Жанр: Драма
Школа
...триста рублей все-таки - со
всеми доплатами: за классное руководство, за тетради... А работа сама по себе не
пыльная... - Математица лыбится. - Были бы только ученики поприлежнее,
постарательнее...
- А правда, что это вы Екатерину Трофимовну вычислили, что она деньги у учителей
из сумок крала? - опять спрашивает Коноплева. Математица лыбится:
- Ну, я вам не Шерлок Холмс, конечно, но вора найти помогла. А то что это за
дела: в своей школе - и пять случаев воровства за три месяца? Я всегда знала,
что это кто-то свой. Ну, вы мне скажите, откуда посторонний человек мог знать,
когда у нас премия? Значит, кто-то из учителей. Хотя и самим не надо рохлями
быть. Вот и вам говорю: не будьте рохлями, деньги где попало не кидайте. Значит,
я поняла, что кто-то из своих, - раз, другой, третий. А у Екатерины Трофимовны
была проблема. Вы уже ребята взрослые, могу вам откровенно сказать: любила она
закладывать за воротник. А я давно знала - водка до добра не доведет, где она,
там и преступление. На водку-то деньги нужны, вот и ищет человек, где что плохо
лежит. Ну, всего я вам не расскажу, конечно. Секрет фирмы. - Она лыбится. -
Скажу только, что последила за ней после получки и, как говорится, поймала на
месте преступления. В милицию мы не подавали, она во всем призналась, все деньги
вернула, адиректор ее - "по собственному желанию", не по статье. Короче, все почеловечески,
без скандала. Хотя, может быть, и слишком мягко обошлись. Но она ж
не преступница какая закоренелая, двадцать лет в школе отработала, на хорошем
счету была...
- А где она теперь? - спрашивает Коноплева.
- Откуда мне знать, ребята? С глаз долой - и все. А где она, что она, - это нас
уже не касается.
Первое мая. Сижу на остановке. На демонстрацию, само собой, не ходил. Спал до
одиннадцати, пожрал вчерашних котлет из холодильника-и гулять.
Подходит Йоган. Здороваемся.
- Что-то в лесу сдохло - Йоган погулять вышел. Светка не отпускает никуда, да?
- Не надо ля-ля. Куда хочу, туда и хожу. Что ты думаешь, - я перед Светкой
отчитываюсь? А что на Рабочем не гуляю, так хули тут щас делать? Крюк сидит,
Батон бухает - с ним один разговор: одолжи рубль. Он мне уже чирик должен - вот
так, по рублю. А с него стрясай, не стрясай - бесполезно, он всегда бухой. Ты
вот в институт готовишься, на районе тебя никогда нет. Что мне, с малолетками
здесь сидеть на остановке?
- Ну, не знаю.
- Сигареты есть?
- Есть.
Вытаскиваю пачку "Астры", даю Йогану и закуриваю сам.
- Йоган, а правда, что Зеня с Кулей на базаре турецкими половиками фарцуют?
- Ага.
- А где они их берут?
- Это не они берут, они только продают, а им дают пацаны с центра.
- А те пацаны где берут?
- У поляков, когда они сюда приезжают, - спортсмены там или просто так. Живут в
"Туристе" или в "Могилеве", продают жвачки там, май ки, половики. Пацаны узнают,
когда они в гости нице, - приходят, торгуются с ними, чтоб цену скинули, а то
они дерут до хера.
- А нельзя сразу пойти к полякам и взять у них?
- Думаешь, - ты один такой умный? Там все уже схвачено. Это пацаны крученые, еще
те.
- А Зеня с Кулей много на базаре наваривают?
- Ну, смотря за сколько продадут. К примеру, те пацаны берут у поляков половики
по сто двадцать и дают Куле с Зеней, чтоб продали, а им отдали по сто
шестьдесят. Значит, если продадут за сто восемьдесят, - то двадцать себе, если
дешевле, то меньше.
- А если к ним пристроиться?
- Ну ты простой, как двадцать копеек. Таких, как ты, знаешь сколько? Я с Кулей
давно базарил - типа, давайте и я с вами буду на базаре продавать. Ну и что ты
думаешь? Он сразу стал отмазки лепить, типа, шмотки хуево продаются, заработка
никакого. А сами, бля, на моторе каждый день в город едут, в кабаке сидят до
закрытия, баб снимают. Короче, дело к ночи, - ловить тут нечего.
