Жанр: Драма
Варшава
...ва алкаша. У одного разбит нос, дождь размыл кровь по подбородку.
Оля, завернувшись в одеяло, выходит на лоджию. У нее в руках сигареты и зажигалка.
Она спрашивает:
- Это первая гроза здесь в этом году?
- Наверно.
Я обнимаю ее, мы целуемся.
Она закуривает, выпускает дым.
Внизу один алкаш, шатаясь, идет к подъезду. Второй медленно поднимается с асфальта,
хватается за дерево.
Просыпаюсь от воя автомобильной сигнализации. Она несколько раз меняет мелодию и
обрывается. Оля открывает глаза.
Курим на балконе. Над домами висит оранжевое солнце. Дворник в синей куртке метет
улицу.
Я говорю:
- Мне надо уходить.
- Хорошо.
- Значит, ты послезавтра уезжаешь?
- Да. Ты приедешь ко мне?
- Обязательно.
- Я сделаю тебе приглашение. Мне люди, у которых я сначала жила, сказали: если надо
кого пригласить, - родственников там, друзей, - то без проблем...
Шеф берет пачку "зубров", разрывает банковскую упаковку, начинает считать.
- Итак, Владимир, вынужден тебя огорчить. Прибыль у нас в марте получилась
маленькая. В основном, конечно, из-за того, что девушки наши ездили в поездку. Но я думаю,
что ты со мной согласишься: поздравить женщин в такой праздник - дело святое. Ну и,
по-прежнему, твоего вклада в общее дело не ощущается. Поэтому мне пришлось принять
непростое решение... - Он берет из пепельницы сигарету, затягивается, отпивает кофе. - Я
надеюсь, что мы расстанемся друзьями. А может, еще и встретимся в будущем. Вдруг те
проекты, о которых я говорил, заработают, и тогда нам понадобится человек вроде тебя,
который мог бы ими заняться и поднять, так сказать, на должный уровень. Но пока - я хочу,
чтобы ты меня правильно понял, - я не могу держать на зарплате человека, который не
приносит прибыли. У твоего приятеля, Сергея, похожая ситуация: у него не так много работы.
Но если его уволить, мы останемся без курьера. Так что...
- А как с зарплатой?
- За март я могу заплатить тебе по нашей новой схеме двадцать долларов. И то - я их,
можно сказать, беру из своего кармана, отрываю от семьи. Ну а за апрель... - Шеф разводит
руками.
- Но уже двадцать пятое число, я почти месяц отработал...
- Да, я понимаю, но, к сожалению...
- Если вы собирались меня уволить, то сказали бы раньше - я бы не выходил на
работу...
- Ладно, так и быть. Поддержу тебя финансово, опять из своих личных средств. Еще
двадцать долларов за апрель. Итого - сорок долларов. По курсу четыре пятьсот двадцать...
Это будет... - Он жмет кнопки на калькуляторе. -...Сто восемьдесят - восемьсот.
На столе лежит "Народная газета", в нижнем правом углу страницы - реклама
"Приорбанка": "Внимание! Новая услуга - размен стодолларовых купюр. В неограниченном
количестве и любым номиналом".
Напротив иняза, у немецкого посольства, - очередь: человек пятьдесят.
Я спрашиваю:
- Кто последний на визу?
- Я, - отвечает сутулый дядька с длинными волосами, в больших очках. В руке у него
тряпичная сумка, из нее торчат свернутые бумажки.
- Хорошо, я за вами.
Вытаскиваю из рюкзака тетрадку по немецкому, открываю.
Сую под стекло факс приглашения. За стеклом - девушка в белой блузке. Лет двадцать
пять, короткие светлые волосы.
Я говорю:
- Здравствуйте.
- Здравствуйте. С какой целью едете в Германию?
- Частная поездка.
Она просматривает анкету.
- Виза будет готова двенадцатого. С вас двадцать марок - консульский сбор.
Я вытаскиваю из кармана две синеватые купюры с портретом Гаусса - вчера купил в
обменнике на площади Победы.
Суббота. Полдвенадцатого. Я один в комнате, Дрон и Дэмп уехали на выходные домой.
Надеваю старые "ливайсы", "косуху", обуваю кеды и выхожу в коридор. Дергаю дверь "12-01"
- заперто. Стучу - никто не отвечает. Иду к лифту.
