Жанр: Драма
Варшава
...сталось. Скоро накроется Польша медным тазом, - Маргелов
смотрит на старшего. - Что скажешь, долго еще будем на Польшу кататься?
- Может, полгода, может - меньше. Навряд ли больше...
- Ну, если так, то еще поездим, а потом...
- Потом - суп с котом, - говорит старший.
Стук в дверь. Заходит Анжела из нашей группы. Года двадцать два, с обручальным
кольцом на правой руке. Она садится на кровать старшего.
- Какая-то гостиница здесь скучная - ни бара толкового нет, ни танцев.
Старший говорит:
- А что, тебе еще и танцы нужны? Завтра будут тебе танцы на базаре - по полной
программе.
- Не, а что тут такого - потанцевать, посидеть культурно в баре. Или я должна, как эти
старухи?
- Ну, пошла б с пшеком познакомилась...
- Я твоих пшеков, знаешь, где видела? Ты у меня еще поговори.
Анжела дает старшему шутливую оплеуху, он увертывается.
Базар. Пригревает солнце, я расстегиваю куртку.
Радом Люба и Валя продают носки.
Лысый поляк в синем плаще спрашивает:
- Или твой скарпэт?
- Пять тысяч, - отвечает Люба.
- Бардзо дрого, - говорит поляк. - Я пакупив по тысенции.
- Ну так что?
- То спиздили, так? - Поляк хохочет.
Бабка с черной сумкой рассматривает мой набор ложек, кладет на место, уходит.
Напротив нас тетка продает кружевные женские трусы. Молодая полячка в длинном черном
пальто долго смотрит их, растягивает, расстегивает пальто, прикладывает к своей мини-юбке.
Чисто выбритый дядька спрашивает у меня:
- "Рояль"?
Я мотаю головой. Он уходит.
Подходит старший.
- Ну что, студент, как торговля? Расходится товар потиху?
- Ну да.
- И хорошо. Слушай, это самое. Сегодня вроде как последний день - завтра утром на
Белосток, а там - закупка, и все... Короче, есть предложение: собраться по двадцать пять
тысенций, купить поесть, выпить. Ты как, вообще пьешь?
- Пью.
- Ну так как, присоединяешься?
- Спасибо...
- Спасибо - да, или спасибо - нет?
- Спасибо - да.
- Тогда деньги на бочку.
Я вытаскиваю из кармана джинсов мятые пятитысячные.
Анжела сидит на коленях у старшего.
Он базарит:
- Здесь бригад рэкетиров - сотни. Это еще хорошо, что так: за три дня ни разу не
залупнулись. Это очень даже хорошо. А то часто бывает, что сразу, в первый день. Но они в
основном в больших городах - Варшава там, Лодзь...
- А в Белостоке бывают? - спрашивает Анжела.
- В Белостоке тоже могут быть, поэтому по одному не ходите - не советую. Если
человек пять - тогда не полезут. Они ж тоже не дурные, не хотят, чтоб было много шума -
полиция там...
- Ты ж говорил - полиция их не трогает, им до жопы, - говорит Маргелов. - Типа -
своих пиздите, сколько хотите, только чтоб поляков не трогали...
- Правильно, если на трассе, то делайте, что хотите. А если в городе, на базаре, то им
самим невыгодно. В Белостоке на базаре поляки торгуют - кожу, свитера продают. Если там
будет сильный рэкет, то наши не будут ездить, покупать у них - полякам бизнеса не будет.
Поэтому эти гондоны стараются без шума - одного кого-нибудь заловить, бабки вытрясти и
съебаться. А вообще рэкетиры опаснее всего на трассе. Раз ехали с группой от Варшавы, и
поляки сами предложили - охрана до границы, полмиллиона с автобуса. Это меньше, чем по
двадцать тысяч с носа. И что вы думаете? Наши нищеебцы не захотели. Выехали, а на трассе -
рэкет, и не как обычно, а отморозки какие-то: по пятьдесят долларов с человека. Во как. Ну что,
еще по сто грамм?
Старший берет бутылку, разливает в пластиковые стаканы. Маргелов кривит губы.
- Охереть надо - пшецкую водку пить. Своей сколько привезли...
- Свою всю попродавали и попили. Ты что, предлагаешь теперь трезвыми ходить? Ну, за
то, чтоб завтра под молотки не попасть, чтоб до границы без приключений...