- Понятно. Ну а как ты со Светкой - женатый человек?
- Ну как со Светкой? Обыкновенно. Живем у нас, тетку назад в Печерск сдали.
Светка не работает - дома сидит на постоянке, телевизор смотрит. Я в хабзу хожу.
Приду - поставлю палку, пока матки нет, потом тоже с ней телевизор посмотрю. У
ееной бабы есть квартира на Юбилейном, и эта баба хочет в деревню ехать жить, а
мы тогда там будем.
- Что, переедешь с Рабочего?
- Ну а что? Там хоть одни будем - никто мозги не будет ебать. Ну, приезжать,
само собой, буду - типа, в гости, а так что тут делать? Ты мне скажи, когда
последний сбор за район был нормальный? В том году? Старым пацанам это все не
надо, у них сейчас один интерес - бабки. А если малолетки и получат пизды в
"тресте" - мне это до жопы.
- Что, может, бухнем сегодня?
- Да я вообще дома буду, с мамашей и Светкиными - праздник все-таки. Если
хочешь, пошли и ты к нам.
- Не, неохота.
Жду мамашу на остановке около ГУМа - договорились, что пойдем покупать мне к
выпускному костюм.
Курю, рассматриваю баб. Погода классная, и они все в летних шмотках. Некоторые -
нормальные, только сейчас ничего не будет: подойдешь, начнешь базарить - а тут
мамаша.
Вот и она - со своей пожизненной черной сумкой. Ручки уже сто раз отрывались, а
она их каждый раз пришивает, нет чтоб новую купить.
- Давно ждешь?
- Да нет, только подошел.
- Ну, пошли.
Сбоку около ГУМа очередь: что-то дают. Я спрашиваю у мамаши:
- Может, сходить посмотреть, что там?
- Аи, наверно, не надо. Все равно денег взяла только на костюм - это сейчас
основное. Костюм у тебя должен быть - не только на выпускной. Может, в институте
понадобится или еще где. А то как повысят цены на все - потом недокупишься. Вон
в газетах пишут, что все будет дорожать.
Поднимаемся на второй этаж, идем мимо фототоваров и ювелирного к мужской одежде.
Впереди два пацана с Ветров - это видно по лампасам на спортивных штанах. Ветры
носят по две белые полоски, рабочинские - по три, но у нас мало у кого есть
такие штаны, у меня тоже нет. Навстречу Ветрам - пацан с Луполова: одна широкая
полоса. Он прется прямо на них, хочет пройти между, цепляет плечами. Один бьет
ему прямого, пацан увертывается и дает второму по яйцам - он падает на прилавок,
стекло разбивается. Продавщица орет:
- Скорей зовите милицию!
Луполовец убегает, Ветры - за ним.
- Подумать только, - говорит мамаша. - В центре города, в универмаге - и
устроить драку. Со всем страх потеряли. И твои друзья такие же. Один вот уже
сидит, и остальным только туда и дорога.
- Не трогай моих друзей, ладно? Давай лучше костюм смотреть.
Мне все равно, какой костюм покупать: за десять лет в школе костюмы так надоели,
что смотреть на них не могу. С первого класса - одни и те же, только пуговицы
сейчас другие: раньше были блестящие, без дырок, а теперь - алюминиевые, с
дыркой посередине. А московского костюма - с коротким пиджаком, как джинсовка, и
нашивкой - у меня ни разу не было. Из всех пацанов такой был только у Антонова -
классе в первом или во втором.
Мамаша перебирает разные костюмы. Сначала находит ценник и смотрит, сколько
стоит, а потом уже глядит на сам костюм. Она показывает мне один - серый, с
тонкими белыми полосками. Такой материал был в моде той осенью - несколько
пацанов на УПК пошили из него штаны.
- Ну как, примеришь?
- Давай.
Идем в примерочную. Я снимаю штроксы, одеваю штаны от костюма, долго вожусь с
петлями для пуговиц - они плохо прорезаны, - потом натягиваю пиджак.
- Ну, вроде ничего, - говорит мамаша. - А как тебе самому?
- Нормально.
- Ну, давай тогда купим. Все равно, вряд ли лучше найдем. И недорогой -
восемьдесят восемь рублей всего.
- Ну, давай купим.
- Почему ты так это говоришь - без энтузиазма?
- Нормально говорю.