На остановке - никого. Подъезжает красно-желтый трамвай, я поднимаюсь по
ступенькам. Вагон - почти пустой, только на передних сиденьях - семья: муж, жена и двое
детей, мальчик и девочка. Взрослые вяло переругиваются, дети клюют носами.
Прохожу по вагону, сажусь сзади. В открытые окна задувает прохладный воздух.
Парк Горького - большой, темный и мрачный. Под лавками валяются бутылки от водки
и пива, раздавленные пластиковые стаканы, смятые сигаретные пачки. На аллеях пусто, я
сворачиваю на тропинку.
Из кустов выходит чувак в белой рубашке. У него испуганное лицо.
Он говорит:
- Не подскажешь, где здесь туалет?
- В такое время туалет не очень-то нужен...
- Не, ты знаешь, я тут стал под кустом - подходит мужик и говорит: "Давай я у тебя
отсосу".
Я показываю рукой в сторону центрального входа.
- Туалет - там.
- Спасибо.
Чувак поворачивается, уходит.
За кустами страстно целуются парень и девушка. Его рука лазит у нее под юбкой.
Вокзал. Подхожу к окошку пивного ларька. Передо мной в очереди - два чувака.
Один говорит продавцу в замызганном фартуке:
- Ты мне смотри, чтоб свежее. А то, не дай бог...
- Ну и что ты мне сделаешь?
- Увидишь.
- Напугал ты меня.
Продавец дает чувакам две поллитровые банки, они встают у стойки. За соседней пьет
пиво дядька в шляпе. Перед ним на куске газеты - сушеная рыбина.
Иду вдоль ограды депо. Визжат электровозы. На лавках сидят вокзальные бомжи,
подростки и командированные.
Сажусь на свободную лавку. На соседней - лысый мужик в пиджаке, в очках и араб в
черной ветровке. Лысый смотрит на меня, я отворачиваюсь.
По аллее медленно проезжает ментовский "уазик". Лысый встает, идет ко мне. Араб
остается сидеть.
- Можно мне здесь присесть?
- Пожалуйста.
Я вожу кедом по земле, делаю канавку.
Мужик говорит:
- Хорошая сегодня ночь.
- Ну да, наверно.
- А для кого - и не очень. Имею в виду - если кого обокрали или обули. Но с вами,
надеюсь, такого не случилось?
- Нет.
- Я понимаю, конечно, что это... криминальное несколько предложение, но иногда
кажется, что такая вот ночь может стать самой лучшей в жизни. Вы меня понимаете?
- Более-менее.
- Вот мы могли бы поехать ко мне. На такси. Один уже есть. - Он кивает на араба. -
Ну, и вы тоже. Я бы вас в ванне вымыл, пивом напоил, а?
Я молчу. Араб встает с лавки, подходит, садится рядом с мужиком. Мужик обнимает его
за плечи, поворачивается ко мне.
- Ну так как? Я понимаю, конечно... Но вы ж видите - я не криминал какой-нибудь.
Работаю в НИИ ЭВМ, могу показать пропуск...
Араб гладит мужика по ноге.
- Видите, он уже торопит. А ведь могли бы и без него, только мы с вами. Ну, как?
- Никак. Не интересует.
Я встаю с лавки, иду к вокзалу.
Оборачиваюсь. Мужик смотрит мне вслед. Араб сидит, положив ему голову на плечо.
Автобус подъезжает к таможне, останавливается. Народ начинает выгружаться. Почти у
всех - огромные баулы, едут в Польшу торговать. Гудят моторы. Где-то гавкают собаки.
Сонный таможенник роется в моем рюкзаке. Две бутылки водки, батон, банка тушенки и
банка сгущенного молока. Он расписывается в декларации, я прохожу в следующую комнату.
Светятся зеленые точки электронных часов: 02:23.
Туалет. Мою лицо холодной водой. В раковине валяется выжатый тюбик от зубной пасты
"Colgate".
Выхожу на Восточном вокзале, стараясь не высовываться из толпы. Четверо рэкетиров
нагло разглядывают приехавших. У одного на сломанном носу - очки.
Краем глаза вижу - рэкетиры выхватывают из толпы пацана. Он отдает им зеленые
купюры. Я захожу в вокзал. До автобуса на Франкфурт - четыре часа.