Выпиваем. Я беру рукой вареную сосиску и кусок белого хлеба, жую.
- У меня пацан знакомый был, - говорит Жора. Он высокий, худой, в левом спортивном
костюме "Puma". - Тоже по этому делу - ну, рэкет, короче. Но он был честный рэкетир.
Никогда никого не трогал. Всегда носил с собой баночку краски. Если кто платить не хочет, он
краску - на товар, и тогда ты точно ничего не продашь. Убили его в Варшаве,
пшеки-полицейские, какие-то разборки там у них пошли...
Старший говорит:
- Иногда свои бывают - хуже всяких рэкетиров. Раз У меня в группе умер мужик.
Автобусная была поездка, через Брест. Только переехали границу - и все, кирдык. Сердце
слабое было. Плюс, видно, переволновался на таможне. Ну, я что? Давайте, говорю,
разворачиваться, раз такое случилось. А люди - ни за что. Деньги за путевку уплочены, как
это - назад? Говорил с ними, может, час, уговаривал. Типа, что там деньги, когда такое дело?
А они - все равно: поехали торговать. Ну и что вы думаете, пришлось сделать? В мешок
полиэтиленовый положили его, и все три дня возили с собой.
Жора дремлет на кровати. Маргелов курит, стряхивает пепел в бутылку от польской
водки.
Старший обнимает Анжелу за плечи, негромко говорит ей:
- Мне эта Польша, знаешь, сколько здоровья стоила? Я людей сюда вожу два года. Это
- восемнадцатая поездка. Нормально, да? Хочешь посмотреть, какой я раньше был?
Он вытаскивает из кармана рубашки потертый загранпаспорт, открывает на последней
странице, показывает. На фотографии - широкая толстая рожа.
- Ладно, ты особо не прибедняйся, - говорит Маргелов. - Машину взял - "пятерку",
новяк. Что, мало?
- Немало...
- Ну так и не это самое. Я вон никак на видик не могу заработать - третий раз уже.
- Сам виноват - все проебываешь.
- Ай, сколько той жизни...
Старший выключает свет. Анжела садится на кровать старшего, снимает кофту. Мелькает
черный лифчик. Старший стягивает джинсы-"мальвины", остается в семейных трусах и высоко
натянутых носках. Спереди трусы оттопыриваются.
Жора храпит на кровати у окна. Маргелов ворочается во сне, неразборчиво бубнит.
Анжела стягивает колготки, бросает на тумбочку. На ней трусы черного цвета.
Вздрагиваю, просыпаюсь. Кто-то орет:
- Хули ты мозги ебешь? Я что, плохо объяснил?
Автобус стоит на обочине у леса. Над шоссе - туман. По салону идут бугай в рыжей
кожанке и дядька с усами, в пуховике.
Бугай выхватывает у Анжелы мятые "тысенцыи", считает.
- Сто пятьдесят, я сказал - сто пятьдесят.
- Я сто пятьдесят и дала...
Усатый подходит ко мне.
- Сто пятьдесят тысяч.
Я сую руку в карман, достаю деньги.
Спереди старший что-то говорит быку в вязаной шапке.
Бык кричит:
- Не еби мне вола!
Я отдаю усатому деньги.
Старая тетка говорит бугаю:
- Да нет у меня, растратила все, внукам купила...
Он хватает ее сережку в ухе.
- Тогда это снимай, если бабок нет. Кому сказал?
Тетка роется в сумке.
Идем по базару в Белостоке - я, старший, Анжела и Жора. Рады одинаковых павильонов.
Обменники с вывесками "Kantor". Надписи на русском: "Джинсы", "Кожа", "Ангора".
Старший говорит:
- Для себя покупать лучше в палатках, там дешевле. У этих - только если оптом.
Вся палатка завешана джинсами. Рядом с нами - 1 еще одна компания русских. Толстый
мужик обнимает за плечи тетку с короткой стрижкой.
- Ну что ты, как девочка? Зайди и померь.
- Ага, девочка, у нее уже тридцать четыре аборта было, - говорит другой мужик.
Они хохочут. Тетка заходит в палатку, снимает штаны, остается в красных трусах. На
правом колене - большой пожелтевший синяк. Она натягивает синие джинсы.
Я показываю на черные джинсы "Cross", спрашиваю продавщицу:
- Иле то каштуе?
- Пятнасьце доларов.
