Жанр: Драма
Варшава
Владимир Козлов
Варшава
http://www.lib.babr.ru
"Варшава": Ad Marginem; 2004
ISBN 5-93321-040-4, 5-93321-094-3
Аннотация
"Варшава" - роман о ранних годах дикого (бело)русского капитализма, о первых
"сникерсах" и поддельных, но таких дорогих сердцу джинсах Levi's, о близкой и заманчивой
Европе и о тяжелой, но честной жизни последнего поколения родившихся в СССР.
С другой стороны, это роман о светлой студенческой молодости и о первой любви,
которая прячется, но светит, о неплохих, в общем-то, людях, которые живут рядом с нами. И
о том, что надежда всегда остается, и даже в самом банальном и привычном может
мелькнуть настоящее.
Козлов Владимир
Варшава
Ах, боже мой! Мне захотелось пива!
"Дон Жуан". Байрон
Открываю глаза, рассматриваю трещины на высоком потолке. На улице гремит трамвай,
останавливается, открываются двери. Звучит искаженный динамиком голос: "Следующая
остановка - площадь Бядули".
Спрыгиваю с дивана, подхожу к окну. Старый красно-желтый трамвай трогается, дрожат
провода. Из кафе "Глинтвейн" в сером сталинском доме выходит дядька в белой рубашке,
поворачивает к военному кладбищу.
В квартире тихо. Иван Петрович и Вера Сергеевна - на даче. Мама - их двоюродная
племянница, она попросила, чтоб я пожил у них на вступительных экзаменах.
Натягиваю синие вареные джинсы - поддельный "Levis" из Китая - и иду на кухню
мимо запертых дверей в спальню и кабинет.
Большая кухня вся захламлена. Ведра с огурцами, пустые банки, пластмассовые крышки.
На столе - кучка топинамбуров, земляных груш. Их выращивает на даче Вера Сергеевна. На
вкус - как сырая картошка.
Включаю электроплиту с кривыми конфорками, ставлю чайник. За окном в зелени
деревьев чирикают птицы.
Отрезаю кусок батона, намазываю вареньем. Капля стекает на стол, я вытираю ее
пальцем.
На стене - календари на этот год, на девяносто первый и на девяностый. На девяностом
улыбается стюардесса в пилотке. "Летайте самолетами Аэрофлота!"
Сыплю в чашку грузинский чай из квадратной пачки, наливаю кипяток. Несколько чаинок
плавают на поверхности.
Захлопываю дверь, спускаюсь по широкой лестнице. По вечерам на площадке между
вторым и третьим тусуется компания подростков, они поют под гитару Цоя и "Чайф". Мне
слышно их, когда я зубрю устные темы по английскому.
У входа в иняз толпятся родители, громко разговаривают, машут руками. Внутрь их не
пускают. На газоне лежат три чувака в костюмах. Рядом валяются их рюкзаки.
Показываю паспорт и экзаменационный лист дядьке с красной повязкой, прохожу в фойе.
К доске объявлений - не пробиться. Из толпы выбирается Аня из моей группы. Она
пахнет духами и потом, губы накрашены ярко-красной помадой. Я говорю:
- Привет. Тебе что по диктанту?
- "Четыре". А тебе?
- Еще не смотрел.
- Ну ладно, пока. Удачи.
- Спасибо.
Проталкиваюсь к отпечатанным на машинке листам, нахожу свою группу, "А-15". Мне -
"пять". Рядом разговаривают две девушки.
- Нет, я третий раз поступать не буду.
- И я тоже. Пошло оно все на фиг - только мозги сушить... Посмотри на эту козу -
оделась, как будто в ресторан.
Они смотрят на загорелую девушку в кружевной блузке. Под блузкой - черный лифчик.
Спускаюсь в переход, захожу в "Энергию". В магазине - чужой, импортный запах.
Пацаны лет по десять разглядывают видики: тридцать тысяч и дороже. Из аудиокассет самые
дешевые - "Fuji" по двести.
В метро душно, воняет. Рядом со мной - два мужика. Один - лысый, с бородой, у
другого - длинные седые волосы и закрученные кверху усы.
Седой говорит:
- Незалежнасть - гэта як божы дар для усих беларусау.
- Да, при всех минусах, это уникальный шанс. Хватит, пожили уже под поляками, потом
под москалями. Надо становиться полноценной европейской страной.