Сажусь на лавку на набережной Вислы. Достаю из кармана "косухи" складной
металлический нож. На ручке - цена: "99 коп". Вытаскиваю из рюкзака замасленную банку
тушенки. Открываю ее ножом, кладу куски тушенки на хлеб.
Бетонные плиты набережной покрыты польскими граффити. По Висле плывет теплоход.
Франкфурт. Грузовой переход. Фуры по одной подъезжают к пограничной будке.
Темнеет.
Я машу рукой. Тормозит "Scania" с российскими номерами.
Водитель - маленький, пожилой, в очках с толстыми стеклами.
- Здравствуйте! Не подвезете в Германию?
- Что, путешествуешь?
- Ага.
- Ну, залезай.
Я поднимаюсь в высокую кабину, бросаю рюкзак под ноги. Фура впереди трогается, наша
- тоже.
- Куда тебе?
- В Берлин.
- Мне - подальше, в Голландию. Но до Берлина я тебя не довезу - километров десять,
потом - в "отстойник", спать. У немцев - ограничение: больше двенадцати часов в сутки
ехать нельзя, могут оштрафовать.
- А почему так?
- Профсоюзы. Раз у них самих больше нельзя, то требуют, чтобы и все остальные.
Уроды...
- А как они узнают?
- Обыкновенно. Вот шпион. - Он щелкает по панели. - Все записывает: сколько еду, с
какой скоростью... У них здесь все это хитрожопо сделано. А кто у тебя в Берлине?
- Так, друзья.
- Не бойся, высажу тебя на стоянке - сразу подберут. Отсюда до Берлина -
километров сто пятьдесят, всего ничего. Здесь - Европа, цивилизация, а там... - Мужик
отрывает руку от руля, показывает назад. - Полная жопа. Ельцин, скотина, Россию распродает.
Сначала Горбачев довел до ручки, теперь этот хочет завершить. Все, недолго осталось.
- И что будет?
- Что будет? А я тебе скажу, что будет. Пиздец будет полный. Вот что.
- В каком смысле? Третья мировая?
- Нет, это вряд ли. Воевать на нас никто не полезет - кому мы сейчас нужны? Для них,
для немцев, американцев всяких, мы - во-первых - источник сырья, а во-вторых - рынок
сбыта. Так что мировая - вряд ли. Не тот момент. А вот если гражданская или что-то подобное
- не удивлюсь. Видишь, что творится в Югославии? А ведь была благополучная страна, я в
восемьдесят первом году по путевке ездил. Ты вообще первый раз за бугром?
- Третий. Два раза в Польше был.
- Ну, Польша... Нашел мне заграницу. Вот сейчас настоящую заграницу увидишь. А
главное - палку поставь какой-нибудь немке, иначе считай, что и не был в Германии. Все они
бляди - и немки, и наши. У меня вот - жена молодая, можно сказать. На семнадцать лет
младше. Пацану два года. И что ты думаешь? Гуляет, сука. Я все знаю, конечно. Только я в рейс
- она мужика приводит. Я ее убью когда-нибудь, на хуй. И ничего мне не сделают. Посадят
месяца на три, потом отпустят по амнистии, раз ребенок.
- А может, это неправда?
- Что "неправда"?
- Что гуляет...
- Я что, похож на дурака? Между прочим, я в свое время университет закончил,
аспирантуру, преподавал философию в институте. Что, не веришь?
- Верю. Просто как-то странно...
- Ничего тут странного нет. Я давно просек, что к чему. И философия мне в этом
помогла: понял, что ситуация меняется, что надо деньги зарабатывать, а не болтать. Я семь лет
назад пошел к институтскому начальству и говорю, что так и так, на свою зарплату содержать
семью не могу - я тогда еще с первой жил. И мне разрешили после занятий, во вторую смену,
работать водителем на хлебозаводе. А три года назад ушел из института в дальнобои - причем
переводом, без потери стажа. С кафедры философии - на автобазу, переводом. И нисколько не
жалею. Жировать не жирую, но на хлеб с маслом хватает. Чего ей еще надо? Подруги вон улицу
метут, объявления расклеивают... Она, кстати, моей студенткой была.
- А-а-а...
- Что "а-а-а"? У нас с ней, знаешь, какой красивый роман был? Все завидовали.