Тетка снимает джинсы, отдает продавщице деньги. Полячка сует их в сумку на поясе. Я
захожу в палатку, стягиваю грязные "ливайсы".
Старший говорит:
- Теперь баксы провезти через границу - и все, можно бухать.
Я спрашиваю:
- А что, нельзя вывозить?
- А, ну да - ты ж первый раз. Пшеки не хотят, чтоб вывозили доллары, им не выгодно.
Им надо, чтоб мы здесь, у них деньги тратили... Так что могут доебаться. Прячь деньги
хорошо, а то получится, что зря съездил.
Анжела спрашивает:
- А на личный досмотр часто вызывают?
- Тебя - обязательно. А вообще, кроме шуток, - могут вызвать любого. Но я вот
сколько вожу - тьфу-тьфу-тьфу, такого не было. Поляки не любят грузинов, армян -
черножопых, короче. Раз, помню, стояли на таможне в Бресте, и их приехал целый автобус.
Мужиков всех - на личный досмотр, а баб - в гинекологический кабинет. И что вы думаете
- нашли золотые цепочки, у мужиков - в резинках трусов, ну а у женщин, соответственно...
- Это неправда, ты сам придумал, - говорит Анжела.
- Ничего не придумал, все так и было. Хочешь - сама спроси у поляков, они тебе много
чего расскажут.
В купе со мной - опять Люба с Валей и тетка помоложе, Алла. Ей лет двадцать восемь,
максимум - тридцать.
Заходит поляк-таможенник - пожилой, толстый, с опухшей рожей. Мои баксы - в
кармане новых джинсов, в пакете на дне сумки, под остатками товара.
Поляк открывает молнию, сует руку в сумку, достает пластмассовую миску, бросает
назад.
- Баксы маешь?
Я качаю головой. Поляк лезет в сумку Аллы, вынимает скомканную газету, кладет на
столик. Мы молча смотрим на него. Он разворачивает газету. В ней - шкурки сала, хлебные
крошки и смятая голубая коробка "Татрах".
Он молча выходит, задвигает дверь купе. Алла скручивает газету, прячет в сумку.
Валя говорит:
- Это еще нормально. А то я раз ехала - одну женщину заставили развернуть каждую
конфету в пакете.
Поезд останавливается на вокзале в Гродно.
Алла говорит:
- Ну что, давайте, может, сложимся, отпразднуем Поездку...
Валя кивает.
- Можно, вообще-то, расслабиться... Столько нервов эта Польша отнимает... Наверно,
надо две, да?
- Да, две - самый раз, - говорит Люба. - А кто сходит? Может, ты, Володя?
- Хорошо, схожу.
Соседки дают мне "зубров", я добавляю.
- Значит, две бутылки водки - простой, нашей, и какой-нибудь закуски, - говорит
Алла. - Короче, сам разберешься.
По перрону ходят бабки, держат бутылки водки, пива, палки сухой колбасы, банки с
квашеной капустой и вареной картошкой. Я покупаю банку капусты, банку картошки, хлеб и
две бутылки "Столичной".
Алла льет водку в пластиковые стаканы.
- Ну, за возвращение.
Чокаемся. Я выпиваю, беру рукой вареную картошину - вилок нет. Она рассыпается.
- Ты в Польшу первый раз ездил? - спрашивает Алла.
- Ага.
- Ну и как?
- Два с половиной "лимона".
- Ничего себе...
- Что, слишком мало?
- Наоборот, много. Я первый раз шестьсот взяла - полтора года назад.
- Но тогда, наверно, и доллар стоил меньше...
Поезд резко трогается, я хватаюсь за край стола.
- Все равно молодец. Давайте за это и выпьем.
Алла берет бутылку, разливает. Поезд катится по городу. Мелькают дома, заводские
трубы, купола костелов.
Люба говорит:
- Не, все-таки самый лучший бизнес - это на водке. Мы раз ехали автобусом, и там две
женщины - они на "Кристалле" работают. И что вы думаете, они сделали? Взяли с собой
водку в пластмассовых бутылках, разложили по автобусу - как будто простая вода. Этикетки
- отдельно, а пустые бутылки - в багажник к водителю, дали ему баксов десять. Пустые ж
провозить не запрещено. Только проехали границу - они достают такую машинку для пробок,
водку переливают, лепят этикетки - и вперед. Поднялись капитально.
Поезд стоит на вокзале. За окнами темно. Проводница стучит в дверь купе.
- Приехали, поднимаемся.