- Няма нияких праблемау, Сяржук, нияких праблемау.
В переходе на "Октябрьской" захожу в новый "комок", говорю продавщице:
- Можно посмотреть вон те солнечные очки - за двести пятьдесят?
Она кивает, вытаскивает очки с круглыми стеклами из прозрачного пакета, подносит
зеркало. Очки смотрятся классно. Я плачу и сдираю со стекла наклейку "ultraviolet protection".
В ГУМе - новый отдел: товары за СКВ. Джинсы, куртки, кроссовки. Над кассой висит
"косуха" с красной подкладкой, на ценнике - "100$/15000руб.".
На улице, у палаток с канцтоварами, усатый мужик продает на разлив лимонад. Я даю ему
три десятки, он льет напиток из полуторалитровой бутылки в пластиковый стакан. Я поднимаю
глаза, смотрю через очки на небо. Облака кажутся серыми тучами.
Стою у окна. Дождь. По стеклу размазались капли. Дядька с портфелем открывает дверь
"москвича-412". В комнате холодно, отопление включат только пятнадцатого октября.
Тети Нины, хозяйки, нет дома: с утра поехала в ларек к хлебозаводу за свежим батоном.
На кухне болбочет радио, в туалете шумит вода.
Я не спеша сую тетради в рюкзак - первой пары сегодня нет. Ручка падает на пол, я
наклоняюсь. Под столом - три пустых молочных бутылки и хлопья пыли.
На остановке - пацаны с ранцами и дед с мешком. Над пятиэтажками дымят трубы. Из-за
магазина "Хозтовары" выезжает трамвай.
Я сажусь на продавленное сиденье, складываю зонтик, достаю из рюкзака тетрадь.
Открываю устную тему "My Day Off" - "Мой выходной".
В переходе у таксофонов курит чувак в грязных джинсах.
- Слушай, можно тебя на минутку?
Я подхожу.
- Братан, ты здесь учишься, да?
- Ага.
- Понимаешь, такое дело... Пацаны вчера освободились, надо помочь. Рублей пятьдесят,
а?
- У меня столько нету.
- А сколько есть?
- Пятьдесят, может, и есть, но мне на обед надо...
- Ладно, не жмись ты. Пацаны только вышли, а тебе - пожрать. Дай хоть десятку...
Я достаю кошелек, вынимаю бумажку со скачущим зайцем, отдаю ему.
- Ну, спасибо. Ладно, давай.
Он сует мне руку, я жму ее, поднимаюсь по ступенькам.
К институту движется народ. На пятачке у входа - толпа курящих.
Английский - в четыреста первой. Я - за последним столом. На стене накарябано
ручкой: "Хочу устроиться на работу, телефон 71-91-03". Рядом надпись другим почерком:
"Соси банан".
Впереди Карпенко говорит Рублевой:
- В воскресенье ходили на "Динамо", малому за курткой. Двадцать пять баксов,
представляешь? В пятом классе пацан. А я заикнулась, что хочу дубленку, так они заныли -
денег нет, денег нет...
- А мне мои железно пообещали новые джинсы. В эти выходные идем на "Динамо", но я
сначала похожу по "комкам" - вдруг там что нормальное будет. Я летом купила в "комке"
светлые джинсы, "ливайс". Почти как настоящие. Здесь, недалеко от института...
- За сколько?
- Не помню, это летом еще было. Тысячи полторы - максимум.
- А в каком магазине? В том, что прямо на проспекте?
- Нет, за "Тортами", знаешь? Пройти "Торты", кинотеатр "Мир", и в следующем доме...
Карпенко - симпатичная брюнетка с короткой стрижкой, а Рублева - уродка. Правда,
фигура - ничего, особенно грудь.
Звенит звонок. Я поворачиваюсь к окну. На пятом этаже дома, где аптека, у окна стоит
тетка. Я вижу ее каждый раз, когда у нас пара в этом корпусе.
Заходит Кузнецов. Ему лет двадцать восемь, в черном свитере и светло-синих джинсах.
Мы привстаем, садимся. Кузнецов подходит к окну.
- Все стоит тетя. Мы учились - стояла, теперь вот вы...
- Учиться хочет, - говорит Липатов. - Спик инглиш. Наверно, поступала в иняз раз
десять и не поступила. Теперь вот смотрит и давится слюной.
Я открываю последнюю страницу полуобщей тетради, начинаю закрашивать клетки через
одну.