Встречал ее после занятий, цветы дарил, в рестораны приглашал - не то что студентик
какой-нибудь нищий. А как начал ездить в рейсы, сразу началось. Я ведь, в первую очередь, для
нее стараюсь. Мне не так много и надо - старый уже. Ладно, что про это говорить...
Я смотрю в окно. Такой же пейзаж, как был в Польше: шоссе, знаки, рекламные щиты.
Мужик говорит:
- А вот и стоянка уже.
- Там туалет бесплатный?
- Да.
Фура притормаживает - Ну, счастливо. Становись на выезде к трассе и голосуй -
кто-нибудь подберет.
- Спасибо. До свидания.
Я поднимаю рюкзак, выпрыгиваю из кабины.
Беру в руки пахучий розовый обмылок, включаю воду. На плитках нацарапано: "Эндрю,
Москва 23/08/93" Сушилка не работает, я вытираю руки о джинсы.
Машу белому "ауди". Машина тормозит. За рулем - чувак в бандане. Он наклоняется,
открывает дверь. Я спрашиваю:
- Берлин?
Он отвечает по-английски:
- Берлин - нет, могу до поворота, шестнадцать километров.
Я сажусь, машина трогается.
Чувак спрашивает:
- Откуда ты?
- Из Белоруссии.
- А где это?
- Часть бывшего СССР.
- А-а-а. Короче, Россия.
- Ну, можно и так.
- А где ты выучил английский?
- В университете. А ты?
- Учил в школе. - Он хохочет. - Нет, шучу. Я занимаюсь спортом - серфингом.
Знаешь серфинг? Я каждый год несколько месяцев провожу во Флориде и несколько месяцев во
Франции. Я и по-французски говорю. Parlais-vouz Francaise?
Я мотаю головой.
- Значит, из России?
- Да.
- Там у вас сейчас плохо, много политических проблем?
- Типа того.
- У меня есть один друг из Варшавы...
- Так это же не Россия...
- Ну и что? Все равно - Восточная Европа. Правильно?
- Правильно.
Серфер тормозит на большой стоянке с заправкой, кафе и магазинами. Я выхожу.
Он улыбается во весь рот, говорит:
- Удачи!
- Спасибо, тебе тоже.
Захожу в магазин, беру "сникерс" и банку кока-колы. С двадцатки баксов веснушчатая
немка на кассе дает мне тридцать марок и мелочь. На улице сажусь на траву. Светятся желтые
цифры - цены на бензин. По автобану катятся фуры и легковые. Почти не холодно. Я смотрю
на часы - полвторого ночи.
Голосую. Останавливается "мерс" с польскими номерами. За рулем - мужик в шортах и
майке с растянутым горлом.
- Берлин?
Он что-то говорит по-польски.
- Берлин?
- О'кей.
Поляк подмигивает и проводит рукой у себя между ног. Я захлопываю дверь. "Мерс"
уезжает.
У заднего входа в магазин - деревянная лавка. Я ложусь, кладу рюкзак под голову,
поджимаю ноги и закрываю глаза.
Просыпаюсь, вскакиваю. Почтальон с велосипедом, в фуражке трогает меня за плечо. Над
моей лавкой - почтовый ящик. Почтальон дает мне газету, я сую ее в щель.
Почтальон говорит:
- Данке шён.
Сижу на заднем сиденье "БМВ". За рулем - мужик в костюме и белой рубашке. Рядом на
сиденье - черный кожаный портфель.
Мужик говорит по-английски:
- Понимаю, у вас сейчас драматические перемены... Это очень хорошо, что у вас тоже
демократия и рыночные реформы. Шоковая терапия - это трудно, но все-таки это - шаг на
пути к цивилизации, от этого никуда не уйти. Главное, что коммунизм сокрушен. Правда ведь?
- Ну, да. Наверно...
- Конечно, вам сейчас тяжело. Но скоро будет легче. Все страны проходят через это.
Другой модели, кроме капитализма, нет. Все это поняли, и лучше было бы для вас, если бы вы
поняли это раньше. Возьмите Чехословакию или Польшу - там реформы уже идут полным
ходом. Но и у вас, в России, все будет нормально, я уверен. Вы уже можете покупать западные
товары, и молодые люди, как ты, могут путешествовать в Европу. А потом ты приедешь домой
и расскажешь про рыночную экономику и капитализм, и еще больше людей у вас там поймут,
что от этого никуда не уйти.