Мамаша несет костюм к кассе - платить. Я думаю - остаться в городе погулять или
ехать домой? С мамашей в троллейбусе несолидно, но и в городе делать особо
нечего. Идем вместе на остановку.
В троллейбусе - свободное сиденье. Мы садимся, мамаша говорит:
- Сережа, ты мне ничего про себя не рассказываешь - что тебя волнует, о чем ты
думаешь. Я даже не знаю, есть ли у тебя девушка.
- Нету.
- А была когда-нибудь?
- Можно сказать, была.
- А почему ты нам никогда про нее не рассказывал?
- Не знаю. Не рассказывал - и все...
- Ты должен быть откровеннее с нами. Мы все-таки твои родители.
- Ага.
Я отворачиваюсь к окну. Мамаша вынимает из сумки журнал "Работница" и начинает
читать. Я рассматриваю ее: все лицо - в морщинах, скоро будет старая, как мамаша
Йогана. Батька ее совсем задрал, но выгнать она его не выгонит, хоть и живут как
кот с собакой.
Девятого мая - Радуница. Мамаша с батькой поехали в деревню - к бабе на могилу.
Звали меня, но я не захотел. Я был пару раз на кладбище на Радуницу - ненавижу.
Сидят на могилах со жратвой и бухлом, как будто больше выпить негде.
Выхожу погулять. На остановке на Рабочем - никого. Около магазина трется Батон -
само собой, уже датый.
Подхожу, здороваюсь.
- Привет.
- Привет, Бурый.
- Что, капусту трясешь?
- Да не, так просто. Жду - может, кто придет со своих пацанов, а то скучно
одному. Вот ты подвалил - и заебись.
Из магазина выходит дед с медалями на пиджаке. Он весь сухой, сморщенный, пиджак
висит на нем, как на вешалке. В сетке - батон и две бутылки молока.
- Вот спросить у тебя - чего ты ругаешься? - говорит он Батону.
- Что?
- И не стыдно ему - стоит на улице, около магазина, и матерится, как сапожник
какой. Да еще в такой день, в праздник.
- Бурый, ты понял, что он хочет?
- Не-а.
- Мы воевали, кровь за них проливали, еб твою господа бога мать. А что
получилось? Бардак и блядство.
- Сам ругаешься, а мне что - нельзя?
- А как еще с вами говорить? Вы - паразиты, блядь. Думаешь, я тебя не вижу
здесь, около магазина, - как ты к людям пристаешь, по пятнадцать копеек просишь?
Думаешь, не вижу, как ты пьяный ходишь по Рабочему? Учиться не хотят, работать
тоже, лишь бы только выпить.
- Хватит мне морали читать. Вали лучше от сюда со своими орденами. Дед машет
рукой и уходит в переулок. Мы с Батоном курим и смотрим, как подъезжают на
машинах к магазину деревенские, грузят в багажник булки хлеба и батоны -
запасаются для кладбища. Я спрашиваю Батона:
- Салют смотреть пойдешь?
- Не знаю. Может, пойду, а может, и нет.
Идем с ним ко мне - родоки приедут ночью, а до этого хата свободна. Я включаю
телевизор. По первой программе - кино про войну, по второй - тоже. Батон ложится
на диван и вырубается.
Я захожу в туалет и от нечего делать дрочу - представляю себе одну бабу с
девятого. Я ее видел пару раз в городе с пацаном с ДОКа. ДОК - свой район,
Рабочий с ним дружит - только с ним, больше ни с кем. Спускаю, вытираю плитки
туалетной бумагой и выхожу.
Батон просыпается. Мы с ним жрем на кухне остатки котлет с черствым хлебом,
запиваем морсом из варенья. Родоки оставили мне десятку, чтоб сходил в
магазин, - половину можно пропить. У Батона - рубля два мелочью. Как раз хватит
на пузырь чернила на точке в моем подъезде. Батон идет за чернилом, я - в
продовольственный.
В магазине беру кровяной колбасы, батон, булку черного хлеба и поллитровую банку
сметаны. Прихожу домой - Батон, гад, уже распечатал пузырь и выпил стакан.
- Что ты меня не подождал?
- Аи, ну... Я, это, подумал... Короче, хули так сидеть? Надо вмазать.
Добиваем пузырь, заедаем кровянкой с хлебом. Чернило уходит за пять минут.
- Хорошо, но мало, - говорит Батон. - Надо еще. Сколько у тебя осталось бабок?
