Жанр: Драма
Варшава
...один завод на весь город, где люди нормально получают, потому что
тракторы везде нужны, сечешь? Мы их везде отправляем - и в Германию, и в Америку... И не
хер говорить, что Союз развалился, сырья нет. Кто работает, у того все есть, ты понял?
- Ага.
- А еще тебе скажу - никогда не женись. Я хоть и жру дома один хлеб с салом, зато
никакая падла не ебет мозги. И я своей этой - в том году развелись - сказал: чтоб ты сюда не
приходила и чтоб я тебя здесь не видел. Алименты там, хуе-мое - все заплачу, но чтоб сама
сюда не приходила. Увижу - надаю по ебалу. Ладно, короче, давай...
Он сует мне руку.
- А деньги?
- А, тебе еще и деньги? Ладно, держи.
Бородатый достает из кармана кошелек, отсчитывает сотни, дает мне. Я прячу их в
карман.
- Ну, ладно, я пошел. До свидания.
- Давай.
Экзамен по английскому. Принимает Крутикова - тетка с рыжими волосами и тремя
нитками бус, бывшая переводчица ЦК КПБ.
Отвечает Рублева. Я не слушаю, пишу на черновик устную тему - "My Day Off".
Голубович поворачивается, шепчет:
- Ты не помнишь, как будет "нож для консервов"?
- Нет, а зачем тебе?
Кругликова стучит ручкой по столу.
- Quiet, please.
Голубович отворачивается.
Кругликова говорит Рублевой:
- Вы достаточно бегло говорите, но вот грамматика... Поэтому я ставлю вам "четыре",
но если в следующем семестре вы поработаете над грамматикой, то вполне можете получить и
"пять".
Кругликова пишет в зачетке, Рублева смотрит на нее с ненавистью. Она хватает зачетку и
выходит, хлопнув дверью.
Кругликова качает головой.
- A very scandalous girl. Next please. Who is ready?
Я встаю, иду к ее столу.
Выхожу из аудитории, закрываю дверь.
Липатов спрашивает:
- Ну как?
- Нормально, "четыре".
- Поздравляю. А я вообще ничего не знаю. Не представляю, как буду отвечать...
- Ладно, ни пуха.
- К черту.
Иду по коридору. У стен сидят на корточках три девушки с конспектами, зубрят. Одна -
в короткой юбке, черные колготки натянулись на коленях.
Выхожу из трамвая. За две недели моих каникул на остановке появился новый киоск. На
витрине - видов десять водки, спирт "Royal", "Амаретто" в квадратных бутылках, пиво,
кока-кола, фанта, пепси.
У второго подъезда пацан мучает девушку: поднял и держит, как будто собрался бросить
в лужу. Она пищит и хохочет. У нее задралась куртка и юбка, виден кусок трусов под
колготками. С крыш капает вода.
Подхожу к своему подъезду. Из своего окна мне кивает Бородатый.
Поднимаюсь по лестнице. Бородатый приоткрывает дверь, высовывается.
- Привет, студент. Что это тебя не видно было?
- На каникулах был.
Я вытаскиваю из кармана ключ.
- А я тебе, это, хотел сказать - ну, чтобы ты там не удивлялся... Короче, Нинка умерла
неделю назад. Завтра как раз будут девять дней делать. Напилась - и головой об табуретку. Об
угол. И насмерть. В квартире теперь Сергей - племянник еёный. Сейчас его нет, а вообще надо
тебе новую комнату искать. Как ты с ними будешь? Он, Людка и двое малых. Могу, кстати,
помочь. У меня тетка живет на Кузьмы Чорнага, она раньше комнату сдавала. Может, и
сейчас...
Открываю ключом дверь, захожу. Бросаю сумку на пол, прохожу в свою комнату. У
батареи - детская кроватка, на полу - мокрые ползунки. Воняет сцулями.
Хлопает дверь, заходит чувак. Лет тридцать, коротко стриженный, в очках.
- Привет. Я Сергей.
Чувак протягивает мне руку.
- Привет.
- А ты, значит, Володя. Где был, на каникулах? Мне тетка говорила, что поедешь -
пухом ей земля.
- Я отдал ей деньги вперед. До конца февраля.