Я спрыгиваю с верхней полки. Алла шарит рукой на полу, вытаскивает из-под стола
кроссовки. У нее на щеке - красный рубец от подушки. Она спрашивает:
- Ты мне поможешь сумку дотащить до трамвая?
- Помогу.
Идем по тоннелю. Я несу Аллину сумку, две моих - на плече.
- Что, много накупила всего?
- Нет, это в основном остатки - что не продала.
- А-а-а.
- Давай помогу, - она тянет руку к сумке.
- Не надо, я в норме. Просто спросил - из любопытства.
- Сейчас с каждым разом все больше товара остается. Только вот в декабре ездили в том
году - перед польским Рождеством, - возили елочные игрушки. Вот тогда все ушло, домой
ничего не привезла.
Поднимаемся по ступенькам к привокзальной площади.
Алла говорит:
- Может, пива выпьем, а? А то что-то после вчерашнего...
- Давай.
Бабки - те самые, что были осенью. Меня они не узнают.
Я ставлю сумки, говорю одной:
- Две на месте.
Стоим на остановке. Я неслабо окосел от одной бутылки, Алла - тоже. Она делает шаг,
спотыкается, хватается за меня. Мы оба чуть не падаем.
Алла спрашивает:
- Тебе на какой трамвай?
- На любой в Серебрянку. А тебе?
- Тоже на любой. Я между Партизанским и Народной.
- Могу тогда проводить до дома, сумку донести...
- О'кэй, о'кэй.
В трамвае почти пусто. Алла улыбается.
- А знаешь, что у меня есть?
- Что?
- Сейчас увидишь.
Она расстегивает сумку, роется, достает бутылку "Амаретто".
- Ну что, продолжим?
- Ты хочешь прямо сейчас?
- А хули?
Алла откручивает пробку.
Поднимаемся по лестнице кирпичной пятиэтажки. Алла уже на третьем, я - на втором.
Она перевешивается через перила, кричит:
- Ну что, скоро ты?!
- Скоро!
- Сам дотащишь или помочь?
- Дотащу.
Алла отмыкает квартиру на последнем этаже.
- Проходи сразу в комнату - прихожая такая, что не развернуться. И можешь не
разуваться, у меня такой срач.
Комната завалена товаром на Польшу: шмотки, посуда в коробках и без, скрученные
коврики. На диване - две больших куклы "Андрюша".
Я ставлю сумки на пол. Алла обнимает меня сзади. Я поворачиваюсь, мы целуемся. Она
расстегивает мне куртку, задирает свитер. Мы садимся на диван, я щупаю ее грудь, другой
рукой отодвигаю кукол.
Спрашиваю:
- Может, убрать их на фиг?
- Не надо. Они нам не помешают. - Алла хохочет.
Передаю Алле бутылку "Амаретто", откидываюсь на спинку дивана. Алла отпивает,
затягивается сигаретой, наклоняется, берет из коробки салатницу, сбрасывает в нее пепел.
- Достала меня эта Польша - восьмой раз уже съездила. Надо что-то другое придумать.
- А какая у тебя профессия?
- Считай, что никакой по нашим временам - воспитательница в детском саду.
На полу, в хлопьях пыли, валяется завязанный на узел презерватив с пузырящейся
спермой.
- Не, про работу я и не говорю. Сейчас не такое время, чтобы работать. У меня девчонка
знакомая в Турцию ездит - раньше вместе в Польшу мотались. Говорит - в Турцию в сто раз
лучше. Товар с собой не надо тащить, только оттуда. Едешь культурно - автобус "Неоплан", с
видиком, кондишеном. Закупились - и назад, а шмотки - на "Динамо".
- И что, хорошо зарабатывает?
- Считай сам. Поездка стоит сто долларов, ну и с собой надо еще хотя бы триста, чтоб
закупиться по-человечески. Здесь скидываешь в два раза. Значит, двести баксов чистыми за
поездку.
Я встаю с дивана, надеваю трусы и штаны, открываю балконную дверь, выхожу. На
балконе - тоже товар: заляпанные грязью мячи, скакалки, пластмассовые ведра. Я смотрю на
пятиэтажки, на двор с качелями и газовыми баллонами. На дереве щебечут птицы.
- Закрывай дверь, - кричит Алла. - Холодно.
Возвращаюсь в комнату. Алла натянула черную майку "Chanel", жмет на кнопки
калькулятора, что-то записывает на бумажке.