Кузнецов садится за стол, смотрит на нас.
- Знаете, я утром делал два часа синхронного перевода... В общем, чувствую себя, как
выжатый... апельсин. Так что, давайте поработаем в щадящем режиме. Мы же с вами на одной
стороне, хотя формально и по разные стороны кафедры...
Некоторые улыбаются, отличница Трофименкова морщится.
- А вообще, сейчас для переводчиков лафа, можно сказать, - говорит Кузнецов. -
Особенно с английским. Можно зарабатывать очень неплохо, в энное количество раз больше,
чем, скажем, те, кто находится по эту сторону кафедры.
Он встает из-за стола, идет по проходу. У Голубовича вместо закладки - календарик с
фотографией "мицубиси".
- Что, голубая мечта? - спрашивает Кузнецов. Голубович надувает губы, дергает
плечами. - Тысяч десять зеленых стоит, не меньше.
Конкина спрашивает:
- Юрий Николаевич, а это правда, что со следующего года обучение будет на
белорусском?
- Вообще, слухи такие ходят. От наших правителей можно ожидать чего угодно. То они,
извиняюсь, Москве жопу лизали, то вдруг все стали ярыми националистами. Сейчас даже
мультфильмы на белорусский переводят. Видели? Я вчера включил телевизор - там
"Калыханка", и в ней мультфильм - на белорусском.
Конкина говорит:
- И как мы тогда будем учиться, если белорусский введут?
- Ну, как будем, как будем... Выучим. В школе все учили, вспомним, освежим... Будете
знать еще один европейский язык, - Кузнецов хмыкает.
Мою руки холодной водой в туалете на втором этаже. Рядом курит препод с нашего
факультета - он ведет у сто восемнадцатой группы. В костюме, белой рубашке, волосы
стянуты в хвост. Он кладет сигарету на край раковины, вынимает из кармана калькулятор,
начинает считать.
В буфете корпуса "А" беру две вареные сосиски с остывшим пюре и стакан томатного
сока. Плачу восемьдесят три рубля, сажусь за стол. На нем - три пустых стакана и тарелка с
целлофаном от сосисок.
В углу какая-то группа празднует день рожденья. На столе - торты и бутылки лимонада.
- Позвольте мне поднять этот бокал за нашу Марину, - говорит волосатый чувак. -
Умницу, красавицу, спортсменку. Вот разве что уже не комсомолку. Зато, в прошлом, само
собой, пионерку...
Все хохочут, чокаются лимонадом.
Я разламываю вилкой сосиску.
Захожу в ЖЭУ рядом с домом. В коридоре горит тусклая лампочка. Мужик курит
сигарету без фильтра, у ног - деревянный ящик с инструментами. В углу свалены лопаты и
метлы.
Иду по коридору, упираюсь в дверь, открываю. Еще коридор. Несколько дверей. На одной
- табличка "Начальник ЖЭУ". Я стучусь, заглядываю.
- Здрасьте.
За столом - тетка в черной телогрейке, читает "СПИД-Инфо". На полу - обогреватель с
раскаленной докрасна спиралью. Я захожу, закрываю дверь.
- Ты по какому делу?
- Насчет работы. Я - студент, хотел бы устроиться дворником.
- А где учишься?
- В инязе.
- Иногородний?
- Ага.
- А откуда?
- Из Могилева.
- Стипендию что, не платят?
- Платят, но мало...
- Да, это раньше можно было жить на стипендию... Что, и родители не помогают?
- У них самих не особо... Да я и не хочу, я лучше сам заработаю.
- Сам, говоришь, заработаешь?
Я киваю. Тетка кладет газету на стол. В центре страницы - фотография голой девушки.
- Это ты, конечно, молодец, что хочешь сам заработать. Не то что некоторые - только
им пить да гулять.
Она достает из пачки "ВТ" сигарету, наклоняется, прикуривает от спирали, пододвигает
пачку ко мне.
- Нет, я не курю.
- Тоже молодец. Хороший парень - сразу видно. Но помочь я тебе не могу. У нас все
места забиты, никто не уходит - у некоторых жилье наше, нельзя уходить. А у кого свое, все
равно не уходят - сейчас с работой тяжело, никуда не устроишься. Так что...
- Ладно, спасибо.
- Не за что.