- Ну, отдал, значит - живи. Никто этих денег не видел, ясный пень. Но я тебе верю, не
буду тебя насчет этого допекать. Отдал - значит, отдал. А вообще - ну, ты сам видишь. У
меня жена, двое детей. Мы ж не будем все в одной комнате, правильно? Ну, если мы с тобой
сдружимся за это время, то будешь жить. А так - нет. Чтоб без обид, ладно? Держи пять.
В окне - солнце и облака над домами.
Кузнецов говорит:
- Должен просить вас, ребята, о снисхождении. Я вчера слишком много выпил
шампанского по случаю двадцать третьего февраля, так что полноценной пары не получится.
Но в следующий раз наверстаем, обязательно...
Он поднимается, подходит к окну, открывает форточку с налепленной белой бумагой.
- Скоро весна. А весной всегда хочется куда-нибудь сбежать из этой страны. Я был во
многих странах, но хуже, чем здесь, еще не видел. Можете мне поверить. Такая, извиняюсь,
жопа...
- А почему вы не уедете насовсем? - спрашивает Конкина.
- Ответить вам честно? Я люблю свою родину. Какая ни уродина, а все ж своя... Хотя
когда-нибудь она меня, наверно, достанет...
Беру со стола поднос, встаю за Голубовичем в очередь к раздаче.
Говорю ему:
- Ненавижу эту столовую, здесь всегда воняет.
- По фигу. Во всех столовых воняет. Вот если б открыли "Макдональдсы", как в Москве,
это я понимаю...
- А деньги где брать на "Макдональдсы"?
- Зарабатывать.
В очереди за нами - чуваки с французского потока.
Один говорит другому:
- Одолжи мне бабок, а то я поиздержался на базаре...
- Не одолжу. У меня самого мало.
- Что, боишься, что доллар скакнет? Ну давай я тебе по курсу отдам, шестьдесят центов,
а?
Голубович берет рассольник, тефтели с пюре и компот, я - молочный суп с макаронами,
пюре без ничего, но с подливкой, и чай.
Садимся за стол у выхода, я сдвигаю на угол чей-то поднос с грязной посудой.
Голубович говорит:
- Я летом еду в Штаты - работать в детском лагере. Собеседование уже прошел. Еще из
наших едут Сивакова и Марченко. А со всего курса, может, человек двадцать. Платишь сто
пятьдесят баксов, тебе берут билет, отправляют в Штаты - там проживание-питание
бесплатно, и еще карманные деньги баксов двести. Короче, остаешься в плюсе.
- А если кинут?
- Кто кинет?
- Ну, бабки отдашь - и никакой тебе Америки?
- Не, такой фигни быть не может. Это ж американская контора, у них офис - в Риге,
работают на весь бывший СССР. Не, все солидно, иначе я б и не пошел. А так и язык, и просто
посмотреть, и денег... Хотя денег и здесь можно заработать. Черновская со сто второй группы
- знаешь ты ее, такая высокая, в черных джинсах ходит - устроилась на фирму, где индусы.
Что-то им переводит. Платят нормально. Сколько точно - не говорит, конечно.
- А тебе не в лом - в лагерь, с детьми?
- А что такого, что с детьми? Чуть что - по жопе, и все будет класс... Да, Есина
выгнали - он так зимнюю сессию и не сдал. Забухал пацан. Сейчас армия светит, если не
отмажется. Блин, Кузнецову хорошо - то у него синхронный перевод, то конференция, то
миссионеры приезжают. Крутится чувак нормально - и здесь зарплата идет, и на халтурах
баксов, может, сто имеет.
- А может, и больше.
- Да, может, и больше. А я, если б со Штатами не получилось, поехал бы куда-нибудь в
Европу. Визу открыть, типа, за машиной или по приглашению левому, а там устроиться
поработать, дворником каким-нибудь или на ферме. Знаешь, сколько можно поднять? Там за
такие деньги никто не будет работать - за тысячу марок. А у нас это, представляешь, сколько?
Приехал, обменял десять марок - и жратвы всякой на неделю можно купить.
- А как работать с такой визой? По ней, вроде, нельзя?
- Ну и что, что нельзя? А кто там тебя поймает? Ну а если и поймают - в тюрьму ж за
это не посадят и деньги, что заработал, не заберут. Хотя в Европе можно и в тюрьме посидеть.
Мне рассказывали - пацан с французского ездил в Швейцарию, и его там посадили: оружие
нашли или что-то типа того. Так там тюрьма - как наша гостиница "Юбилейная". Кормежка
хорошая, на работу ходил, причем платили, и платили нормально.