- Ну я, наверно, пойду.
- О'кей. А допивать будем? - Она протягивает мне бутылку.
Захожу в квартиру. Дверь на кухню закрыта. Воняет.
Я бросаю сумки на пол.
Хозяйка выглядывает из кухни, трясет пальцем, шепчет:
- Тиха ты, тиха. Я самагонку ганю - никому не аткрываю. Хочаш паглядеть? Хади
сюды.
На плите на слабом огне греется ведро. Сверху к нему приделан перевернутый чугун. От
ведра идет изогнутая трубка, на конце висит нитка. По нитке в подставленную литровую банку
стекает самогон.
- Удалась у этат раз, - говорит хозяйка. - Во, пагляди.
Она отрывает кусок газеты, макает в банку, поджигает. Газета горит, пламя - синеватое,
неяркое.
- Будуть званить у двер - не аткрывай. Никто не ведае, што я ганю, тольки этат
прыдурак с пятага. - Она показывает пальцем в потолок. - Но ён никому не скажа, а то яму
тады жонка пиздюлей дасть. - Хозяйка хохочет. - А где ты быу стольки доуга? Дамой ездиу?
- Ага.
- Каникулы были?
- Да.
- А мне чаго не сказау? Быу хлопец - и няма хлопца, можа, случилась што... Самагонки
хочаш папробавать?
- Нет.
- Я и забыла, што ты ня пьёш. И я ня пью. Видиш, какия мы с табой - два сапага пара.
Тетка с бусами спрашивает:
- Что, понравилось прошлый раз?
- Так, более или менее.
- Я была в Польше в восемьдесят пятом году - еще до всей этой торговли. В Варшаве,
Кракове, Лодзи. Очень красивые города, средневековая архитектура, костелы... Жалко, что
сейчас это никому не нужно, одна только торговля на уме. Дожили, что называется. Прибалтика
стала заграницей. Теперь, чтобы готику посмотреть, надо в Германию ехать... - Она листает
мой паспорт. - Разрешительная запись будет готова, скорее всего, в пятницу. Там праздники
будут... Значит, могу записать на пятое. Автобусная поездка, через Брест. Старшая группы -
Лебедевич, очень хорошая женщина, бывшая завуч школы...
- Нормально, пишите.
- С вас десять долларов и десять тысяч белорусских.
Я кладу на стол две потертые зеленые пятерки и десять "зубров".
- Автобус - в восемь вечера от Центрального автовокзала.
- А где он там будет стоять?
- Точно не знаю... Ну, сами увидите - все ж будут с товаром на Польшу.
- Хорошо, спасибо. До свидания.
- До свидания.
Выхожу на улицу. Тепло. На бледном небе - неяркое солнце. По рельсам катится
трамвай.
Две девушки в коротких юбках и расстегнутых куртках переходят дорогу. Одна ест
растаявшее мороженое, капля падает на куртку. Она отдает мороженое подруге, достает из
кармана носовой платок.
"ЛАЗ" стоит на таможне в Бресте. Впереди в очереди - десяток автобусов, сзади - еще
столько же. Справа - очередь легковых. Народ из нашей группы курит у автобуса. Старшая,
полная тетка под сорок, держит в одной руке книгу - "Марианна" Бенцони, в другой -
сигарету. Она затягивается, перелистывает страницу.
Я сижу в автобусе, рассматриваю машины в очереди. Почти все легковые загружены
коробками и баулами. У серого "мерса" с польскими номерами курит дядька в зеленой майке.
Андрей, сосед по сиденью, роется в рюкзаке, достает кассету.
- Пойду попрошу водил, чтоб поставили.
Он протискивается мимо меня, идет по проходу. На нем - черная майка, красные
спортивные трусы и шлепанцы.
Водитель включает кассету. Начинается длинное клавишное вступление. Андрей
возвращается.
Я спрашиваю:
- Что это?
- "Пинк флойд". Что, ни разу не слышал?
- Не-а. Я такое не слушаю.
- А что ты слушаешь?
- Металл, в основном, и русский рок.
- Зря, зря. "Пинк Флойд" - классика рока. Я на этой музыке вырос. Хотя, конечно, не
заставляю... Слушай, тут такое дело. Ты много с собой денег везешь?
- А что?