Пьем пиво в кафетерии булочной - я, Липатов и Голубович. Липатов в "косухе", черных
джинсах и грубых ботинках. Он слушает только "Депеш мод". Голубович - в простой серой
куртке.
- Хорошо вчера погудели, - говорит Липатов. - Пошли с моей герлфренд в кабак,
посидели. Тысяча двести. Вся стипендия, короче. Проводил ее, потом пипла знакомого
встретил, раздавили ботл рашен водка. Утром еле встал...
Липатов морщится, отпивает пива. На стойке - серые бумажки от пирожных,
обсыпанные крошками.
Голубович отставляет бутылку, кусает заусенец на пальце и говорит:
- Ну, я вообще тоже с пацаном вчера, корешем своим... Зарулили в кафе, по сто водки...
- Ты ж говорил - дома сидел, футбол смотрел, "Барселона" - ЦСКА?
Я спрашиваю:
- А кто выиграл?
Голубович краснеет.
- Так это после футбола уже...
Голубович смотрит на свои пальцы, они вымазаны шариковой ручкой. Он поворачивается
ко мне.
- Ну что, нашел работу?
- Не-а. А ты?
- Тоже пока голяк. Дал объявление в "Экспресс-газету": "Студент ищет работу в
свободное от учебы время". Звонит какой-то хрен, говорит: есть работа - продажа курток
"аляска". Он их шьет, а я должен выкупать за свои бабки и продавать на базаре. Я его послал,
конечно, - Голубович отхлебывает пива. - Вот устроиться б на валюту на Комаровке. Это,
блин, работа, я понимаю... Липа, ты кого-нибудь знаешь, кто там работает?
- Одного знаю - он в сорок шестой учился. Вместе на УПК были, а летом "косухи"
брали в ГУМе. Коммерческий отдел тогда только открыли, и в нем - "косухи" по пятнадцать
штук. По сто баксов, короче. Потом, в августе, бакс скакнул, а они цены поднять не успели,
лоханулись. И "косухи" стали уже не по сто, а по семьдесят - если рублями. Он мне позвонил,
мы поехали, взяли.
Я спрашиваю:
- А он что, тоже от "Депеша" тащится?
Голубович говорит:
- А ты с ним можешь побазарить - ну, насчет того, чтобы устроиться на валюту?
- Побазарить, конечно, можно, только сам понимаешь: все туда хотят. Знаешь, сколько
кэша приходит? Платишь в день двадцать баксов за место, а остальное, что заработал, твое.
Лицо Голубовича напрягается, он прищуривает правый глаз, трогает подбородок.
- Двадцать баксов в день? Ни фига себе... А сколько он тогда зарабатывает?
- Это тебе никто не скажет. Знаю, что до хера. Музыкальный центр себе взял за четыре
сотни, на автоматах играет, в кабаке сидит почти каждый вечер.
- Блин, везет же людям... Ты с ним поговори, ладно?
- Сказал, поговорю - значит, поговорю.
Комитет по делам молодежи - в бывшем райкоме комсомола. Вахтер не отрывает глаз от
книги "Подозрение. Современный зарубежный детектив".
Я стучу в дверь с табличкой "Приемная", заглядываю. Секретарша печатает на машинке.
- Извините, а куда насчет работы? Я студент...
- В триста двадцатую комнату.
На дверях - таблички. ООО "Импэксторг". МП "Унимакс". ООО "Валерия". На триста
двадцатой таблички нет, только номер.
Стучу, открываю дверь, захожу.
Темно, занавески задернуты. Толстый чувак играет на компьютере в футбол.
Не глядя на меня, он говорит:
- Подожди, я сейчас.
По зеленому экрану бегают синие и белые фигурки игроков.
Больше в комнате никого нет. У стены - еще два стола с компьютерами, в углу - пустой
застекленный шкаф.
- Есть! Сделал немцев! - орет чувак.
- Я насчет работы. Студент, хотел бы в свободное время...
Чувак машет рукой.
- Бесполезно. Таких, как ты, знаешь, сколько? Некоторые сами ходят по фирмам,
просятся на работу. И все бесполезно.
- А что тогда делать?
Чувак хохочет.
- Снять штаны и бегать. Ладно, это так - шутка. Ты взрослый человек, должен
понимать - все хотят зарабатывать. Кстати, где ты учишься?
- В инязе.
- Ну, тебе и карты в руки. Какой язык, английский?
- Да.