- Ерунда - рубль с копейками.
- Пошли хоть пива...
- Пошли.
В "стеклянном" берем по бутылке "Мартовского". Мы становимся около ларька с
мороженым и медленно сосем пиво. По улице мимо нас идет Наташа Гу-Гу со своей
сумкой - рот разинут, голова набок.
Допиваем пиво, кидаем бутылки под куст. Я спрашиваю:
- Ну что, поедем в город салют смотреть?
- А что, будет салют?
- Ага.
- Откуда ты знаешь?
- В газете писали.
- Ты еще газеты читаешь, бля.
- Ну что, едешь или нет?
- А во сколько он?
- В десять. Как раз - пока доедем, туда-сюда.
Мы идем на остановку, садимся на троллейбус.
Народу - море. Все прутся в город смотреть салют: пацаны, бабы, малые со своими
родоками.
Голова Батона мотается - он сейчас заснет. Я трясу его за плечи.
- Э, что такое?
- Ничего. Не спи - замерзнешь.
Выходим на площади Орджоникидзе. Я спра шиваю Батона:
- Ну что, на Советскую?
- Мне все равно - можем на Советскую, можем еще куда. А бабы там будут?
- Будут, не боись. Время еще есть - давай пройдемся по Первомайской. Может, кого
и за цепим.
Идем по "рентгену". Батон, можно сказать, в норме - почти не шатается. Народу -
не протолкнуться. Много нормальных баб. Я прикидываю, к кому подойти.
На скамейке около "Дуньки" - двое малолеток, лет по пятнадцать.
- Давай подвалим, - предлагаю я.
- Ну, давай.
Подходим, я говорю:
- Девушки, здравствуйте. А можно с вами по знакомиться?
Одна - высокая, толстая, некрасивая, а вторая - ничего: маленькая, черненькая, с
короткой стрижкой. Обе в мини-юбках и черных колготках.
- А у вас сигареты есть? - спрашивает малая.
- Есть.
Батон вытаскивает пачку "Космоса" - там только три сигаретины, но это ерунда: у
меня еще есть "Астра".
- Пошлите тогда во двор покурим.
Идем во двор пятиэтажки, где магазин "Могилевчанка". Там - никого: ни старух, ни
малых. Все, наверно, смотрят салют. Им и переться никуда не надо - все видно из
окна.
- А вы почему не на Советской? - спрашиваю я.
Малая кривит мордочку.
- Мы уже были. Там такая толпень - не протиснуться. Нам вообще этот салют по
барабану. Мы его в том году видели, а сейчас так просто вышли - погулять.
Садимся на скамейку у подъезда. Батон дает бабам по сигарете и берет последнюю
сам. Я достаю себе "астрину". Закуриваем. Я спрашиваю у баб:
- Как вас хоть зовут?
- Я Оля, а это Лена, - говорит малая. - А вас?
- Сергей.
- Саша.
- А с какого вы района?
- С Рабочего. А вы?
- Мы с разных. Ленка на Мир-1 живет, а я на Юбилейном. Мы до четвертого класса в
одном подъезде жили, потом Ленка переехала - квартиру получили.
Во дворе тихо, а на той стороне дома, на Первомайской, ходит бухой народ. Все
орут и хохочут.
Батон закрывает глаза. Я резко трясу его за плечо. Он смотрит на свою сигарету,
затягивается.
Малая глядит на часы. Толстая сидит с чугунной мордой, типа, вообще не при
делах.
Ба-бах! Начинается салют. Мы задираем головы. В небе рассыпаются огни. Глухо
бабахают выстрелы. Еще, еще, еще. Потом много-много огней - и все. Конец.
- Классно было, лучше чем в том году, да? - говорит малая.
- Да, красиво, - отвечает толстая. - Ну, нам пора по домам. Спасибо за сигареты.
- Куда вы так спешите? - говорю я. - Посидели бы еще.
- Твой друг сейчас отключится.
- Не, с ним все нормально. Это он так. - Я опять трясу Батона, он открывает
глаза. - Да вайте мы вас хоть проводим.
- Нет, не надо, - говорит малая.
- Что ты ломаешься? Давай провожу. А он подругу твою проводит.
Толстая трясет башкой и говорит:
- Не надо меня провожать.
- Ну, как хочешь.
Вчетвером выходим к "Дуньке". Народ прет с Советской прямо по середине
Первомайской. Я спрашиваю:
- Ну что, ты домой, Батон?