- Просто спрашиваю. Я, вообще, не на торговлю еду - ты ж видишь, я без сумок, с
одним рюкзаком. Я - за машиной. И мне надо провезти баксы, две с половиной штуки - а без
справки можно только пятьсот. Были у меня эти справки, но за последний год - два переезда, а
это все равно, что пожар. Так что надо теперь рассовать деньги в группе - потому и еду не
один, по ваучеру, а в поездку. Возьмешь пятьсот?
- Возьму.
- Спасибо, Володя. Пойду еще поспрошаю у других...
Сую третью, лишнюю бутылку водки под ремень, надеваю сверху куртку, хватаю сумки,
волоку к столу таможни.
Тетка смотрит в мою декларацию.
- Покажи доллары.
Я лезу в карман. Куртка оттопыривается, высовывается бутылка. Достаю пять новых,
хрустящих соток. Таможенница пересчитывает их, отдает назад.
- Что, машину будешь брать?
- Да.
- Сколько бутылок под курткой?
- Одна.
- Ладно, проходи.
Жарко. Снимаю рубашку, остаюсь в старой майке - я ходил в ней на физкультуру в
одиннадцатом классе.
Народу на базаре мало. Я поправляю товар на расстеленных газетах - ведра, миски,
тарелки, сбивалки, отвертки, сверла, носовые платки.
Подходит пацан в джинсах и майке "Manowar", с плейером.
- "Рояль"?
Я качаю головой.
- Водка?
- Нету, всю уже продал.
Пацан отходит.
Рядом у мужика на газете лежат ножи - от маленьких до тесака сантиметров тридцать.
Я спрашиваю:
- Ты сам их делаешь?
- Да. я фрезеровщик на моторном заводе. Надо как-то крутиться...
- А не боишься такие продавать? - Я показываю на тесак.
- А что тут бояться? Это ж не оружие. Так, нож для хлеба. - Мужик улыбается. - Не,
правда - лезвие тонкое. Хотя зарезать таким, конечно, как не хер делать...
Старый поляк берет маленький нож, держит в руках, гнет.
- Русская сталь - не ломётся, только гнётся?
- Да, русская сталь.
- И не ржавее?
- Нет.
- Сколька?
- Тысенция.
- Пеньтсот.
- Не, тысенция. Дешевле не отдам.
Поляк достает из кармана "тысенцию", отдает мужику, бросает нож в сумку.
Мужик наклоняется, шепчет мне в ухо:
- Нож сразу заржавеет. Эти, дешевые - самые хуевые, из говняной стали. Я их трохи
шлифанул, чтоб вид имели...
Невысокий армянин - их человек десять сидят на перекупке - рассматривает мой товар,
ничего не говорит, переходит к мужику с ножами.
Армянин садится на корточки, берет тесак, вертит в руках, поднимается и спрашивает:
- Сколько?
- Двести.
- Ты мне его даешь.
- Что значит - "даешь"?
- Даешь - и все. А то я сейчас полицию.
- Полицию? Пошли. Давай, пошли. - Он поворачивается ко мне. - Посторожи мой
товар, пока я с ним схожу. - Ну что, идем или сосцал?
- Ничего я не сосцал.
- Быстро положил на место нож. Кому сказал?
- Мы еще с тобой поговорим.
- Хорошо, поговорим.
Армянин бросает нож, отходит.
Мужик говорит:
- Хотел на пушку взять, пидарас. Полицию, бля. Их самих здесь полиция ебет в жопу,
черных этих. Пусть только заебнутся.
Последний день торговли. Люди из нашей группы собирают непроданный товар в баулы,
волокут к автобусу. Мужик с ножами жует большой хот-дог, с него капает майонез.
Я спрашиваю:
- Много осталось товара?
- Не-а. Ты ж видишь - пять штук ножей. У тебя тоже почти все ушло?
- Ну да... Так, мелочь осталась.
- Если не хочешь волочь назад, отдай перекупщикам по дешевке.
- А они возьмут?
- Возьмут. Только не иди к армянам, иди к русским.
Выкладываю остатки товара перед дядькой в белом спортивном костюме. Полтора
десятка отверток, сверла, набор вилок и ножей, штук пять сбивалок.
- За сколько возьмете все?
- За сто тысяч.
- Может, хоть сто пятьдесят?
- Нет, сто. У тебя ничего такого нет, это все привозят. А сейчас, знаешь, как товар плохо
идет?
Другие перекупщики складывают товар в старый "фиат" с польскими номерами. На
асфальте валяются газеты, куски картона, клеенки. Солнце садится за двухэтажные дома.