- Так чего ты тогда это самое? Дай объявление в газету - уроки там, переводы... Это
сейчас всем надо...
- Я еще на первом курсе...
- Ну, тогда да... - Чувак пожимает плечами. - Придется посидеть пока на бобах.
Ничего не могу предложить.
- Понимаю.
- Ты не психуй. Заходи еще или звони - тридцать пять ноль пять пятнадцать. Вдруг
что-нибудь появится. Мы, это, стараемся держать руку на пульсе.
- Ладно. Спасибо. До свидания.
- Пока.
Сижу в читалке иняза, в углу, за последним столом. Пишу упражнения из грамматики
Аракина. За столом передо мной - девушка и волосатый чувак.
Она спрашивает:
- Поедешь на эти выходные домой?
- Не-а. Что там делать? Лучше здесь в общаге потусоваться, бухнуть.
- Я тоже буду в эти выходные пить. Надоела учеба, все вообще надоело.
- И с кем это ты будешь пить?
- Не скажу, - девушка улыбается. - Ты все равно не знаешь - они из моей гимназии.
В упражнении надо вставить артикли, кто-то уже вписал их шариковой ручкой. Я
механически, не думая, переписываю предложения в тетрадь.
Волосатый встает из-за стола, отодвигает стул. Сиденье дребезжит. Он наклонятся к
девушке, она целует его в щеку. Волосатый идет к выходу.
Я смотрю в учебник. Писать второе упражнение лень. Девушка что-то тихонько напевает.
На столе шариковой ручкой переписан текст песни "Наутилуса" "Я хочу быть с тобой",
все куплеты и припев.
Я отдаю учебник библиотекарше, забираю студенческий, выхожу из читалки, хлопнув
стеклянной дверью.
На улице дождь. Я раскрываю зонтик. В одном месте ткань оторвалась от спицы, в дырку
затекает вода. На серой стене дома написано баллончиком: "2-12-85-06. Это мой номер".
Сижу под компостером, держу наготове талон. Толкнув меня коленом, подсаживается
мужик. Я поворачиваюсь, смотрю на него.
Он говорит:
- Я сам - с Киева. Работаю на автобазе. Приехал сюда взять "газон" - договорился в
военной части, около моста. Знаешь?
- Не-а.
- Ну и нечего тебе там знать.
- Может, и нечего.
- Отдал триста тысяч. Слышал? Триста тысяч. Это тебе не хуй собачий! Ни расписки, ни
говниски. Отдал - и все, под честное слово.
- А если кинут?
- Как "кинут"?
- Ну, не дадут машину. Скажут - мы тебя не знаем.
- Как это - "не знаем"? Это что б такое было? Вообще хер знает что.
- А разве сейчас не хер знает что?
- Не, пацан, это еще жить можно. Вот после войны было - вообще пиздец. Люди падаль
жрали...
Мужик смотрит на меня. У него загорелое лицо, шрам на губе и красная сетка сосудов на
щеках.
Он наклоняется к моему уху и шепчет:
- А вообще, скажу тебе по секрету, - у меня в номере еще пятьсот. Во как!
Трамвай останавливается. Мужик выходит, заходит чувак в кепке, достает "корочку"
контролера.
- Готовим талоны на контроль.
Пассажиры кидаются пробивать талоны. Я сую свой в щель компостера. Контролер
подскакивает ко мне, я успеваю нажать на рычаг.
- Что, самый умный?
Я протягиваю ему талон.
- Не пойман - не вор.
- Я тебе сейчас покажу "не пойман - не вор". Сидит под компостером, думает - я не
вижу.
- Но вот же талон, пробитый.
- А мне все равно, пробитый или нет. Ты когда его пробил? Безбилетным считается
пассажир, который до следующей остановки не пробил талон - так в правилах сказано. - Он
кивает на табличку под стеклом, на кабине водителя. - Так что плати штраф - двести рублей.
- У меня нет, я студент.
- А мне какое дело, кто ты? Сейчас отвезу на конечную и сдам в милицию.
- Сдавайте. Вот у меня талон.
- Смотри, где твой талон. - Он рвет талон и кидает на пол. - Ну-ка на выход.
Трамвай отъезжает. Контролер прячет "корочку" в карман. Он старше меня года на два.
Над верхней губой - редкие черные волоски.
- Ну что, поговорим?
- О чем?
- Сейчас увидишь.