- Ага.
- Ладно, давай. Только не попадись ментам, а то запрут в вытрезвитель.
Бабы хохочут. Батон, шатаясь, идет в сторону площади Орджоникидзе.
Мы втроем доходим до ГУМа, там толстая поворачивает на Мир-1, а мы с малой - к
Дому советов.
Она спрашивает:
- Ты в школе учишься или в училе?
- В школе.
- А в каком классе?
- В десятом. А ты?
- В седьмом. Хорошо тебе - школу заканчиваешь. А мне еще три года. Как это
вытерпеть?
- Ага.
- А они тебя хоть раз засекли?
- Не-а.
Мы встаем и идем к пятиэтажке.
- Вот здесь я живу, - говорит Олька.
Около дома - беседка, в ней пацаны поют под гитару "Опять тревогу".
- Который твой подъезд?
- Вон тот.
- Я зайду с тобой?
- Не надо.
- Почему?
- Не надо - и все.
- А телефон свой оставишь?
- Есть на чем записать?
- Не-а.
- Ладно, у меня есть. - Она достает из сумки блокнот и ручку, вырывает листик.
Пишет: "3-26-44".
- Ну пока.
- Пока.
Я прусь обратно к остановке. Навстречу - пацаны с бабами и без баб, но никто не
залупается: все бухие и добрые.
На остановке - никого. Жду. Автобуса нет минут пятнадцать. Видно, уже и не
будет.
Иду пешком. Последний раз шел вот так через весь город тем летом, когда ходил с
Ленкой.
Моргают желтые светофоры. В домах светятся окна, но мало. Машин тоже почти нет,
тем более прохожих. Один только я иду по городу, и все мне до жопы.
Сегодня хоронят цыганского барона - того, которому мы с мужиком отнесли ящик той
осенью. Его пописали на День Победы. Пришли двое мужиков - поздно, часов в
двенадцать. Он открыл, вышел во двор - поговорить. Один раза три всадил ему нож
в живот - цыгану капут. Мужиков никто не видел, и за что пописали - тоже не
знают. Может, насчет фарцовки какие дела. Пацаны говорили, что он фарцевал, но
точно никто не знает: цыгане хитрожопые, никогда правды не скажут.
На Рабочем цыган мало, есть еще в сто сорок шестом доме - и все. Сам такой
здоровый, толстый, его баба и пацан, меня на пару лет младше, в двадцать восьмой
школе учится. Зато на похороны понаехало их, наверно, со всей республики. Таких
похорон в Могилеве еще не было: машин, может, сорок или пятьдесят, и ни одного
"Москвича" или, тем более, "Запорожца". В основном, "шестерки" и "пятерки".
Заняли всю улицу, гудят, сигналят. Когда секретарь обкома разбился на своей
"Чайке", и то машин было меньше.
Базарим на остановке с Йоганом. Он мне втирает:
- Цыгана за бабки кокнули. Он был должен много денег. Взял - и не отдал.
- Не верю, такого не может быть. Зачем его тогда было писать? Сейчас он уже
точно не отдаст.
- Может, они не хотели насмерть. Может, так, попугать.
- Ну, попугали. Теперь цыгане их найдут, и все, пиздец им.
- Ни хера они им не сделают - никто не знает, кто это был.
Подходит пьяный Батон. Здороваемся.
- Пацаны, бухалово есть? Или бабки?
- Ты ничего другого не знаешь - только бухать.
- Ну а хули? - Батон лыбится.
Рядом стоит малый - класс шестой.
- Малый, я обосцался. Ты у меня отсосешь? - спрашивает Батон.
Малый убегает. Мы ржем. Я беру у Йогана две копейки и иду звонить малой. Она
дома.
- Привет, это Сергей. Мы на салюте познакомились. Помнишь?
- А, привет.
- Ну как дела?
- Так, нормально.
- Чем занимаешься.
- Ничем особо.
- Может, встретимся сегодня, а?
- Нет, сегодня не могу.
- А завтра?
- Давай.
- Во сколько и где?
- Давай на остановке на площади Ленина, где мы на "одиннадцатый" садились. В
семь.
- Хорошо.
- Пока.
- Пока.
Олька приходит вся накрашенная, как на салюте, и в тех самых шмотках - миниюбка,
черные колготки и зеленая кофта. Опаздывает на десять минут.
- Привет.