Звонит радиотелефон. Мужик берет трубку, что-то быстро говорит по-немецки. Я не
понимаю ничего, кроме "Русланд". Он выключает телефон, кладет трубку.
- Куда тебе в Берлине?
- Все равно. К любому метро.
- А кто у тебя здесь?
- Друзья.
За окном - пригород. Серые однообразные дома, яркие рекламные щиты.
Немец включает радио, щелкает кнопкой, переключая с одной станции на другую,
оставляет "Секс пистолз", кивает в такт.
- Классная песня. Знаешь, кто поет?
- Знаю, "Секс пистолз".
- Что, в России тоже слушают "Секс пистолз"? Не думал, не думал. А вообще -
отлично. Группа моей молодости. Я ведь тоже был когда-то панком. С гребнем ходил. А теперь
уже и волос-то не осталось. - Он проводит рукой по лысине, криво улыбается. - Классное
было время. Шестнадцать лет. Анархия. Революция. Панк. Если в молодости не побеситься
по-настоящему, будешь потом всю жизнь жалеть.
- А как же революция?
- Какая еще революция? Никто ни в какую революцию не верил. Даже английские
панки, те, кто все это придумал. Панк - это значит напиться в жопу и потрахаться стоя, в
зассанном подъезде. А революция - это так, фантазии.
На платформе метро - почти пусто. Два китайца пьют колу из банок. Я разглядываю
автомат с "марсами", "сникерсами" и другими шоколадками.
На стекле вагона выцарапано "PV5". На дверях - бессмысленная сетка граффити.
Толстый пацан в черной кепке "Renault" читает книгу "Wie eine Rose im Winter".
Выхожу из поезда. Оля ждет на платформе, в голубых джинсах и черной майке. Мы
обнимаемся.
- Привет.
- Привет.
- Как доехал?
- Нормально.
Деревянный забор заклеен афишами "Асе of Base", некоторые - оборваны. Между
афишами - надпись баллончиком: "Turken - Aus!"
Я спрашиваю:
- Что это значит? Турки - вон?
- Да.
- Что, немцы не любят турок?
- Некоторые не любят. Скинхеды и неофашисты.
- А таких здесь много?
- Судя по газетам - много, но сама я ни разу не видела. Давай зайдем в супермаркет,
купим пива.
- Давай. А тебе в универ не надо? Сегодня, вроде, пятница...
- Не-а. У меня в пятницу занятий нет. Длинный уикенд. Супер, правда?
Качу тележку по рядам разноцветных коробок и банок.
Оля говорит:
- Когда я только приехала, меня не то чтобы потрясло это изобилие, но я как-то
растерялась. Первые две недели жила в семье. Нормальные такие люди, обеспеченные,
интеллигентные. Музыку классическую слушают, книги читают. Это они тебе приглашение
сделали... Так вот, в первый день взяли меня с собой в супермаркет, а там - сорок сортов
сыра. И они спрашивают: какой ты хочешь? А мне сложно выбрать, потому что я практически
ни одного не знаю...
- Может, они над тобой издевались? Видели, наверно, по телевизору пустые полки года
три назад...
- Да нет, вряд ли. Я же говорю: они - нормальные люди. Мы и сейчас поддерживаем
отношения - раз в месяц они приглашают меня на ужин. Только Дорис... Она вроде как
начинает ревновать Маркуса ко мне. Все-таки ей уже сорок три, хоть она и хорошо выглядит,
следит за собой...
Слева - отдел сыра. В застекленном прилавке выложены разные сорта.
Я говорю:
- А какая вообще проблема насчет сыра? Можно тыкнуть пальцем в любой, если ни
одного не знаешь...
- А вдруг окажется невкусным?
- Ну, если только так... Да, года два назад от этого изобилия поехала бы крыша. А
сейчас в "Центральном" универсаме почти столько же всего, только дорого...
- В этом и разница, - говорит Оля. - Здесь все дешево. Ну, для обычного человека, я
имею в виду.
Подходим к холодильникам с пивом. Усатый толстопузый немец грузит в тележку блоки
банок "Holsten". Оля шепчет мне:
- Вот тебе - экспонат. Типичный бюргер. Такими привыкли считать немцев. Стереотип.
К счастью, здесь не все такие.
Лежим на кровати, пьем из банок пиво "Berliner Kindl". За окном - бледное неяркое
небо. В комнату залетает шум машин и обрывки уличных разговоров.