Автобус тормозит у стадиона в Варшаве. Рядом - еще десятка три автобусов, почти все с
белорусскими, российскими и украинскими номерами. Старшая группы берет микрофон.
- На закупку - три часа. Ровно в тринадцать ноль-ноль все должны быть здесь, ждать
никого не будем. Кто не успел - тот опоздал, будет сам добираться. И для тех, кто здесь
первый раз, говорю: не ходите наверх, на сам стадион. Все то же самое есть внизу. А наверху -
наши перекупщики, они хуже, чем рэкетиры. Заберут деньги и дадут пизды. Короче, я вас
предупредила.
Иду по рядам с кожей. Жарища. Толстый черноволосый мужик пьет лимонад из желтого
пластикового стакана. Среди его курток есть "косуха". Все, как у настоящей: косая железная
молния, заклепки, ремень с пряжкой внизу, три кармана на молниях и один на кнопке. Только
кожа слишком тонкая - обычная, как на всех других куртках. Внутри - бирка "Italy Style".
Я спрашиваю:
- Иле то каштуе?
- Осемдэсьте доларов.
Я мну руками воротник куртки.
- А дешевле?
Поляк мотает головой, я поворачиваюсь уходить.
- Седэмдэсьте пенть.
- Хорошо. В злотых это сколько?
Поляк вытаскивает калькулятор, считает.
- Мильон пентьсот пеньдесёнт.
- Померить можно?
Продавец снимает "косуху" с вешалки. Я сбрасываю свою куртку, кладу на баулы,
надеваю "косуху". Поляк подносит зеркало. Куртка мне - самый раз. Даже добитые левые
"ливайсы" смотрятся с ней хорошо.
Отсчитываю деньги, сую поляку, "косуху" не снимаю. Он дает мне черный пакет, я
всовываю в него старую куртку.
До отъезда - больше двух часов. Я выхожу из ворот стадиона, иду по улице. На газоне у
тротуара - свежая трава, бычки, смятые пачки от сигарет. Я сажусь на лавку, бросаю рядом
пакет с курткой, задираю голову. По небу летит маленький белый самолет.
Стою в фойе журфака, жду звонка. Если Оля пошла на последнюю пару, то скоро должна
спуститься. Недалеко от меня топчется чувак в грязных джинсах и черных высоких ботинках, с
панковским гребнем.
Он замечает, что я смотрю на него, спрашивает:
- Сигареты есть?
- Нету.
Панк отворачивается.
Резко звенит звонок, я вздрагиваю. В фойе спускается народ. Много девушек в коротких
юбках и платьях. Среди толпы - Оля, в черных джинсах и синей кофте. Она замечает меня,
подходит.
- Привет. Ты меня ждешь?
- Да. Привет.
Она улыбается.
- Рада тебя видеть.
- Точно?
- Точно. Как твои дела?
- Нормально.
- Пойдем?
Она выходит первая, придерживает мне дверь.
Идем по проспекту.
Оля говорит:
- Такой приятный вечер. Свежая зелень, запах сирени... И скоро лето...
Я киваю.
Она спрашивает:
- Что у тебя происходит, чем занимаешься?
- В Польшу ездил - торговать.
- Да?
- Уже два раза. Две недели как приехал последний раз.
- Странно так... В Польшу, торговать...
- Почему "странно"? Что, из твоих знакомых никто не ездит?
- Не-а. Это, наверно, страшно? Рэкетиры, мафия... Ты не боялся?
- Так, а что бояться? Я не один был, с группой.
- А сама Польша? Понравилась?
- Так себе. Варшава - да, там небоскребы, здания красивые, а в других городах - все
как у нас, только рекламы больше.
Впереди идут парень с девушкой. Она держит в руке розу. Парень что-то шепчет ей в ухо.
- А я скоро тоже поеду - в Германию. Учиться, на год. У нас такая программа обмена.
- Скоро - это когда?
- В июне. Сессию - досрочно. А там нас сначала будут два месяца учить языку,
готовить...
- А в какой город?
- В Берлин.
- Ты рада?
- Еще бы. А ты что, не хотел бы поехать поучиться за границей? Все бесплатно...
- Хотел бы, но у нас почти никого не посылают с факультета. С немецкого - посылают,
там еще с ГДР какие-то связи были.
У кафе "Свитан
...Закладка в соц.сетях