Удар кулаком в живот. Я приседаю. В лицо летит ботинок. Я уклоняюсь, падаю,
вскакиваю. Он хватает меня за куртку. Я вырываюсь, бегу. Оглядываюсь.
Контролер спотыкается, падает, орет:
- Еще раз поймаю - готовься!
Тетя Нина сидит на кухне, читает книгу "Анжелика и король". Я ставлю чайник на плиту.
- Ну, што там, у институте?
- Ничего, все как всегда. А что у вас нового?
- Ай, малако апять падаражала. И масла, и смятана. Как жыть, Володя, ты мне скажы, а?
Я пожимаю плечами.
- Мая пенсия - тысяча. Ну, ты даеш васемьсот за квартиру. А што щас на гэтыя грошы
купиш, а? Да, я уборщицай усю жизнь рабила, зарплата малая - сначала на камвольнам
камбинате, патом у гастраноме. А муж мой, Саня, памёр у том гаду - трынадцатага наябра
буде гадаушчна. У яго и пенсия добрая была, и рабиу ящо - у ахране. А тяпер мне што? Усё
гэтые паляки паганые зрабили - Шушкевич и Кебич. Ня любять яны беларусау...
- А детей у вас нет?
Она машет рукой.
- Дочка адна, тры гады, як завербовалась на север, жыве там у этай мерзлате, мне и не
пиша дажа. Што яна есть, што няма...
Чайник закипает, я сыплю в кружку заварку, наливаю кипяток, открываю старый
холодильник "ЗИЛ". Внутри воняет прогорклым маслом. Я достаю кусок вареной колбасы.
- Вот вывучышся, станет рабить, многа зарабатывать... - говорит тетя Нина. - А я
скора падохну. Забяры меня к себе, Саня, а? Как я тут без тябе адна? - Она плачет.
По стеклу молотит дождь. Светятся окна домов. Уличные фонари не горят: экономия.
Кузнецов заходит в аудиторию, садится на стул, закинув ногу на ногу.
- Вам повезло, можно сказать. Или наоборот - не повезло. Фор хум - хау, как говорят
студенты, не знающие английского. Короче, из-за того, что в институте нет отопления, занятия
отменяют до конца недели. То есть, вас ждут пятидневные каникулы. Радуйтесь. Иногородние
могут навестить своих родных и близких, остальные - весело провести время в столице нашей
независимой республики.
До электрички - полчаса. Я беру в вокзальном буфете чай. Стакан помечен белой
краской, залог - десять рублей. Следующий в очереди - лысый мужик в кожаной куртке. Он
достает кошелек, полный долларов и белорусских, вытаскивает "медведя", сует буфетчице.
- Бутерброд с колбасой и чай.
Подают электричку. Плохо одетые люди со скучными лицами кидаются занимать места,
отталкивая друг друга. В дверях образуется давка.
Я захожу одним из последних. Все сиденья заняты.
По вагону, расталкивая стоящих, идет бухой солдат в расстегнутой шинели. Он
наклоняется мне к уху, от него пахнет водкой.
- Выпить ни хуя нет?
Я мотаю головой.
- Ты не сцы, я заплачу. У меня бабки есть.
Он показывает комок смятых "зайцев". Я опять мотаю головой. Солдат идет дальше.
За окнами темно. Мужик в дождевике встает, снимает с полки рюкзак, идет к тамбуру. Я
сажусь на его место.
Свет тусклый. В окнах ничего не видно, кроме нерезких искаженных отражений. В углу
вагона сидит на полу бомж. Рядом - его хозяйство в пластиковых пакетах и коробке от
бананов.
С лязгом открывается дверь, заходит мужик в светло-синей форме.
- Приготовили билеты для проверки.
Я вскакиваю, хватаю сумку, бегу к другому выходу.
В тамбуре курит дед в зимней шапке. Электричка тормозит, двери открываются. Я
выпрыгиваю.
Темнота. В будке станции светится окошко кассы. Я бегу вдоль электрички в ту сторону,
откуда пришел контролер, вскакиваю в следующий вагон. Двери закрываются, электричка
трогается. На стекле в двери набита через трафарет надпись: "Не прислоняться".
На сиденье напротив меня - мужик. Лет сорок пять - пятьдесят, морщинистое лицо,
лысина прикрыта клоком волос, из ушей торчат седые волоски. На полу - пустая бутылка от
водки.