- Значит, можно поехать в Швейцарию, разбить там витрину... Тебя посадят, скажем, на
месяц... Ты это время работаешь, потом берешь бабки - и домой?
- Ну, можно и так. Только за витрину вряд ли посадят. Там это ничего не стоит.
Поднимаемся с Бородатым по лестнице "хрущевки". Третий этаж. Бородатый звонит,
открывает бабка в черном сарафане.
- Здравствуй, тетка. Вот привел тебе квартиранта - я говорил про него, помнишь?
Хороший пацан, жил у Нинки, а она - ты ж знаешь - умерла.
Я и Бородатый разуваемся в узкой прихожей.
- Вот эта - комната, - говорит бабка. - Можаш вадить, каго хочаш. Толька сматры -
штоб не абакрали. У нас красть нечага, а у том гаду быу квартирант, милицыанер - у
маленькай комнате. Жанаты, жонка - у дярэуне. И прывеу бабу на ноч. А у яго залатое кальцо
было - и украла она. Нада было добра схавать, каб не нашла.
В комнате - сервант, кресла и диван с деревянными подлокотниками. Полированный
ящик телевизора накрыт красной салфеткой. Занавеска закрывает проход в другую комнату.
- А то - другая комната, там - мы с Галей.
Комната - узкая, у стен - две кровати. На одной лежит в одежде бабка, глаза закрыты.
Бородатый несильно дергает ее за пятку в простом чулке. Она вздрагивает, открывает глаза.
- Привет, что это ты разоспалась? Я вам квартиранта привел.
- Иди ты у жопу са сваим квартирантам.
Мы выходим из комнаты.
Бабка говорит:
- У сорак втарой сейчас держат квартиранта, платит тры с палавинай тысячы - гэта с
пастелью. Кали без пастели, то тры. Пайдет?
- Комната проходная. Вы телевизор будете смотреть, а мне учиться надо.
- Да мы ничаго асоба не смотрым, толька "Марыю" и "Мачаху".
- Не знаю, надо подумать.
- Ну думай. Саша, нам тут Коля с цэркви гуманитарную помащ прынёс, давай я табе дам.
- А что там такое?
- Мы не поняли, не па-русски написана.
- Так давай у студента спросим, он шпрехает не по-русски.
Бабка приносит белую коробку с иностранными надписями. Язык непонятный, наверно,
голландский.
- Это не английский, я этого языка не знаю.
- Ну ладно, не знаешь, так не знаешь, - говорит Бородатый. - Разберемся как-нибудь,
что с ним делать. Скорее всего, каша.
Бабка приносит из кухни еще несколько коробок, Бородатый достает из куртки тряпичную
сумку, они запихивают в нее коробки.
- Ну, мы пошли, короче.
Бабка кивает.
Я говорю:
- До свидания.
Выходим на лестницу. Бородатый захлопывает дверь.
- Если дорого, то можешь к Павловне - в двадцать девятом доме, рядом с нашим. Она
квартирантов не держит, а комната свободная.
Павловна сидит на кухне, вяжет. По радио идет передача "Жадаю вам": "А зараз шчырыя
виншаванни сямидесятигадовым юбилярам..."
В моей комнате - диван, полированный стол без скатерти, два продавленных кресла и
телевизор "Рекорд" на ножках. Хозяйка сказала - он не работает.
Выхожу на лоджию, смотрю со второго этажа на двор. Хоккейная "коробка", деревянный
детский домик, с трех сторон - пятиэтажки.
Сажусь за стол, пишу упражнения по грамматике. На кухне тарахтит холодильник. Я
негромко включаю магнитофон - "Кино", "Группа крови".
Звонок в дверь. Хозяйка выходит из комнаты, открывает. Я уменьшаю звук.
Хозяйка говорит кому-то:
- Падажди, я щас.
Она идет на кухню, звенит бутылками, возвращается в прихожую. Дверь захлопывается.
Стук в дверь моей комнаты. Хозяйка.
- Вова, я эта самае... Самагонку прадаю. Но тольки яму - с пятага этажа, рахит гэты. Ён
- каб жонка ня бачыла. Утрам вдеть с сабакай, патом вечарам - с работы. Ты не бойся, он
нармальны. - Она вытирает нос рукавом фланелевого халата. - У тым годе прадавала другим
- во то были засранцы. Пазванили, зашли, начали бить. Давай, кажуть, тысячу бабак, будем
бить, пака ня даш. Я дала - што мне было рабить? Водку искали - не нашли. Патом бабки
прынесли - толька, кажуть, не падавай у суд. Я и не падавала...
