И мои. Может, они мне в нейрохирургии
добавили сил даже больше, чем было. А? Голова не болит. Силы есть. Наверно, перелили много
сил мне. А если даже нет? Все равно. Караван продолжает идти. Будет идти. Должен идти.
Идет.
Больного снова надо оперировать. Я пошел мыться... "Прилетит вдруг волшебник в
голубом вертолете и бесплатно покажет кино. С днем рожденья поздравит и, наверно, оставит
мне в подарок пятьсот эскимо".
24
Юлий Зусманович Крелин: "Хирург"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