Мужик говорит:
- Вот ты, наверна, студент?
- Ну, студент.
- Значит, умный, должен ва усём разбираться. Ня то, што мы - старые...
- Ни в чем я не разбираюсь.
- Ладно, ты не эта самае. Ты знаешь, пра што я гавару. Вот ты мне абъясни, што эта
робится? Я ни хера не магу нанять. А ты?
- Что вы имеете в виду?
- Ты мне мозги не еби... Што эта за блядство, а? Адни спекулянты, и больше ни хера.
Купиу за капейку - прадау за рубль. Как эта, ты мне абъясни. Адин, блядь, усю жызнь работае,
как Карла, и ни хуя денег нет, а эти, бля - купиу за капейку, прадау за рубль...
- А что тут такого? Каждый может этим заняться. Даже вы, например.
- Ты што, дурной?
- А что такое?
- Не, ты, эта самае, извини... Ну, выпили, ты панимаеш. И не панятна ни хуя. Раньше
жыли... Усе было панятна, палучыу двести рублей у месяц - и харашо, а сейчас не знаеш,
сколька этих бумажек нада... Ерунду зрабили - белки на деньгах, зайцы... Ленин там, Крэмль
- эта ладна, а то зайцы... А чего сейчас па радио гаварят "паважаныя спадары"? Вот ты мне
объясни, чего эта я - и "спадар"? Был усю жызнь таварищ, а сейчас, на хуй, спадар. Раньше
Масква была сталица, и усе знали, а тяпер? Тяпер што, Минск - столица? Гауно этат Минск,
гауно. Ну што, ты мне абъясниш?
- А что я могу объяснить?
- Не можаш - тагда сиди и не пизди.
Родители кормят меня картошкой с сардельками. Я жую и рассказываю:
- Ну, учеба как учеба. Фонетика, грамматика, практика языка. Потом всякие другие
предметы - логика, история, психология...
Мама спрашивает:
- Тебе хоть интересно?
- Ну так...
Папа говорит:
- Да, не повезло тебе - в такое время учиться в другом городе. Надо было поступать
здесь, у нас - все бы намного проще было...
Мама недовольно смотрит на него.
- А что ты как отец сделал, чтобы ему там легче было, а?
- А что я мог сделать? Захотел - поехал учиться. А мы - чем сможем...
- И чем ты сможешь, хотела бы я знать? Слава богу, что поступил на бесплатное, а если
б не прошел... Где взять сорок тысяч в год? И так всю сберкнижку на репетитора отдали.
Поступить - поступил, а как он там жить будет, не представляю себе.
- Все живут, не один я приезжий. Найду работу...
- Много ты нашел? Сейчас кругом сокращения, да и студентов брать не хотят. Лучше
думай про учебу, на жизнь мы тебе будем давать.
- Не надо мне денег. Сам заработаю.
Отец поддакивает:
- Правильно говоришь. Надо быть оптимистом. А ты, Лариса, так не настраивай его, что
все плохо...
- Вот я вижу, какой ты всю жизнь оптимист. Живем в этом дурном районе, где одни
уголовники и ворье. Сто раз говорила - давай поменяемся с доплатой на центр или, хотя бы,
на "Мир-два" какой-нибудь. Еще года три назад, до всех этих повышений, можно было за
тысячу доплаты поменяться на нормальную квартиру. Надо было сэкономить на чем-нибудь,
телевизор новый не брать... А теперь уже точно до конца жизни здесь будем...
- Ничего, сын будет хорошо зарабатывать - купит нам новую квартиру. Да, Володя?
Я молчу.
- Купит, жди - не грусти. Хоть бы сам без работы не сидел после института. Такое все
нестабильное... Не знаю, куда мы катимся...
- Ладно, ты парня не пугай. Пусть учится. А мы поможем - хрусталь вон продадим.
- Не дам я тебе его продавать - еще, может, на хлеб придется менять. Раз завертелось
- не остановится. Хоть бы гражданской войны не было...
Утро. Встаю с дивана, подхожу к окну, смотрю на желтые деревья с остатками листьев.
По улице Куйбышева ползет забрызганный грязью троллейбус. У подъезда Генка со второго
этажа, бывший футболист "Днепра", базарит с приятелями-алкашами.
Иду на кухню, набираю из крана воды в стакан, пью. На столе - записка: "Сходи за
...Закладка в соц.сетях