Иду по коридору молодежного комитета. Табличек с названиями фирм стало больше.
Стучу в триста двадцатую, открываю дверь, захожу. Все тот же толстый чувак сидит за
компьютером. На экране - какой-то текст.
- Здравствуйте. Я насчет работы. Я у вас осенью был - вы дали телефон, сказали
звонить. А по тому телефону никто не отвечает.
- Да, у нас изменился номер. Теперь двадцать девять - двадцать два - тридцать один.
А работы нет - откуда она возьмется? - Он отрывает глаза от монитора. - Вообще, тебе
стыдно должно быть - ходишь, просишь: "Дайте работу, дайте работу". Как дети, ей-богу.
Время такое, столько возможностей... Иди и зарабатывай. А они ходят, просят. В Польшу хотя
бы съезди. Мы сейчас как раз начали этим заниматься - делаем приглашения. Загранпаспорт
есть?
- Нету.
- А восемнадцать исполнилось?
- В декабре.
- Тогда сделаем загранпаспорт, никаких проблем.
- А сколько это будет стоить?
- Ну, десять тысяч - всего ничего, можно сказать. В Польше, знаешь, как поднимаются
люди? Считай, в два раза. Вложил сто долларов - за поездку там, за загранпаспорт, за товар -
привезешь двести. Сотня чистого навара. Ты здесь заработаешь за неделю сто баксов? Ты здесь
столько и за три месяца не заработаешь.
- А учеба?
- А что "учеба"? У вас что, так уж строго - посещаемость там, отмечают каждый раз?
- Нет.
- Ну и все. Это у нас, когда учился, жестко было - староста всех отмечает в журнале,
восемь часов без уважительной причины - выговор, шестнадцать - отчисление. У вас сейчас
не учеба, а лафа.
- Хорошо, я понял. Мне надо посоветоваться. Если что, то я приду.
- Само собой, приходи. Чао-какао.
Сажусь на стул в кабине переговорного пункта, набираю номер родителей.
Трубку берет мама.
- Алло, привет.
- Привет. Ну как у тебя дела?
- Нормально. А у вас?
- Тоже как обычно.
- Мам, я хочу поехать в Польшу, в коммерческую поездку. Вы мне дадите денег?
- Зачем тебе эта поездка?
- Как "зачем"? Заработать...
- Не знаю даже... Лучше б учебой занимался, а прокормить тебя как-нибудь
прокормим...
- Ну, кроме как поесть, еще много чего надо.
- Да уж... Ой, время это такое...
- Ладно, давай быстрее, а то деньги кончатся.
- Что "ладно"? Надо подумать, с отцом посоветоваться. Перезвони нам завтра.
- Хорошо.
- Пока, целую.
- Пока.
Захожу на кухню. Хозяйка сидит за столом, перед ней - сковорода с жареной рыбой.
- Во, рыбы нажарыла, ем. Дяшовая была у прадавольственным. А ты чаю хочаш, Вова?
- Можно.
- Тольки ускипеу.
Она берет с пластмассовой крышки высохший использованный пакет чая, бросает в
чашку.
- Он яшчо харошы - я толька раз заварыла. Нада эканомить, Вова. Мы с табой с
капейки жывем - нада эканомить. Такога чаю на чатыры чашки хватит, а то и больше. Я
крэпки асоба не пью, и ты крэпки ня пей, не нада.
- Нет, я такой не буду. У меня своя заварка.
- Ну, як хочаш...
Я беру свою банку с заваркой, насыпаю в чашку.
Хозяйка говорит:
- Сейчас вот па радыё сказали - хочуть атмянить льготы на трамвай. А я усё рауно
платить ня буду. Выганють - сяду у друга. Адкуда у мяне грошы, у пенсианерки?
Я зажигаю газ.
- Он жа толька ускипеу.
- Когда только?
- Ну, минут пять...
- Пусть еще закипит.
- Ты сматры, а то спалиш мне чайник.
- Не спалю.
Хозяйка поправляет жирным пальцем очки. На стекле остается пятно.
- А я во ачки адела, а то кастей ня вижу.