Оля затягивается сигаретой, стряхивает пепел в банку.
Я проглатываю последние капли пива.
- Больше нет?
- Не-а.
- Пошли, может, возьмем еще?
- Давай лучше на дискотеку. Как тогда в Минске - мне понравилось. А тебе?
- Мне тоже.
- А здесь это еще в сто раз круче.
- Ну пошли.
Я встаю с кровати, беру со стула рубашку, надеваю.
На стенах дискотеки - абстрактные картинки в рамах. Моргает цветомузыка. Молодежь
прыгает под монотонный ритм, в толпе полно негров и турок. Песня останавливается, диджей
что-то орет по-немецки.
Оля говорит:
- Хочу пить.
Протискиваемся к бару.
Я достаю двадцать марок, говорю девушке за стойкой:
- Цвай бир.
Она забирает купюру, берет с полки над стойкой бокал, ставит под кран.
Я спрашиваю Олю:
- Ты когда теперь домой собираешься?
- Может, на Рождество. А может, и нет... Мама говорила, что сама хочет приехать...
Барменша кладет на стойку круглые картонки "Warsteiner", ставит на них бокалы, сует
мне в ладонь десять марок и монеты.
Оля говорит:
- На фига тебе уезжать? Оставайся в Германии...
- И что я здесь буду делать?
- Учиться, работать... Разве не видишь, как здесь все проще и лучше?
- Может, и лучше. Ладно, давай лучше выпьем.
Мы чокаемся бокалами.
К будке остановки прислонился толстый мужик в майке "I Love Berlin", темно-синих
джинсах и белых кроссовках "Adidas".
К нему подходит другой, в сером плаще, говорит по-русски:
- Что, Семен Аркадьевич, все-таки выбрались?
- Ага, решил вот, с позволения сказать, выйти, пробздеться.
- Пробздеться - святое дело. Кстати, слышали, что Островские уже здесь?
- Давно?
- Да, почти полгода.
- Тоже через Израиль?
- А как еще?
Оля говорит:
- Таких все больше становится, иногда просто неприятно. Как будто не в Берлине, а
дома... Этот толстый похож на моего учителя физкультуры. Гад был редкостный. Когда мы ему
говорили, что не можем заниматься из-за того, что месячные, он никогда не верил, посылал к
медсестре за запиской...
- И вы ходили?
- А что было делать? Иначе двойки ставил...
- А что медсестра?
- Медсестра нам верила, хорошая была тетка.
- А вы ее обманывали?
- Иногда.
Сидим на лавке на Александрплатц, пьем из бутылок "Warsteiner". Над площадью торчит
телебашня.
На краю фонтана - кучка панков. Они что-то громко орут, хватают друг друга за одежду.
С ними - две черные овчарки, они плещутся в фонтане.
Рядом на лавках сидят обычные, нормально одетые немцы, пьют пиво, кока-колу, едят
мороженое, читают газеты.
Подходит девушка с панковским гребнем, в короткой кожаной юбке и рваных ажурных
колготках. В руках - пластиковый стакан, на нем - надпись фломастером по-немецки. Я
понимаю только одно слово - "punks".
Нахожу в кармане несколько мелких монеток, бросаю в банку. Девушка улыбается,
кивает, идет к дядьке с газетой на следующей лавке.
Оля говорит:
- Они что, тебе нравятся?
- Не то что нравятся, но это - протест какой-то, позиция. Они - как бы против
общества.
- Как же они против, если на нем паразитируют? Люди, которые дают им пфенниги, они
ведь и есть общество. Или нет?
- В общем, да. А какая, на фиг, разница?
Сквер. На траве сидит веселая компания, все пьют пиво, хохочут. Мы идем по дорожке,
пьем "Heineken".
Впереди нас бомж катит ржавый велосипед, обвешанный пластиковыми пакетами. Он
останавливается, достает из кармана стакан из "Макдональдса", расстегивает ширинку,
подносит к ней стакан.
Оля отворачивается.
Я говорю:
- По-моему, здесь бомжей еще больше, чем у нас...
- Может быть. Но здесь даже и бомжи цивилизованные. Смотри.
Я оборачиваюсь. Бомж подходит к урне, бросает в нее стакан.
Оля говорит:
- У нас бы что, так сделал? Ладно, ну их, этих бомжей... Давай лучше купим вина,
набухаемся. Мне завтра в универ, выходные кончились...