- Ну привет.
- Как дела?
- Как сажа бела. В смысле, это... заебись.
- Ты что, выпила?
- А тебе что? Ты что, мой папа?
- Так просто.
- Просто - бесхвосто.
- Ладно, куда пойдем?
- Не знаю. Ты пригласил - ты и веди куда-нибудь. Что мы тут будем стоять!
Она не говорит, а орет на всю улицу, и все на нее смотрят.
- Ну, пошли тогда в "Пингвин".
- Пошли.
Идем по Пионерской. Олька машет руками во все стороны, громко поет "Белые розы",
потом спрашивает:
- Ты "Ласковый май" любишь?
- Не очень.
- А я обожаю. Просто тащусь от Юры Шатунова.
- Скоро они в Могилев приедут, будут на "Спартаке".
- А ты откуда знаешь?
- Пацаны говорили.
- Я пойду. Обязательно пойду. У меня все семь альбомов "Ласкового" есть на
кассетах.
- Их всего столько нет.
- Неправда, есть.
- А я говорю - нету.
- А я говорю - есть.
- Ладно, хоть семь, хоть тридцать семь, - мне какая разница? Расскажи лучше, с
кем ты так на бухалась?
- А тебе какое дело?
- Нет, ну просто.
- Так, выпили с подругой по пять капель. У нее мамаша из Польши приехала, ликера
привезла. Вкусный такой, вишневый.
- Не, я такое не пью. Говно все это. От ликеров только голова потом болит. Вот
водочки - это я понимаю.
- Пошли назад, - говорит Олька. - Я что-то не хочу в "Пингвин".
- Почему? Тут два шага осталось.
- Ну, не хочу, и все. Пошли назад.
- Ну пошли.
Я достаю сигареты.
- Курить будешь?
- Да. Только давай где-нибудь сядем во дворе, чтобы никто не видел.
- Тебе что, не все равно, если увидят?
- Нет, представь себе, не все равно.
Заходим во двор, садимся на скамейку спиной к улице. Я подкуриваю Ольке и себе,
потом кладу ей руку на плечи. Она отодвигается.
- Что такое?
- Ничего. Руку убери.
- А что я такого сделал?
- Ничего.
- Нет, ну что я такое сделал?
Олька выкидывает сигарету - потянула всего раза два или три.
- Что ты до меня доколупался? - Она начинает орать. - Что тебе надо?! Пошел ты
на хуй, понял?! Нет, ты понял? Пошел не хуй, ясно? Не лезь ко мне! Уходи отсюда.
Она плачет.
- Что такое?
Олька ничего не говорит, только хныкает. Я придвигаюсь, обнимаю ее. Она кладет
голову мне на плечо.
- Ну что такое? Успокойся ты.
Она отодвигается.
- Дай еще сигарету.
Я подкуриваю и даю ей. Она вся красная, некрасивая от плача. Тушь растеклась
щекам, сигарета в пальцах трясется.
- Ты мне объяснишь, что случилось?
- Нет.
Мы докуриваем, выбрасываем бычки, поднимаемся и идем к площади Ленина. Она
молчит, я тоже. Такая малая, а уже психованная дура.
Доходим до остановки. Надо и мне послать ее на хуй, но я говорю:
- Давай еще встретимся. В пятницу, а?
- Ну давай. Опять на этой остановке, в семь, да?
- Ага. Может, поехать с тобой до Юбилейного?
- Не надо.
- Ну, я пошел.
- Пока.
Сегодня большой сбор - пацаны со всех районов будут стелить вьетнамцев. Я не
ходил на сборы уже, может, полгода - сейчас за Рабочий лазят одни малолетки,
восьмой-девятый класс. А на вьетнамцев пойду - эти козлы стали много на себя
брать. Раз приехали к нам, то сидите тихо. А то мало того что все в магазинах
разбирают, из-за них ничего не купишь, так еще стали на пацанов за-лупаться на
Луполове - около своих общаг. Может, конечно, пацаны и сами на них первые
полезли по пьяни, но все равно - что это за дело: на своем районе ни за что
получить, да еще от вьетнамцев?
Луполовские пацаны сказали своим "основным", и те пустили по городу базар, что
будет сбор на вьетнамцев, чтоб со всех районов приезжали их мочить.
Со мной с Рабочего едут еще три малых с восьмого класса - сходили пару раз в
"трест", теперь хотят зарисоваться.