Я выключаю плиту, беру чайник тряпкой, наливаю в чашку.
Хозяйка бурчит:
- Чуть закипеу - и сразу снимай, а то спалиш, а щас усё знаеш, якое дарагое?
- Да не бойтесь, не спалю я ваш чайник. Могу свой из дома привезти.
- Не, не нада, не прывази. Гэта я так... А я вот брагу учынила, самагонку гнать... Нада ж
трохи грошы насабирать, а то памру - и не буде, за што пахаранить. А увосень апять паеду у
калхоз - бураки красть. И картошку.
- А если поймают?
- И наплювать. Што яны мне зробять - старай бабе? - Хозяйка улыбается. Своих зубов
у нее нет, одни металлические коронки.
Тетка в сером костюме, с бусами на шее листает мой паспорт. Комната оклеена желтыми
обоями, на потолке - подтеки. На обшарпанном письменном столе - старый черный телефон,
стопка паспортов и общая тетрадь.
- Ближайшая поездка - двадцать седьмого, разрешительная запись у вас уже есть.
Поездом До Соку-лок - это сразу за польской границей, километров пять. Потом - автобусом
в Плоцкое воеводство. Три дня торговля, один день - закупка. Отправление поезда в двадцать
два ноль-ноль. Просьба не опаздывать.
- А что лучше всего везти?
- Ну, что все везут. Хозтовары. Одежду. Водка наша хорошо идет. Спирт "Рояль". И
сигареты импортные - блоками.
- И все это можно провозить?
- Норма - литр водки и один блок сигарет на человека. Но если хорошо спрятать...
Купе забито клеенчатыми баулами. Пожилой мужик спрашивает:
- Что, тоже с нами на Польшу?
- Ага.
- Наверху еще место вроде есть, попробуй туда.
Я отодвигаю складные тележки, сую свои сумки на полку.
Заходят две тетки. Мужик кивает на меня.
- А вот и четвертый наш попутчик.
Я говорю:
- Здрасьте.
За окном чувак везет на тележке три больших брезентовых баула. К одному привязана
трубка фотообоев.
Поезд трогается. Проплывают кассы, камеры хранения, багажное отделение.
Мужик достает бутылку водки.
- Ну, надо это... За поездку...
Тетки кладут на стол хлеб, сало, жареную курицу.
- Присоединяйся, парень, - говорит одна. Ей лет сорок пять, волосы покрашены в
рыжий цвет, на щеке - бородавка.
Мужик льет водку в пластиковые стаканы.
- Ну, чтоб хорошо съездить.
Мы чокаемся, выпиваем. Я отламываю хлеба и кусок курицы.
- Который раз уже? - спрашивает мужик.
- Пятый, - отвечает тетка с бородавкой. - Мы на камвольном комбинате работаем,
зарплату товаром дают, только Польша и выручает.
Мужик поворачивается ко мне:
- А ты?
- Я - первый раз.
- Ну, начинать когда-то надо. Давайте за это и выпьем.
Залезаю на вторую полку, ложусь. Пальцы - жирные, скользкие, но лень идти в туалет
мыться. Я вытираю руки о тюфяк.
Внизу мужик и тетка с бородавкой - Люба - пьют на брудершафт. Вторая тетка, Валя,
объедает куриную кость.
Мужик говорит:
- Я на моторном работаю, начальник инструментального цеха, между прочим. Та же
история, что и везде: заказов нет, работы нет. Цех стоит второй месяц. Вот я неделю за свой
счет - и на Польшу. В том месяце съездил, сейчас опять. За неделю заработаю больше, чем на
заводе за месяц.
Утро. Подъезжаем к границе. Начальник цеха учит меня:
- Ты, главное, на базаре не торопись - они тебя со всех сторон обступят, все им надо
посмотреть. Ты тогда говори - подождите, по одному. А то не разберешься с деньгами,
наколешься, и покрадут тоже. Думаешь, в Польше всякой швали нет?
Я смотрю в окно. Остатки снега на насыпи почернели от мазута и грязи. Из труб
деревенских домов идет дым.
Я спрашиваю:
- А на границе сильно шмонают? Что вообще можно везти, а что нет?
- Ничего нельзя. По закону - только на пять тысяч. А что ты на пять тысяч повезешь?
Поэтому козлы эти на таможне к любому пристанут, если захотят.
- И что тогда?