Утро. Оля собирается в университет - кладет в рюкзак тетради и книги. Я лежу на
кровати, пью "Warsteiner", смотрю в потолок.
Оля подходит к зеркалу, начинает красить губы. Я поднимаюсь, бросаю пустую банку в
мусорку, подхожу к окну.
Пасмурно, идет дождь. Через дорогу - серые дома, почти такие, как у нас. Толпа людей
на остановке садится в зеленый автобус.
Я спрашиваю:
- Может, забьешь на учебу?
- Нет, надо идти.
- Ладно.
- Лучше ты останься еще на пару дней. Куда ты так торопишься - назад в "совок"?
- А что здесь такого особенного? Страна как страна...
- Ты что, не видишь, насколько здесь лучше?
- Вижу. Денег больше.
- Не только денег. Здесь - удобней, уютней как-то. Нет всего этого говна...
- А что есть?
- Да все, что хочешь, все, что угодно.
- Как при коммунизме?
- Можно и так сказать.
Я напеваю:
А при коммунизме все будет заебись,
Он наступит скоро, надо только подождать...
- Ладно, я пошла. До вечера.
Оля подходит ко мне, я целую ее в щеку. Она надевает ветровку, выходит.
Я иду на кухню, достаю из холодильника банку "Warsteiner", срываю кольцо, делаю
глоток.
Гуляю по улице. Дождь почти перестал. Пробегают дети с яркими разноцветными
ранцами, быстрым шагом движутся мужики в пиджаках и белых рубашках. Под стеклянным
навесом остановки растаман с дрэддами читает книгу. За стеклом кафе, лицом к улице, сидят
парень и девушка, в руках - белые фарфоровые чашки.
Тормозит фура с белорусскими номерами.
Я открываю дверь. Водитель - загорелый, в шортах и шлепанцах.
- Извините, вы не подвезете по Польше? Я - студент, путешествую автостопом.
- Ладно, залазь.
Я поднимаюсь в кабину. Фура трогается.
- Только я сначала заправлюсь, а потом еще спать буду на стоянке...
- Мне спешить некуда.
- Ну и хорошо. Тебя как зовут?
- Вова.
- А я - Гена.
Он сует мне ладонь.
- За день Польшу проедем. Я через Варшаву пойду, по самому центру - там кольца нет.
Ты был в Варшаве?
- Был.
- Ну, еще посмотришь.
Просыпаюсь. Уже светло. Гена храпит на спальном месте. Я открываю дверь,
выпрыгиваю, разминаю ноги. Рядом - еще две фуры с белорусскими номерами.
Поворачиваюсь спиной к шоссе, расстегиваю штаны. Струя льется на радужное масляное
пятно и смятую пачку "Marlboro".
Подходит Гена, становится рядом, развязывает шнурок на шортах.
- Сцать в Европе не возбороняется, даже при полиции. - Он улыбается. - Не,
серьезно...
Над домами торчит серая громадина, похожая на московские "высотки". Я видел это
здание год назад, когда закупались на стадионе.
Гена говорит:
- Это бывший Дворец имени Сталина.
- А сейчас?
- Сейчас - не знаю, как называется. Как тебе вообще Европа?
- Так, нормально. Интересно, в общем.
- А почему не захотел остаться? Закрепился бы...
- Кому я в этой Европе нужен?
- Тоже правильно. Мои хлопцы знакомые где только не работают - кто в Германии
таксистом или бусфарером, кто в Израиле, а один вообще - в Чикаго. А мне и у нас хорошо.
Работа есть, все более-менее... Квартиру купил в Гродно, трехкомнатную - первый этаж,
правда, но все равно... "Аудюху" восемьдесят пятого года из Германии пригнал. Когда рейс
хороший, не стоишь, не ждешь три дня погрузки, - есть время на свалки заехать. Я себе тот
раз телефон привез с трубкой. Рабочий, все в порядке. Трубка метров на пятьдесят берет...
Фура медленно едет по узкой улочке в центре. За столиком открытого кафе две девушки
чокаются бокалами с красным вином. Одна смотрит на нас, улыбается, машет рукой. Я машу в
ответ.
Март 2003 - март 2004,
Москва
Владимир Козлов: "Варшава"
Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
Закладка в соц.сетях