На остановке на Луполово уже целая толпа - большинство луполовские пацаны, но
есть и с других районов.
Идем к общаге. Во дворе на скамейке курят два вьетнамца. Луполовские "основные"
хватают их, стягивают со скамеек, остальные налетают и гасят ногами. Я не лезу -
там и без меня народу хватит.
Другие вьетнамцы смотрят из окон, галдят по-своему, выбегают на улицу. Мы
встречаем их около входа. Я бью одному прямого, он падает. Налетают малые и
молотят его ногами по ребрам и в живот.
Вьетнамцы сосцали, больше не выскакивают.
Мы орем:
- Едьте на хуй в свой Вьетнам! Вон из Могилева!
Вдруг сзади подваливает целая толпа вьетнамцев с колами. Видно, с другой общаги.
Начинается мочилово, но мы в жопе: у нас колов нет, эти суки давят. Все малые,
худые, а колами махают - не надо баловаться.
Мы рвем когти. Они - за нами, орут по-своему. Народ на улице охеревает: человек
сто или больше пацанов убегают от вьетнамцев с колами.
Они отстают, мы разбегаемся кто куда. Где рабочинские малолетки - не знаю.
Сажусь на троллейбус и еду домой один.
После первого урока все классы с восьмого по десятый загоняют в актовый зал. На
сцену вылазит директор.
- Нам только что позвонили из гороно, рассказали, что вчера группа хулиганов
старшего школьного возраста напала на вьетнамских рабочих возле общежития на
проспекте Пушкина. Ну разве это не безобразие? Эти люди приехали за тысячи
километров, чтобы работать у нас на заводах, на стройках - везде, где не хватает
рабочих рук, а какие-то, извините, сопляки, продемонстрировали им такое вот
"гостеприимство". Я не знаю, был ли там кто-либо из вас, ребята. Надеюсь, что
нет. Но, в любом случае, хотел бы вас предупредить о недопустимости подобного
поведения. Эти подонки позорят наш город, позорят нашу страну. Но должен
заметить, что наши вьетнамские друзья смогли дать достойный отпор хулиганам.
Среди них много взрослых, опытных людей, в том числе тех, кто был в армии,
воевал за независимость против американцев. И если они проломили некоторым
молодчикам черепа, то я считаю, что это справедливо.
Наши бабы поглядывают на меня. В классе я, само собой, никому не говорил, что
ездил, но они знают, что со всего класса только я хожу за район. Я делаю
чугунную морду - типа, не знаю, о чем вообще базар.
Сидим с Олькой на скамейке в ее дворе. Сегодня она трезвая и не выделывается,
как тогда. Мы сходили в "Пингвин", поели мороженого с сиропом и шоколадом,
потаскались по улице, потом курили на скамейке у фонтанов. После этого пришли в
ее двор и сидим уже, может, часа два или три.
Я спрашиваю:
- А у тебя тогда назавтра голова болела? Ну, после ликера?
- Ага, болела. - Олька улыбается. - Я вообще редко пью, только если ликер или
шампанское - но чтоб сладкое или полусладкое, не сухое. Водку ненавижу. Раз
пацаны дали попробовать, давно еще, в пятом классе, - ы-ы-ы, гадость.
Я обнимаю ее за плечи. Она не реагирует. Сидит, ковыряет туфлей землю. Я лезу к
ее губам, она отворачивается.
- Что такое?
- Ничего. Дай лучше сигарету.
Я даю ей "космосину", она подкуривает моей зажигалкой, выпускает дым, смотрит на
деревья. Потом тянет еще и достает сигарету изо рта. Я тяну к ней губы. Она не
упирается, сама сует язык мне в рот. От нее пахнет помадой, сигаретой и
апельсиновой жвачкой. Сосаться не умеет, но старается.
Смотрю на часы - без пяти час ночи. Я говорю:
- Час ночи - троллейбусы не ходят. Опять придется пешком.
- Если хочешь, спи у меня. Мамы нет, она у подруги сегодня ночует, а папе все
равно. Пошли, если только не будешь ко мне лезть.
- Не буду, не бойся.
Поднимаемся на третий, она отмыкает квартиру. В прихожей темно.
- Проходи туда - это моя комната.
На ощупь открываю дверь, захожу. Олька - за мной, включает свет.
Письменный стол, две кровати, шкаф.
- А чья втор
...Закладка в соц.сетях