- А что тогда? Снимут с поезда - и катись домой своим ходом со всеми сумками. Что,
нормально?
- Да не пугайте вы парня, - говорит Люба. - Пройдем мы эту таможню.
Поезд тормозит, хлопают двери купе. Заходит молодой пацан с зелеными погонами -
белорусский пограничник.
- Паспорта на проверку!
Он по очереди листает паспорта, сверяется с блокнотом.
Таможенник - небритый, с седой щетиной на щеках, от него пахнет водкой.
- Здрасьте. Все сумки - на сиденья.
Тетки и начальник цеха суетятся, вытаскивают свои баулы. Места на сиденьях не хватает.
Я кладу свои сумки на бело-синий клетчатый баул.
- Что это вы так много везете, а? - спрашивает таможенник. Он стоит, сгорбившись,
держится рукой за верхнюю полку. - А ведь правила пока никто не отменял, максимум - на
пять тысяч. Это чье? - Он показывает на мои сумки.
- Мое.
- Сколько всего сумок?
- Две.
- Ладно, раз две - ставь назад.
Я засовываю сумки на полку. Таможенник раскрывает молнию на бауле.
- Чьи вещи?
- Мои, - говорит Валя.
- Это что - рубашка? Новая?
- Нет, бэ-у.
- А по-моему - новая. Сколько стоит? Тысячи две, не меньше. Думаете, я дурной? Цен
не знаю? А сколько у вас еще всего? Тут не на пять тысяч, тут на все пятьдесят или сто.
Готовимся на выход.
- А может, не надо? - Валя задвигает дверь купе, достает десять долларов и бутылку
шампанского.
Таможенник кривится, отворачивается.
- Не тяните время. На выход.
Валя вынимает еще десятку. Таможенник забирает обе, складывает, сует в карман штанов.
Он расстегивает китель, отворачивает полу. К подкладке аккуратно пришит карман по размеру
бутылки. Валя ставит в карман шампанское.
Таможенник говорит:
- Ладно, все, короче. Счастливого пути.
Въезжаем на польскую территорию. Поезд замедляет ход.
- Теперь поляки, - говорит начальник цеха. - Эти только водку смотрят и спирт.
Остальное им - до пелагеи, извиняюсь за выражение.
Я спрашиваю:
- А водку почему?
- Экономика. Знаешь, сколько государство зарабатывает на водке? Своя водка у них
дорогая: пятьдесят тысяч и больше. А наша идет по двадцать. Вот и считай. Представь, если б к
нам приезжали... ну, например, вьетнамцы и продавали водку дешево. Тогда б нашу никто не
брал. Так и у них.
- А вы много водки везете?
- Две, как положено. А у тебя что - больше?
- Ну да.
- Хорошо спрятана?
- Так себе... А что будет, если найдут?
- Не бойся, не арестуют и в Польше жить не оставят.
Польский пограничник похож на белорусского, только вместо фуражки - картуз, а форма
- бежевая. Он быстро перелистывает паспорта, смотрит на фотографии, потом на лица, водит
пальцем по странице блокнота.
Таможеннице лет двадцать пять, симпатичная брюнетка. Она сует руку в мою сумку,
находит бутылку водки, вторую, "Рояль".
- Сколька водки?
- Еще две.
- А "Рояль"?
- Тоже две.
- Вшистка - тутай.
Она ставит бутылки на стол, я вынимаю остальные, говорю:
- Ведь литр можно?
- Можна.
Я кладу один "Рояль" обратно в сумку. Таможенница выставляет водку за дверь купе,
выходит.
Стоим с начальником цеха у двери купе, смотрим в окно. Чувак из нашего вагона тащит
на спине большой прозрачный пакет. В нем - бутылок двадцать водки и спирта.
Полячка-таможенница идет рядом. Чувак что-то спрашивает у нее, она не отвечает.
Поезд стоит на станции в Сокулках. Я прислоняюсь к ограде, жду, когда все выгрузятся.
Мужик в военной шапке со звездой тащит из вагона большущий баул. Баул застревает,
мужик проталкивает его, сбрасывает на перрон, выпрыгивает сам. Он хватается обеими руками
за ручки, волочет баул по перрону, за ним тянется желтый след краски.
- Э, твоя краска по пизде пошла, - говорит губастый невысокий пацан в летчицкой
кожанке.
- Ага, точно.
Мужик останавливается, открывает баул, вытаскивает протекшую жестяную банку.
- Ты лучше убери все, песком засыпь, а то пшеки доебутся...
Товар загружен в автобус "Jelcz". По всему проходу, от пола до потолка - сумки и
баулы. Старший группы говорит:
- А сейчас аккуратненько занимаем места, по спинкам сидений. Первые лезут и садятся
сзади, потом остальные по очереди...
Сидим в автобусе, ждем директора польской фирмы. Идет дождь. На привокзальной
площади - три машины-такси: старый "мерс" и два польских "полонеза". Подходит тетка в
прозрачном дождевике, садится в "мерс". Машина трогается. "Полонезы" подъезжают на два
метра ближе.
Сзади базарят два мужика.
- Говно все это - замки, краска. Надо, знаешь, что возить? Один "Рояль".
- И как ты его провезешь?
- Обыкновенно. Договариваешься с проводником, даешь ему пятьдесят баксов, и он
провозит в своем купе. До ста бутылок. Одна бутылка стоит, если брать сразу сто, доллар
девяносто. Вот и считай - грубо, двести долларов, плюс проводнику полтичок, ну за поездку
там... Ну, даже если триста за все. А в Варшаве можно сдать оптом по пять баксов бутылка.
Вот и смотри - не надо на базаре стоять, мерзнуть, деньги забрал - и ходи потом отдыхай.
- Ладно, все это понятно. Ты лучше скажи - на перекупке будем сидеть?
- Черт его знает. Что-то не особо хочется. Я посмотрел тот раз, как армяне сидели, -
ничего толком не продали... Даже и не знаю. Вообще, Польша скоро закроется, ничего не будет
идти. Я вон первый раз ездил полтора года назад - все продал, даже веревку брал с собой,
товар отгородить - и ее какой-то дед купил за десять тысяч. А потом с каждым разом все
херовей и херовей.
Я открываю русско-польский разговорник, учу названия числительных. Едэн, два, тржи,
чтэры.
Директор фирмы - молодой, толстый, лысый, говорит по-русски:
- Сейчас поедем в хотель, это небольшой хотель у лесу. Специально не у бовших
городах, там рэкет. Три дня - торговля, потом закупка в Бявостоке - и домой.
Четыре утра. Старший включает свет. Кроме него и меня, в номере два мужика. Мы
вылезаем из-под одеял, одеваемся, выносим сумки в коридор.
На базаре темно. Польские торговцы достают из машин раскладушки, расставляют,
выкладывают на них товар: батарейки, фонарики, зажигалки, игрушки, шмотки.
Поляк в черной куртке с нашивкой показывает старшему, где нам встать - на куске
асфальта в углу базара, у сетки забора.
Асфальт мокрый. Я кладу на него кусок клеенки, бросаю сверху газеты "Советская
Белоруссия", начинаю вынимать из сумок товар.
Появляется первый народ - деревенский, бедно одетый. Дед в заколотых прищепкой
штанах ведет заляпанный грязью велосипед.
Сыплет противный снег, прилипает к моим мискам и ведрам.
- Иле то ведэрко? - спрашивает полячка в черном платке. С ней - девочка в серой
куртке с разводами грязи.
- Двадесьце тысенцый.
Полячка кривится.
- Пятнасьце?
Я мотаю головой.
- Седэмнасьце.
Она машет рукой, берет ведро, дает девочке, отсчитывает "тысенцыи".
Дед в телогрейке наклоняется мне к уху, шепчет. Я разбираю одно слово: "Рояль".
- Сто двадесьце.
- То дрого.
- Найди дешевле.
Дед кивает, сует мне новую стотысячную купюру и Две грязных потрепанных десятки. Я
достаю из сумки бутылку, незаметно передаю ему. Он кладет ее в карман телогрейки.
- Дзенькуе.
Сидим в номере на полу, перебираем товар, отчищаем от грязи. Моя выручка за день -
триста тысяч.
Старший сует кипятильник в кастрюлю с сардельками, вставляет вилку в розетку. Товара
у него не осталось - была только гладильная машина "Калинка", он сразу продал ее за три
миллиона.
Маргелов - здоровый усатый дядька, приятель старшего, говорит:
- Я когда первый раз ехал, не знал, что так может быть - на базаре ни жрать, ни пить,
ни сцать не хочется. Не до того.
Все хохочут.
- Один хер, недолго о
...Закладка в соц.сетях
